Liquid Light on Ashes

Над бескрайним Изумрудным Морем, что простиралось вдоль границ и заполняло собой добрые восемьдесят процентов мира, парили белоснежные птицы-альбатросы. Словно живой снег, которого эти берега отроду не ведали, они бесшумно кружили под ослепительным солнцем, едва касаясь лапками бирюзовой глади. Солнце светило ярко, словно небесный маяк, в котором, впрочем, не было нужды — с высоты драконьего полета открывался вид на всю землю. Оно висело прямо над линией горизонта, рассылая по водной глади миллионы золотых бликов, которые нарушали лишь птичьи стаи да шаловливый, почти одушевленный ветерок. Он трепетал крыльями чаек, настойчиво пытаясь проникнуть в морские тайны, будто живое существо. А может, так оно и было — просто где-то на побережье молодые сильфэльфы упражнялись в воздушной магии, не рассчитав собственных сил. Возможно, они стояли сейчас на песчаном утесе, почти невесомые, с бледной кожей и струящимися волосами цвета лунного света с серебристо-синим отливом, не боясь солнца, а словно сливаясь с его сиянием. Тишину и умиротворение, царившие в небе, внезапно разорвали два звука: резкий свист рассекаемого воздуха и радостный, ликующий крик. Огромное существо, покрытое чешуей, что отражала солнечный свет, словно черный обсидиан, с четырьмя мощными когтистыми лапами и кожистыми перепончатыми крыльями, пронзило облака, до этого мирно плывшие по своим небесным делам. Дракон. Со стороны он мог показаться обычным, но каждый из этих грозных зверей был уникален. Ни один наездник в жизни не спутает своего товарища с другим. У одного глаза чуть шире и выразительнее, у другого рога закручены в причудливую корону. У одних крылья изящнее и острее, идеальные для скорости, у других — массивные и сильные, созданные для грубой мощи, но неповоротливые на виражах. Дракон по имени Хан был гордостью Ли Минхо. Наследному принцу Аэтельгарда не раз нашептывали, что стоит провести призыв повторно, ибо его дракон был… нестандартным. Большинство воздушных атак на империю Сильванус наездники Аэтельгарда совершали под покровом ночи именно из-за угольно-черного цвета своих драконов. Эти чудовищные тени были практически невидимы в темноте, а в разгар грозы и вовсе могли ненадолго разрывать ткань пространства, исчезая и появляясь в самых неожиданных местах. Но дракон, откликнувшийся на зов Минхо, оказался особенным. Вдоль его хребта и на кончике хвоста горели яркие белые отметины, будто кто-то провел по ночному небу кистью, полной лунной краски. Кончики его ушей также сияли белизной. Но главной диковинкой была гетерохромия, никогда ранее не встречавшаяся у драконов. Один его глаз был фиолетовым, глубоким и загадочным, как у большинства сородичей. Лишь у немногих глаза были цвета ледниковой лазури. Второй же глаз сиял теплым золотисто-желтым цветом, словно жидкий мед. Однако принц был непреклонен. Он с гордостью называл своего дракона ласковым прозвищем «Хани» — не только намекая на медовый глаз, но и от слова «Хан», что означало «Первый и Единственный». Сейчас Минхо нёсся со своим другом, своей семьей, самым родным существом над бескрайними водными просторами. Дракон пикировал, и принц, смеясь, протягивал руку, касаясь прохладной пены. Хани обожал воду, в отличие от своего наездника, поэтому Минхо разрешал ему эти шалости во время их редких прогулок, и сам невольно заражался его радостью. Их сознание, мысли, чувства и эмоции были единым целым. Счастлив дракон — счастлив и Минхо. Если одному из них грозила опасность, второй, не раздумывая, бросался на выручку, чувствуя боль или страх через невидимую связь. Драконы стали тем прорывом, что склонил чашу весов в затяжной войне в пользу Аэтельгарда. Несмотря на то, что ритуал призыва был невероятно дорогим, а наездников во всей империи насчитывалось не более полутора сотен, одно такое чудище, извергающее молнии и пламя, стоило целой армии. Сила определенно была на стороне Аэтельгарда. Драконы, доблестные воины и помощь других народов, нашедших здесь приют, сулили скорую победу. Однако империя Сильванус, занявшая самые плодородные и защищенные земли, обладала несметными ресурсами, контролировала ключевые торговые пути и имела стабильную, процветающую экономику. Животные сущности эльфов не давали решающего преимущества ни одной