Liquid Light on Ashes

С первыми, робкими лучами солнца, которые лишь рвали своими золотыми когтями лиловую ткань ночи над горами, половина лагеря Аэтельгарда пришла в движение. Процесс пробуждения был тихим и отлаженным, как механизм часов. Первым, словно тень, отделившаяся от мрака, из своей палатки вышел Минхо. Его фигура, чётко вырисовавшаяся на фоне багрянеющего восхода, казалась вырезанной из темного силуэта горы. Буквально спустя пять минут за ним последовал Чонгук, потягиваясь и с наслаждением вдыхая ледяной, хрустальный воздух, еще хранящий ночную свежесть. — Мими! — окрикнул альфа, заметив принца, стоявшего на самом краю ущелья, словно статуя, взирающая на свои владения. Оттуда открывался головокружительный вид на бездну, где ещё клубились призрачные клочья ночного тумана, и на далёкие, просыпающиеся леса Аэтельгарда. — Утречка, — отозвался Минхо, не оборачиваясь, его голос был мягким, чуть хрипловатым от сна, но уже собранным. — Эй, а ты сегодня отлично выглядишь, давно не видел тебя в этой экипировке, — сказал Чонгук, подходя ближе, его шаги по мокрой от росы траве были почти неслышными. В его голосе звучала неподдельная, тёплая искренность. Минхо, наконец, повернул к нему голову. Наследный принц действительно был облачён не в парадные доспехи, а в свою старую, привычную полётную форму. На нём были немного свободные, но идеально сидящие чёрные штаны из прочной, мягкой ткани, державшиеся на широком кожаном ремне с целым рядом застёжек и металлических клёпок, блестевших в косых лучах. В штаны была заправлена простая чёрная майка, обтягивающая торс, а поверх — короткий кожаный топ с высоким воротом на молнии, прикрывавший лишь руки и ключицы, оставляя на виду изящную линию шеи. В одном ухе поблёскивала длинная серебряная серёжка с изящным крестом на конце. Волосы цвета первого зимнего снега свободно ниспадали на плечи, слегка растрёпанные после сна, в них играли блики восходящего солнца, зажигая тысячи крошечных огоньков. Наездник оценивающе окинул альфу взглядом, с ног до головы. Тот тоже не ударил в грязь лицом. Чонгук был в таких же чёрных штанах на похожем ремне, чёрной обтягивающей майке, подчёркивающей рельеф мышц, и поверх — практичной кожаной портупеи, на которую можно было прикрепить дополнительное оружие. На руках — чёрные кожаные перчатки без пальцев. В ухе поблёскивали три тонких серебряных кольца. Даже медицинский пластырь на брови и небольшая, свежая царапина на скуле не портили его внешности, а на взгляд Минхо — даже добавляли ему некой дерзкой, брутальной привлекательности, напоминая о недавних тренировках. — И ты сегодня неплох, Гук~и, — протянул Минхо, и в его голосе зазвучала знакомая, игривая нотка. — Однако в прибывшей делегации, насколько я видел, нет омег. Для кого же ты так нарядился, а? Как будто на парад собрался, а не в полёт. — Боже правый, Ваше Высочество! — Чонгук приложил руку к сердцу с преувеличенно-скорбным видом, но в его карих глазах искрилось веселье. — С тех самых пор, как в нежном детстве вы запустили в меня тот игрушечный кинжал во дворцовом саду, моё сердце принадлежит лишь вам одному, и вы прекрасно об этом знаете! — он подмигнул, и уголки его губ задорно поднялись. — О, нет, умоляю, прекрати это немедленно, — Минхо закатил глаза, но едва сдерживал смех, и на его собственных губах дрогнула улыбка. — Иначе меня стошнит прямо здесь, с такого высоченного обрыва, и это будет неэстетичное зрелище для наших гостей. Вообще-то принц давно, практически с самого начала, знал о симпатии альфы. Если быть до конца честным, кроме Хван Хенджина, который был женихом его младшего брата и просто не оставлял Минхо выбора, Чонгук был единственным альфой, который не вызывал у Минхо глухого, физиологического отвращения и входил в узкий, доверенный круг его приближённых. Они были друзьями с пелёнок, к тому же он был сыном Мин Юнги — главного советника отца Минхо и фактического главы императорской армии - Чон Хосока. Поэтому Минхо в глубине души всегда допускал мысль, что однажды