из сторон. Хотя Сильванус и не признавал животное начало, отказываясь от сожительства с другими расами и почитая эльфов высшими существами, они не могли полностью отречься от связи с природой, бывшей источником их силы. Но, отрицая звериную сущность как основу сознания, они сливались с ней гораздо слабее, чем эльфы Аэтельгарда, что в иных ситуациях даже помогало им — ведь дикая природа зверя могла быть агрессивной и непредсказуемой. Аэтельгард всегда признавал грубую силу, но никогда не отрицал ценность и важность королевской крови. Однако с тех пор, как трон унаследовал нынешний Император, Ок Текен, альфа-аурельф с сияющей золотистой кожей и пронзительными сапфировыми глазами, в обществе начались брожения и споры, что отнюдь не способствовало победе в войне. Проблема заключалась в его супруге — омеге-игнисэльфе Ли Чунхо, выходце из знатного рода, истинном императоре-консорте, чьи черные волосы отливали алым огнем, а глаза пылали, как тлеющие угли. От их союза на свет появилось трое детей: два омеги и бета. Для государства, ценящего как силу, так и чистоту крови правящей династии, это был настоящий диссонанс. Кровь наследников была безупречна, но… омеги? И бета? Младший, Ли Сынмин, являлся бетой. Он был живой копией своего папы-игнисэльфа: те же черные волосы с алым отливом, те же пламенеющие глаза, в которых, впрочем, мерцали сапфировые искры — наследие отца. Его внутренним животным был огненный лис, точь-в-точь как у Чунхо. Средний, Ли Феликс, был омегой и полной противоположностью — он пошел в отца. Его называли идеалом аурельфа: сияющая золотистая кожа, волосы цвета спелой пшеницы и бездонные сапфировые глаза. Он не просто напоминал солнце — он был им, спустившимся с небес. Его внутренним зверем был Аурелион, тигр света — белоснежный зверь с голубыми, как небо, глазами, тотем императорского рода. Однако Феликс не был воином; его стихией были дипломатия, переговоры и советы, поэтому его внутренний зверь в размерах и мощи уступал зверю старшего брата и в спокойные минуты мог сойти за упитанного, ленивого котенка. Наконец, старший сын — Ли Минхо. Еще в детстве, когда знать, не поверившая, что у Императора мог родиться омега-наследник, выкрала его, устроив заговор, мальчик осознал простую истину: выживает сильнейший. И он был не против. Хотя все государство знало о его природе, он тщательно скрывал свой запах и никогда не говорил о своей принадлежности. С детства он был холоден, язвителен и нелюдим. Его стихией были книги, учеба и, что важнее всего, боевые искусства. Стрельба из лука, фехтование, метание ножей, рукопашный бой и, конечно, драконы — всё это стало неотъемлемой частью его жизни, хоть его об этом и не просили. Сынмин и Феликс проводили больше времени с папой, понимая, что в обществе, где правят сильнейшие, у них мало шансов на трон. Чунхо же часто пытался отвлечь Минхо, отправляя его заниматься «омежьими» делами, но сын неизменно отказывался. Сейчас Минхо двадцать один, и ни один альфа не посмеет усомниться в его праве на престол. Потому что Минхо был бойцом. Искусным стратегом, отличным солдатом и одним из лучших наездников Аэтельгарда. Наследный принц был умен, однако часто его прямая и резкая речь резала слух, и тут ему на помощь приходил шестнадцатилетний Феликс, смягчая и облачая мысли брата в изящные дипломатические формы. Сынмину было всего пятнадцать, и он не обладал физической силой, но его ум был остер как бритва, и он также помогал отцу и Минхо на совещаниях. Так и работал этот братский тандем: Минхо — железная воля, Феликс — золотое сердце, а Сынмин — острый ум. Народ знал это. Государственные должности для младших были определены, и Текен, глядя на Минхо, не мог не гордиться сыном, хоть сердце и сжимала грусть. Император вспоминал, как маленький Минхо обожал танцевать, каким он был изящным и грациозным, помнил его тонкий, мелодичный голосок, совсем не подходящий для воина. А потом он поднимал взгляд на того, в кого превратился его сын. Омега был невероятно красив, словно изваянный из мрамора бог, строен и обманчиво хрупок. Его голос и сейчас лился, как сладкий перезвон ручья, создавая ложное впечатление. Но стоило Минхо открыть рот на военном совете или появиться на поле боя, он превращался в холодный, рациональный лед, не знающий