выйдет замуж именно за него. Чонгук искренне любил его, был силён, умен и представлял собой прекрасную, блестящую партию. А Минхо… Минхо смог бы с ним смириться. Советник Мин и его муж, генерал Чон Хосок, всегда прекрасно к нему относились, и, по мнению омеги, они точно не были бы против породниться с императорской семьёй. Да и в армии Чонгук был на отличном счету, так что проблем с принятием его народом не возникло бы. Сам альфа даже специально, по своей воле, принимал долгоиграющие подавители, потому что тонко чувствовал отношение Минхо к доминантным альфа-запахам и не хотел причинять ему даже малейшего дискомфорта или стеснения. Однако Ли помнил настоящий запах Чонгука ещё со времён, когда они были детьми и подавители ещё не вошли в привычку. Тогда он был не таким сильным, концентрированным, но всё же был. Чонгук пах, как вспоминал Минхо, сандалом, белым чаем и влажным, свежим лесом после дождя. По личному мнению принца, запах был неплохим, даже уютным и спокойным, но говорить об этом Чону он, конечно же, никогда не собирался. Их молчаливую, мирную идиллию и совместное созерцание величественного пейзажа внезапно прервал мелодичный, отточенный голос, прозвучавший прямо у них за спинами. — И чем это вы тут заняты, почтенные бездельники? — напустив на себя излишнюю, театральную строгость, выкрикнул советник Мин, появившись из-за угла большой палатки. Его пронзительный взгляд заострился на сыне и принце. — Ну па-а-ап, — Чонгук обернулся, и на его лице мгновенно расцвела самая милая, забавно-умоляющая улыбка. — Мы просто… настраиваемся на предстоящий перелёт, дышим воздухом, собираемся с духом! — Чтобы настроиться на полёт, — парировал Мин Юнги, саркастично приподняв одну идеально очерченную бровь, — нужно, во-первых, накормить драконов, которые, между прочим, уже проявляют нетерпение. А во-вторых, надеть на них упряжь и проверить каждую застёжку. А не пялиться в горизонт, словно влюблённые пастушки из дешёвой баллады. — Хорошо, хорошо, советник, тысячу извинений, — поклонился Минхо, уже разворачиваясь и чуть подталкивая растерянного Чонгука локтем в бок. — Мы уже бежим исполнять! И прежде чем альфа успел что-то сообразить, Минхо, обернувшись к нему, с хитрой искоркой в глазах выкрикнул: — А ну-ка, гонка до кормушек! Кто последний — тому достанется меньше мяса для его дракона! Мой обожает сюрпризы! И с этими словами он сорвался с места, стремглав помчавшись по лагерю к месту, где находились запасы провизии, его легкие шаги почти не оставляли следов на мокрой траве. Растерянный Чонгук на секунду потерял дар речи от этого неожиданного союза строгого отца и озорного наследного принца, но мозг его сработал молниеносно. Бам, его дракон, был большим любителем свежего мяса и устроил бы ему настоящую «сладкую жизнь» по прилёте, если бы альфа проиграл эту дурацкую гонку. Поэтому он тут же, с громким возгласом, сорвался вслед за Минхо. — Мими, постой!!! Это нечестно, у тебя фора! Оставь мясо, я принесу твоему ненаглядному целый бочонок того шоколада, что он обожает, умоляю! — кричал Чонгук вдогонку быстро удаляющемуся принцу, но его мольбы, похоже, растворились в утреннем ветерке. Советник Мин наблюдал за удаляющимися спинами сына и его вечного друга, забыв на миг о статусе последнего, и на его обычно непроницаемом лице мелькнула лёгкая, едва уловимая улыбка. Однако счастье и покой, как известно, не длятся вечно. Пора было проверить заготовки к завтраку для всей делегации, негоже морить гостей голодом. Да и остальных наездников, помимо этих двух ранних птах, давно пора было поднимать, а то они так и вылет проспят. Уен, в частности, славился своим умением спать в любых условиях и в любое время. Уютная, почти семейная сцена завершилась сама собой, до того как трое её участников успели заметить стороннего, пристального наблюдателя, стоявшего у входа в одну из роскошных палаток Сильванус. Бан Кристофер Чан наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди, и на его красивом лице застыло недовольное, хмурое выражение. Ох, и не нравилось ему, как этот самоуверенный, наглый альфа разговаривает с Лино! И почему этот омега позволяет кому-то называть себя таким фамильярным, непочтительным прозвищем «Мими»? В груди у Чана что-то неприятно заныло и загорелось холодным, ревнивым огнём. *** Все приготовления и сборы, несмотря на утреннюю суету, были завершены к одиннадцати утра. Делегация Сильванус покинула свои палатки, прихватив с собой лишь самые необходимые, компактные вещи на первое время. Целые сундуки с пожитками наездники брать с собой на драконах категорически отказались, аргументируя это соображениями безопасности. «Чем больше лишнего груза, — сухо пояснил Минхо, — тем сложнее маневрировать в воздухе в случае опасности. А дракон — не вьючная лошадь». Пока наездники занимались финальным закреплением багажа и последней, дотошной проверкой каждой пряжки, каждого ремня на упряжи своих исполинских питомцев, у делегации Сильванус появилось время рассмотреть каждого из них без спешки. Пожалуй, Пак Сонхва был самым поразительно эстетичным из всей группы. Чан, наблюдая за ним, искренне не понимал, что этот парень забыл среди драконьих наездников, откуда у него вообще это чудовище и что он вообще может. Потому что выглядел омега слишком утончённо, слишком изысканно и хрупко. Он был не во вкусе Чана, но отрицать его красоту было невозможно. На нём был чёрный, идеально сидящий костюм, обтягивающий именно там, где надо, с изящной серебряной портупеей, перекрещивающейся на груди, и коротким плащом до колен, свисающим с правого плеча. Высокие чёрные кожаные сапоги в облипку и тонкий ремень подчёркивали невероятно узкую, почти неземную талию омеги. Его серебристые волосы, переливающиеся, как лунная дорожка, были собраны в низкий хвост, однако несколько прядей были художественно выпущены, обрамляя бледное, прекрасное лицо. Он выглядел бы идеальным, живым украшением для самого изысканного замкового бала, но никак не для спины летающего чудовища. Чон Уен, напротив, поддержал общее брутальное настроение группы. На нём были чуть свободные чёрные штаны, чёрная обтягивающая майка, а сверху — нечто вроде короткого, укороченного кожаного пиджака, под которым скрывалась практичная портупея с уже прикреплённым оружием. Его чёрные волосы с огненно-рыжими, словно тлеющие угли, просветами придавали его внешности особое, дикое очарование. Он переругивался с кем-то из оруженосцев, и его живая, энергичная натура чувствовалась за версту. Хван Хенджин был одет в свой фирменный стиль: чёрные кожаные штаны, чёрная майка, перекрещенная портупея и длинный, развевающийся чёрный плащ, делающий его похожим на прекрасного и опасного повелителя воронов. Его бледное лицо с глазами, которые, казалось, меняли оттенок в зависимости от падающего света, было бесстрастно. Чан успел пробежаться взглядом по всем, но, как и следовало ожидать, его внимание было сконцентрировано на одном конкретном омеге. Лино в этот момент, стоя на возвышении рядом со своим драконом, отчитывал какого-то бедного оруженосца, а заодно и самого Хенджина, который подошёл слишком близко. — …и потому что ты, о великий Хван, решил проспать и не проверил центральную застёжку у дракона! — его голос, резкий и звонкий, резал утренний воздух. — Эта недоделка могла бы в полёте стоить жизни не только тебе, но и твоему пассажиру! Ты что, сапожник последний, а не наездник? Или думаешь, что твой титул дает тебе право на халтуру?! Созерцание этой прекрасной, яростной картины прервал Чанбин, осторожно ткнувший Чана локтем в ребро. Принц недовольно вздрогнул и повернулся к другу. — Эй, Хен, — прошептал Чанбин, наклонившись, его глаза лукаво блестели. — А тебе не кажется, что наш друг уж слишком сильно, буквально не отрываясь, пялится на местную… диву? На того резкого, с белыми волосами? — Что? О чём ты? — Чан нахмурился, отвлекаясь от созерцания. — Ему тоже нравится Лино? — Боже, да нет же, — Чанбин вздохнул, поняв, что мысль принца зациклена на одном человеке. — Ладно, просто молчи и наблюдай. Ты