пощады. Он был ангелом смерти, танцующим в небе на спине Хани или ведущим свои войска к победе. Несмотря на юный возраст, в котором он впервые ступил на поле боя, Минхо стал одним из самых молодых полководцев в истории и одержал множество побед, доказав свой блестящий стратегический и военный талант. Однако сердце императора сжималось не из-за этого. Его старший сын не был готов. Не был готов к миру. Несмотря на военное превосходство, ресурсы и экономика Аэтельгарда были на исходе, в то время как Сильванус, хоть и терял людей, лишь расцветал. Население вражеской империи сократилось вдесятеро, ресурсов было много, но добывать их было некому. Какой смысл в войне, если некого будет защищать и не для кого править? Это и привело к договору, который тайно заключили правители. К браку. Политическому браку. Текен долго говорил об этом с Чунхо, любовью всей своей жизни и лучшим советником. Оба они понимали, что их Минхо, их нежный мальчик, выковавший из себя идеального, смертоносного правителя, чтобы никого не подвести, совсем не готов выйти замуж за сына заклятого врага. Наследного принца Сильвануса. Альфу. Он всю жизнь боролся, ломал альф, доказывая свое право, чтобы в итоге отдать свою власть, свое имя одному из них и… родить наследника, который окончательно объединит государства? Нет! Этого не может быть! Но выбора не было. Феликс и Сынмин не были прямыми наследниками. К тому же, Феликс уже нашел своего истинного альфу — Хван Хенджина, друга Минхо и командира наездников в отсутствие старшего Ли. Помимо очевидной любви между ними, Хенджин был прекрасной партией. Будучи могущественным глиммерэльфом с бледной кожей и глазами, меняющими цвет в зависимости от настроения и магии, его внутренним животным был белый мифический змей Уроборос, чья сила заключалась в контроле и чтении мыслей и эмоций. Он был наследником одного из древнейших родов, контролировавших горные территории и добычу драгоценных камней. Сынмин же был бетой и не мог дать наследника, не говоря уже о том, что он не являлся наследным принцем. Минхо, в отличие от братьев, подходил идеально. Омега, который является наследником престола. Но это никогда не приносило ему радости. Только тяжесть. Только ответственность. Только бесконечную необходимость доказывать своё право на трон тем, кто ждал его падения. Сейчас, в вышине, над бескрайним Изумрудным Морем, эта тяжесть почти не чувствовалась. Ветер, свистящий в ушах, и мощные взмахи драконьих крыльев — вот что имело значение. Всё остальное могло подождать. Наслаждаясь законным отдыхом в полете с Хани, Минхо вдруг почувствовал знакомое, но всегда нежеланное присутствие в своем сознании. «Ваше Высочество, соблаговолите переместить свою царственную персону во дворец. Его Величество Император жаждет видеть вас и ваших братьев незамедлительно» — прозвучал в голове ироничный мысленный голос Хенджина. «Ненавижу, когда ты лезешь ко мне в голову без спроса, Хван Хенджин. Немедленно убирайся!» — мысленно рявкнул Минхо, сжимая в раздражении поводья. «Поверь, мне это удовольствия тоже не доставляет. Знаешь поговорку про скелеты в шкафу? Так вот твое сознание — это не шкаф, это полноценный некрополь павших в самой жестокой битве. Твоя аура буквально выжигает мне извилины. Даже Ури весь сжался в тугой клубок» — парировал глиммерэльф. «Заткнись и жди. Мой Суни тоже не в восторге от твоего червя». «Ты серьезно сейчас назвал Аурелиона, тигра света, «Суни»? Я шестнадцать лет пытаюсь в это поверить!» «Брысь, хладнокровный!» — оборвал ментальную связь Минхо, с силой натянув уздечку. Хани, чувствуя резкую смену настроения хозяина, глухо взрычал и развернулся, слушаясь мысленного приказа. Дорога домой была уже не так приятна. Минхо резко повел дракона вверх, набирая высоту. Ветер свистел в ушах, заставляя глаза слезиться. Под ними проносилось Изумрудное Море, его бирюзовая гладь сменялась золотистой полосой пляжей, за которыми простирались бескрайние Изумрудные Леса Аэтельгарда — море гигантских деревьев с серебристой листвой, шелестевшей под крыльями Хани. Они летели так быстро, что лес сливался в сплошной зеленый ковер. Затем появились Дымчатые Горы, их заснеженные пики, казалось, царапали брюхо дракону. Минхо, не сбавляя хода, ловко лавировал между скалистыми выступами, чувствуя, как мышцы Хани напрягаются и играют под ним в идеальном согласии. Единственное, что требовалось принцу — легкий наклон корпуса или едва заметное движение поводья, чтобы могучий зверь менял направление, повинуясь воле наездника. Вот и столица, сияющий белый город Лумениль, раскинувшийся на склонах. Хани, не сбавляя скорости, понесся к самой высокой башне Императорского дворца, где на специальной площадке было устроено его гнездо. Дракон, с грохотом зацепившись когтями за посадочные камни, плавно приземлился. Минхо, не дожидаясь, пока слуги подбегут с упряжью, ловко соскользнул с его спины и сам принялся расстегивать ремни и пряжки, его пальцы, привыкшие к оружию, быстро справлялись с застежками. Он бросил упряжь в руки подбежавшим смотрителям и, не оглядываясь, ринулся вглубь дворца. Его путь лежал через Внутренние Сады — место невероятной красоты, куда допускались лишь члены императорской семьи. Здесь цвели вечные сакуры, лепестки которых мягко кружились в воздухе, подобно розовому снегу. Искусственные реки и озера, наполненные хрустально-чистой водой, в которой плавали разноцветные кои, блестели в лучах заходящего солнца. Воздух был густ и сладок от аромата экзотических цветов. Но Минхо, обычно находивший здесь утешение, сейчас ничего не замечал. Он мчался по мраморным мостикам и выложенным узорной плиткой дорожкам, его плащ развевался за ним словно черные крылья его дракона. Войдя во дворец, он прошел через Галерею Предков, где со стен смотрели портреты прошлых правителей, затем — через Белый Зал с его ажурными сводами и фонтаном из жидкого серебра, миновал Библиотеку Тишины, где хранились древние свитки. Наконец, он достиг дверей Малого Зала Аудиенций — места для самых доверительных и секретных семейных советов. Двери из полированного эбенового дерева, инкрустированные сапфирами, отворились перед ним. — Ну наконец-то! — воскликнул Чунхо, его пламенеющие глаза с беспокойством сканировали лицо старшего сына. — Сынок, почему так долго? Ты опять летал за пределы границы!? — Нет, пап, — Минхо снял перчатки, его голос прозвучал устало и отрешенно. — Мы просто летали над морем. Хани наловил рыбы. Ты же знаешь, как он это обожает. — Итак, вы закончили? Я могу начать? — Текен прокашлялся, и в его сапфировых глазах застыла непроницаемая маска императора, но где-то в глубине таилась тень. Чунхо, Минхо, Феликс и Сынмин разом замолчали, переглянулись и устремили взоры на главу семьи. — Конечно, Ваше Императорское Величество, — как один, они склонились в почтительном поклоне. — Мы заключили предварительный договор о мире с Империей Сильванус, — Текен произнес это ровно и четко, как приговор. — Что?! — Минхо резко вскочил, его лицо побелело. Стол, за которым он сидел, с грохотом отъехал назад. — Но, отец! Мы одерживаем победу! Я смог расширить границы! Победа была бы за нами! Как ты мог пойти на это?! — Мино, котенок мой, успокойся, — Чунхо мягко положил руку на его локоть, но Минхо рванулся, сбрасывая прикосновение. — Нет! Я не желаю это слушать! Какая причина? Вы, Ваше Величество, лично говорили, что мы победим, и это станет окончательным доказательством моей состоятельности как правителя! И что теперь?! Я крайне сомневаюсь, что они выдвинули сколь-либо выгодные для нас условия! Феликс и Сынмин сидели, затаив дыхание, мудро не вмешиваясь. Они лишь переглядывались, в их глазах читалась тревога и полное понимание грядущего. — Минхо, успокойся! Не так должен вести себя омега, готовящийся к свадьбе и будущий правитель! — голос Текена прозвучал громче, с металлической ноткой приказа. Словно от пощечины, Минхо отшатнулся. Воздух вырвался из его легких с шипящим звуком. Он похолодел всем телом. — Что…? — это был даже не вопрос, а выдох полного краха. Свадьба? Мысли понеслись вихрем, темные и горькие. Альфа. Он должен выйти замуж за альфу. С детства он их ненавидел, презирал всей душой. Эти твари, которые смотрели на него свысока, которые смеялись над его «омежьей» природой, которые вели себя как примитивные животные, полагающиеся лишь на грубую силу и инстинкты. Это они, альфы из знатных родов, похитили его в детстве, пытаясь сломать, доказать, что его место не на троне, а в гинекее. Это они называли его «недостойным», «слабым», «ошибкой природы». Они не видели в нем личность, правителя, воина — только омегу, объект для обладания или унижения. Они презирали его ум, его волю, его победы, списывая все на «удачу» или «происки отца». И теперь он должен отдать свою свободу, свое имя, свое тело одному из них? Связать жизнь с существом, которое будет видеть в нем не равного партнера, не императора, а всего лишь супруга, обязанного подчиняться и рожать наследников? Эта мысль вызывала у него физическую тошноту. — Мирный договор, — холодно продолжил Текен, и его слова падали, как камни. — Ты выйдешь замуж за наследника империи Сильванус. Сразу после бракосочетания вы станете соправителями объединенных государств. А наследник, которого ты подаришь империи, окончательно скрепит этот союз. Это не обсуждается, Ли Минхо. По крайней мере, если ты все еще хочешь доказать мне, что чего-то стоишь и стать Ок Минхо. Светом империи. Ее смертоносным тигром. Последние слова прозвучали как насмешка. Доказать? А разве он еще не доказал? Став наездником, самым молодым полководцем, принимая мудрые решения, проливая кровь на поле боя, доказывая с каждым своим днем, что он сильнее, умнее, выносливее любого альфы? Что он в первую очередь не омега, а будущий император? Оказалось, нет. Все его усилия, вся выкованная им самим сталь его характера, ничего не значили перед холодной необходимостью политического брака. — Да, Ваше Императорское Величество, — его голос стал тихим, ледяным и абсолютно пустым. Он поклонился гораздо ниже, чем того требовал этикет, застыв в этом унизительном поклоне на мгновение, а затем, выпрямившись, стремительно вышел из зала, не глядя ни на кого. Он не пошел, он побежал. Его шаги гулко отдавались в мраморных коридорах. На ходу он натянул снятые перчатки, не застегивая их. Слуги и стража шарахались в стороны, пропуская несущегося принца. Он вылетел на посадочную площадку. Хани, почувствовавший бурю ярости, боли и отчаяния в их связи, уже был на краю гнезда, его крылья напряжены для полета. Минхо, не останавливаясь, с разбегу запрыгнул ему на спину, даже не потянувшись к упряжи. — Веди! — бросил он мысленный приказ, вцепившись пальцами в чешую на загривке дракона. Хани, не раздумывая, ринулся вниз с площадки, и лишь через секунду, уже в падении, мощно взмахнул крыльями, взмывая в залитое багрянцем заката небо. Они летели не просто быстро, они летели, как стрела, выпущенная из лука. Минхо не отдавал команд. Дракон сам знал дорогу. В их едином сознании была одна цель — их Место. Мысли Минхо были хаосом из осколков боли и гнева. Он воин, а не муж. Он правитель, а не омега. Он должен вести за собой, а не идти на поводу. Он должен командовать, а не подчиняться. Как отец, зная все,через что он прошел, может требовать от него этого? «Доказать, что чего-то стоишь»… Разве он не сделал все, что было в его силах? Разве его шрамы, его победы, его бессонные ночи над картами сражений — не доказательство? Оказывается, его истинная ценность для империи не в этом. Она — в его теле, в его способности родить наследника, как бы он ни старался доказать обратное. Все, чего он добился, обесценилось в один миг. Все было бессмысленно. Вся его жизнь превратилась в шутку, усмешку, пощечину от судьбы и отца. Вскоре внизу показался маленький, скрытый от всех глаз рукав реки, впадавший в лесное озеро невероятной, почти неестественной лазурной чистоты. На его берегу росло одно-единственное, но огромное дерево сакуры, чьи ветви, усыпанные нежно-розовыми цветами, склонялись прямо к воде. Лунный свет, пробиваясь сквозь лепестки, создавал на земле причудливую мозаику из света и тени. Здесь было тихо, спокойно, и воздух был напоен магией этого места. Это было их с Хани убежище. Никто, даже Феликс и Сынмин, не знали о нем. Минхо нашел его в двенадцать лет, когда сбежал из дворца, задохнувшись от давления, ожиданий и насмешек. Хани плавно приземлился на мягкий мох, и Минхо сполз с его спины, без сил опустившись на землю под сенью сакуры. Это место обладало уникальным свойством — оно блокировало любые ментальные вторжения, благодаря сильвани, жившим поблизости. Никакой Хенджин не мог до него здесь добраться. Здесь он был в полной безопасности. Здесь он мог быть собой. И здесь хранился его самый большой секрет, о котором не знал никто. Танцы. Он так и не бросил их. В самые тяжелые моменты, когда