глянь, как наш ледяной Хонджун пялится на своего наездника. На того… Сонхву, кажется. — Он задумчиво протянул, кивнув в сторону, где ноктэльф стоял, почти не мигая, наблюдая за тем, как элегантный омега проверяет стремена на своём драконе. На что Чан лишь скептически закатил глаза и начал медленно приближаться к группе драконов, так как судя по общей суете и командам, отдаваемым Минхо, приготовления подходили к концу. Момент посадки стал для знатных гостей из Сильванус настоящим испытанием на прочность. То, что для наездников Аэтельгарда было обыденным, почти механическим действием, для непривычных эльфов обернулось маленьким, забавным и местами унизительным спектаклем. Первым вызвался Хонджун. Подойдя к своему дракону — изящному созданию цвета звёздной ночи с серебристыми рогами — он кивнул Сонхве, который уже сидел в седле, грациозно перекинув ногу. Ноктэльф попытался повторить движение с подобающей ему лёгкостью, но высокое седло и неудобная одежда сделали своё дело. Он занес ногу, поскользнулся на мокрой от росы чешуе, и лишь цепкая хватка Сонхвы, внезапно протянувшего руку, не дала ему грустно съехать обратно на землю. Хонджун, пойманный за запястье, оказался в неловкой позе, почти прижавшись грудью к спине омеги. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Осторожнее, господин Ким, — прошептал Сонхва, и его голос, тихий и мелодичный, прозвучал прямо у самого уха альфы. В его голубых, как горное озеро, глазах мелькнула насмешливая искорка. — Мой милый ещё не завтракал. Он может решить, что вы сами предлагаете себя в качестве лёгкой закуски. — Я… прошу прощения, — выдавил Хонджун, чувствуя, как по его щекам разливается редкий для него румянец. Он быстро, почти отталкиваясь, уселся в седло сзади, стараясь сохранить достоинство. Его руки неловко повисли в воздухе. — Можете держаться за спинку седла и не забудьте пристегнуться, — сказал Сонхва, не оборачиваясь, но его тон был уже не таким язвительным. — Иначе первый же порыв ветра сдует вас, как пушинку. Я не хочу объяснять вашему императору, где потерял его лучшего лазутчика. Хонджун, сжав зубы, медленно обхватил седло, соприкасаясь со спиной наездника, ощущая тонкую, но упругую ткань костюма. От Сонхвы исходил лёгкий, едва уловимый аромат чего-то холодного и сладкого, как зимние ягоды, припорошённые инеем. Чанбин и Уен справились быстрее, хотя и не без смешных моментов: энергичный альфа попытался вскочить в седло с разбегу, но не рассчитал и чуть не перелетел через спину дракона, заставив Уена громко рассмеяться и подтянуть его за пояс. Ким Намджун поднялся с достоинством, приняв помощь от Чонгука, но его пальцы слегка дрожали, когда он ухватился за поручни седла. Драконы, чувствуя неуверенность новых пассажиров, беспокойно переминались с ноги на ногу, отчего седокам приходилось хвататься за всё, что попадалось под руку. И, наконец, очередь дошла до Чана. Он подошёл к Хани, который пристально смотрел на него одним фиолетовым и одним золотым глазом, и его сердце бешено заколотилось. Минхо уже сидел впереди, его поза была расслабленной, но готовой к действию. — Ну, Ваше Высочество, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Покажите класс. Сначала левую ногу в стремя, потом подтянитесь и перекиньте правую. И постарайтесь не пнуть меня в спину по дороге. Чан кивнул, собрался с духом, сделал шаг… и его нога соскользнула с огромного, скользкого стремени. Он грузно, со всего размаху, ударился грудью о чешуйчатую спину дракона, издав невольный выдох. Хани неодобрительно фыркнул, выпустив из ноздрей клубы пара. Минхо вздохнул, звук которого ясно говорил: «Ну конечно». — Давайте я… — начал Чан, пытаясь оттолкнуться. — Не дергайтесь, — раздражённо сказал Минхо и, не оборачиваясь, ловко поймал его за предплечье. Сила в его хватке была неожиданной. — Просто толкайтесь от земли и тянитесь вверх. Я вас подстрахую. Со второй попытки, с помощью Минхо, Чану удалось, красному от смущения и усилий, усесться в седло. Он оказался слишком близко, его грудь почти