маска холодного и расчетливого принца становилась невыносимо тяжела, он приходил сюда. И тогда, под луной и лепестками сакуры, Ли Минхо позволял себе быть слабым. Он танцевал. Танцевал так, как чувствовал — с болью, с тоской, с яростью, с грацией, которую намеренно изгнал из своих повседневных движений. Его тело, закаленное в боях, двигалось с невероятной пластикой, рассказывая в движении ту историю, которую он никогда и никому не мог поведать словами. Это был его единственный способ быть настоящим. И в этот вечер, под аккомпанемент шелеста листьев и тихого дыхания дракона, он снова начал танец — танец своего разбитого сердца и растоптанной гордости. *** После того как Минхо исчез за тяжелыми дверями, в Малом Зале Аудиенций воцарилась гробовая, давящая тишина. Воздух гудел от невысказанных слов и подавленных эмоций, словно после внезапно отгремевшей бури. Спустя несколько тягостных секунд, которые показались вечностью, Феликс, не в силах более выносить это молчание, сделал шаг вперед. Его сапфировые глаза, обычно сиявшие словно небо, дарящее спокойствие, были наполнены трепетной смесью преданности и страха. — Ваше Императорское Величество, — его голос, низкий, чистый и мелодичный, прозвучал почти неслышно, но в застывшей тишине каждое слово отозвалось гулким эхом. — Я осмеливаюсь просить прощения и ни в коей мере не выказываю непочтения к вашим решениям, но… — омега замолчал, чтобы перевести дух, и его тонкие пальцы бессознательно сжали складки шелкового одеяния. — Но… было ли это необходимо? Вы ведь знаете брата, он… — Довольно! — Голос Тэкена прорвал воздух, словно удар хлыста. Его брови, золотые и идеальные, грозно сошлись у переносицы, отбрасывая тень на глаза, в которых бушевала буря. — Мне хватило дерзких возражений этого несносного ребенка! Не желаю больше слышать ничего подобного. Вы оба услышали. Наследник Сильванус прибудет с делегацией через три дня. Вы встретите их на Горлуинском перевале, у самой границы, и оттуда с подобающими почестями доставите ко двору. — Слушаемся, Император, — как по команде, Сынмин и Феликс склонились в почтительном, отточенном поклоне, но Тэкен, не дав им выпрямиться, продолжил, и его голос смягчился на волю, обретая оттенок усталой озабоченности. — Это еще не всё. Проследите за Минхо. Он не должен наделать глупостей в порыве гнева. И передайте, — император сделал паузу, подбирая слова, — что ему необходимо лично отобрать пятерых лучших наездников для эскорта наших… будущих союзников. Теперь вы можете идти. — Будет исполнено, наш Император, — прозвучало хором. Не говоря ни слова, Феликс и Сынмин, словно тени, скользнули к дверям. Глухой щелчок тяжелого засова, прозвучавший как приговор, остался за их спинами. И в зале, оставшемся во власти отца, вновь повисло молчание... Теперь оно было иным — наэлектризованным и тяжким. Тэкен стоял, отвернувшись к высокому арочному окну, за которым простирался ночной Лумениль, но его взгляд был обращен внутрь себя. — Чунхо, хватит прожигать мне спину этим взглядом, — наконец, сдавленно проговорил он, не оборачиваясь. Плечи, обычно такие прямые и неуязвимые, под тяжестью короны и родительского долга слегка ссутулились. — Говори уже. Выскажи все, что у тебя накипело. Консорт медленно подошел к нему. Его пламенеющие глаза, казалось, метали настоящие искры в полумраке зала. — Тебе не следовало говорить ему этого, — голос Чунхо был тихим, ровным и оттого еще более осуждающим. В нем не было крика — лишь ледяная, обжигающая точность. — Ни одного из этих слов. — Чего именно? — Тэкен резко обернулся, сапфировый взгляд вспыхнул. — Того, что через три дня прибудет его жених? Реальности, от которой не убежать? — Не смей повышать на меня голос, Ок Тэкен, — парировал Чунхо, не моргнув глазом. Его собственная природа игнисэльфа, обычно скрытая под слоем аристократического спокойствия, дала о себе знать — воздух вокруг него заколебался от жара. — Ты — Император. Но я — твой муж. Не забывай об этом. Тебе не следовало говорить, что Минхо ничего не достиг и свою ценность он может доказать, лишь подчинившись альфе. — Он сделал паузу, позволяя каждому слову вонзиться, как отточенный клинок. — Ты прекрасно знаешь, что все, чем он стал, вся эта сталь и лед, — это следствие груза ответственности и твоих же ожиданий. Каждый шрам на его теле, каждая победа на поле боя, каждое принятое решение — это его ответ миру, который сомневался в нем. Минхо двадцать один год доказывал, что достоин, проливал и стирал в кровь ладони на тренировочных площадках. А ты сегодня втоптал всё это в грязь. Сказал, что он может быть полезен Империи, лишь «прогнувшись». Прогнувшись перед теми, кого презирает всей душой. Этот омега был парадоксально спокоен. Его ярость была не бушующим пламенем, а раскаленной добела сталью — сконцентрированной, острой и смертельно опасной в своей обдуманности. Чунхо всегда говорил тихо, но очень точно. И пока ледяные слова ещё висели в воздухе залов, сам он уже испарился, просто ушел, так и не дождавшись ответа. *** Возвращение было долгим. Хани, пронзая густую пелену ночи, летел домой огромной, но невероятно изящной тенью. Обсидиановая чешуя, испещренная причудливыми белыми узорами, словно лунными бликами на черной воде, отливала глубоким фиолетовым в свете звезд. Огромные, полупрозрачные крылья, похожие на перепонки гигантской летучей мыши, рассекали облака бесшумно, с мерной мощью взмахов. В свете луны фиолетовый глаз сиял магическим заревом, в то время как золотой, медовый, был прищурен от удовольствия полета. Когда он пошел на посадку, его гибкое, змеевидное тело изогнулось с царственной грацией. Хани коснулся посадочной площадки с легким грохотом, от которого задрожали камни, но движение было плавным и отточенным. Минхо медленно сполз с его спины, собственное изнеможенное тело контрастировало с все еще бушующей внутри бурей. Он прислонился лбом к теплой, твердой чешуе на загривке дракона, закрыв глаза. — Спасибо, Хани, — прошептал Минхо, и в его голосе слышалась вся усталость мира. — Завтра утром я вернусь. Отдыхай. В ответ дракон издал низкое, утробное урчание — звук, больше подходящий гигантскому котенку, нежели легендарному чудовищу. Он мягко толкнул огромной головой плечо наездника, выражая свою преданность и любовь. — Да, да, я знаю, я тоже тебя люблю, — слабая улыбка тронула губы Минхо. — Завтра с утра принесу шоколад, хочешь? Хани моментально преобразился. Огромная голова поднялась, уши насторожились, а оба глаза — и фиолетовый, и золотой — вспыхнули с одинаковым восторгом. Он принялся тыкаться мордой в принца, издавая одобрительные фыркающие звуки: «Фр! Фр! Фр!», а мощный хвост с белым кончиком вилял, сметая с каменных плит случайный мусор. — Хорошо, хорошо, я понял, — с легким смешком проговорил Минхо, отступая под натиском ласки. — До завтра. Но едва он вышел из гнезда, улыбка сошла с лица, словно ее и не было. Путь до покоев стал долгим маршем по коридорам, полным теней и отголосков минувшего дня. Его сапфировые глаза, обычно такие ясные и острые, теперь были туманны от усталости и горьких размышлений. «Доказать свою ценность…» — слова отца эхом отдавались в черепе. Разве сотни выигранных сражений — не доказательство? Разве верность дракона, величайшего из когда-либо призванных, — не доказательство? Разве каждый день, когда он ломал себя, чтобы стать сильнее, быстрее, умнее любого альфы при дворе, — разве это не было ценностью? Оказывается, нет. Его истинная ценность для империи заключалась не в стратегическом гении или боевом мастерстве, а в теле, в его способности стать разменной монетой в политической игре, украшением при дворе альфы. Эта мысль была сильнее самого ядовитого змеиного укуса. Минхо прошел через Сад Звездной Тишины, где лунный свет выхватывал из тьмы причудливые формы серебристых деревьев и заставлял мерцать лепестки ночных цветов. Воздух был напоен ароматом лунного жасмина и полыни, но Минхо не замечал их красоты. Его душа была измучена, опустошена. Ли почти физически ощущал, как тяжелые, невидимые цепи обвиваются вокруг его запястий и лодыжек, приковывая его к судьбе, которую он так яростно отвергал. Минхо уже протягивал руку к рукоятке своей двери, погружённый в этот ядовитый туман, когда сознание, отточенное в боях, наконец, засекло посторонние шумы. Из-за двери доносились приглушённые, взволнованные голоса. Он узнал спокойный, логичный тон Сынмина и мелодичный, но сейчас взволнованный голос Феликса. А еще… острый, пронизывающий аромат глиммерэльфа. Хенджин. Омега толкнул дверь и вошел внутрь. Трое молодых людей замерли, прервав свой разговор. — Что вы все тут забыли в такой час? — спросил Минхо, взгляд скользнул по присутствующим, и на лице появилась тень удивления. — Минни? Хенджин? Ликси? Что это за внезапный совет в моих покоях? — Боже правый, Хен! — Феликс взвизгнул, подскакивая на месте. Золотистая кожа казалась бледной, а сапфировые глаза были покрасневшими и опухшими; он явно плакал и, судя по всему, не раз за этот вечер. — Мы все так испугались! Где ты был?! Я уже думал, что сбежал или… или решил свести счеты с жизнью! Как можно быть таким безответственным! Хенджин, прислонившийся к косяку двери, не сказал ни слова, но взгляд, обычно меняющий цвет как хамелеон, сейчас был твердым и пронзительным, как лезвие, и был направлен прямо на Минхо. В нем читался немой, но яростный упрек. — Я думал… — многозначительно и медленно протянул старший Ли, снимая плащ и бросая его на ближайшее кресло. — Не знаю, о чем ты там «думал», но немедленно передумай, — лаконично, не оставляя места для возражений, парировал Сынмин. Его суровый рационализм был как глоток ледяной воды в этой накаленной атмосфере. — Делегация из Сильванус вместе с наследным принцем прибудет через три дня. Вернее, учитывая время, уже через два. Нам с Феликсом поручено за тобой присматривать. А ты должен отобрать пятерых лучших наездников для встречи делегации на Горлуинском перевале. Полетим все вместе. В воздухе повисла пауза. Минхо обвел взглядом их встревоженные лица, и вдруг в его глазах, еще недавно полных боли, вспыхнул знакомый огонек — огонек стратега, составляющего рискованный, но гениальный план. Уголки губ поползли вверх в хитрой, почти волчьей ухмылке. — А давайте-ка поступим иначе? — тихо, заговорщицки предложил он. — Я даю вам слово чести, что не сбегу и не наделаю глупостей. Но вы мне поможете. С отцом я договорюсь сам. На лицах троих собеседников отразилось полное недоумение и растущая тревога. — Что ты задумал, Минхо? — испуганно, почти хором, выдохнули Феликс и Сынмин. Даже Хенджин, оторвавшись от косяка, вопросительно поднял бровь. — Феликс, — Минхо повернулся к брату, и ухмылка стала еще шире. — Как насчет того, чтобы побыть мной? — Ч-чего?! — оторопело прошептал Феликс, глаза омеги стали размером с блюдца. — Нет уж, ни за что! — Хенджин резко выпрямился, его спокойствие мгновенно испарилось, уступив место ревнивому возмущению. — Он мой жених, моя вторая половинка, мы помолвлены! Я не позволю, чтобы он любезничал и флиртовал с каким-то наследником Сильванус! Сынмин, предпочитая оставаться в стороне от этой эмоциональной бури, просто закатил глаза и скрестил руки на груди, наблюдая за разворачивающимся «цирком», как он это мысленно назвал. — Ах, перестаньте, будьте же проще! — Минхо покачал головой, голос вновь обрел привычные властные нотки. — Никто ни с кем любезничать не будет. Свадьба, в лучшем случае, состоится через два-три года. Значит, у нас в запасе как минимум полгода, пока они будут здесь гостить, знакомиться и обсуждать условия договора. Никто не будет ни к кому приставать. — Он сделал паузу, и его выражение лица вновь стало серьезным, почти суровым. — Раз уж моя судьба — «прогнуться» под альфу, чтобы доказать право на собственное наследие, я сделаю это. Но я сделаю это с умом. Мне нужно понять, под кого именно предстоит «прогибаться». Пока он не знает, кто именно его жених, я смогу увидеть его истинное лицо, а не маску, которую он наденет для официальных переговоров и будущего мужа. Я должен понять, с кем имею дело. Чтобы выжить в этом браке. Чтобы не сломаться. Никто ничего не поймет. Империи Сильванус, как бы хороши не были их лазутчики, ничего не известно ни о внутреннем звере императорской семьи Аэтельгарда, ни о моей внешности или запахе. До них доходили лишь слухи о красоте и изяществе, Феликс в этом мне не уступает, я бы сказал наоборот, превосходит. А что до военных талантов, просто не подставляйся и не используй силу. Полетишь с Хенджином, он представиться одним из твоих личных телохранителей. Я полечу один, просто наездник, повезу наследного принца Сильванус к нам и буду твоим вторым телохранителем. Все останется под нашим контролем, клянусь. План составлен. Теперь оставалось лишь ждать, пока на другом конце империи его будущий муж сделает свой первый шаг навстречу этой ловушке.