прижалась к спине омеги, и тот самый, сводящий с ума запах — мята, мороз, сталь — ударил в нос с новой силой. Чан инстинктивно отклонился назад, пытаясь сохранить дистанцию. — Держаться будете или планируете полететь самостоятельно? — сухо спросил Минхо, чувствуя его движение. — Я… я постараюсь, — пробормотал Чан, нерешительно положив руки на спинку переднего седла, ощущая тонкую ткань майки омеги. Это было одновременно и пыткой, и блаженством. После того как все, наконец, были рассажены и пристёгнуты, Минхо поднял вверх руку со сжатыми в кулак пальцами и поднятым вверх большим пальцем — сигнал «Всё готово». Сначала Чан, всё ещё погружённый в хаос своих ощущений от близости Лино, не понял, что происходит. Однако когда сзади, справа и слева раздались мощные, низкие рыки трёх драконов, он нервно вздрогнул всем телом, инстинктивно вцепившись в Минхо. Тот не обратил на это внимания. Минхо поднял указательный палец вверх — сигнал к запуску манёвра. Но произошла заминка. Четвёртый дракон — тот, что должен был взреветь — молчал. Минхо нахмурился, задумавшись на секунду, а затем, громко и отчётливо, так, чтобы слышали ближайшие наездники, сказал, закатив глаза к небу с выражением глубочайшего страдания: — Надо было зажарить Хенджина в духовке на 180 градусах, когда такая возможность ещё была. Проклятый соня! И тут, как будто услышав, раздался-таки долгожданный, яростный рёв четвёртого дракона. Минхо мгновенно перешёл в деловой тон, не оборачиваясь к Чану: — Приготовьтесь, Ваше Высочество. Сейчас будет резко. Вдохните поглубже и не кричите. Это только пугает дракона. То, что последовало дальше, навсегда врезалось в память Чана как самое впечатляющее и одновременно самое пугающее событие в его жизни. Минхо опустил руку вниз, резко сжав её в кулак. И мир взорвался движением. Пять драконов, как единый, слаженный организм, оттолкнулись от земли своими мощными задними лапами. Не взлетели — именно оттолкнулись, с такой силой, что Чана прижало к седлу, а воздух вырвался из его лёгких со свистом. Огромные, перепончатые крылья, кажущиеся хрупкими на земле, с грохотом, подобным удару парусов, раскрылись во всю свою исполинскую ширину и ударили вниз. Хани под его ногами напрягся, как тетива гигантского лука, и рванул вверх. Ударная волна от взмахов крыльев пригнула к земле траву и заставила схватиться за свои сёдла даже бывалых воинов Сильванус, оставшихся внизу. Они взмывали в небо почти вертикально, и Чану казалось, что его сердце осталось где-то внизу, на выжженной земле перевала. В ушах завывал ветер, слепило солнце, а внизу стремительно уплывала, становясь игрушечной, земля с крошечными фигурками людей и палатками. Его живот ушёл в пятки, а пальцы вцепились в спинку переднего сидения так, что, наверное, должны были сломать его. Омега, казалось, не замечал этого, его тело было гибким и подстраивающимся под каждое движение дракона, будто они были одним целым. Через несколько секунд бешеного набора высоты драконы выровнялись, и полёт стал более плавным, но от этого не менее захватывающим. Они летели идеальным клином, как перелётные птицы, но в тысячу раз больше и величественнее. Впереди, в середине, был Минхо на своём обсидиановом драконе — несомненный лидер, эталон и точка отсчёта. Справа от него и чуть сзади летел Чонгук на своём массивном, медного оттенка драконе, чьи крылья казались выкованными из раскалённого металла. Слева — Хенджин на своём загадочном, дымчато-сером драконе, который словно растворялся в небе, его контуры были размытыми, нечёткими. За ними, образуя вторую линию, справа держался Сонхва на своём изящном, звёздно-ночном красавце, а слева — Уен на стремительном, чёрном, как бездна, драконе. Но покой длился недолго. Внезапно Минхо, не подавая видимого сигнала, резко дернул поводья и ушёл вверх, описывая крутую дугу. Это был сигнал к перестроению. Чонгук и Хенджин, будто дождавшись этого, одновременно рванули вперёд, ускоряясь, и заняли позицию впереди в шахматном порядке — Чонгук левее, Хенджин правее. Сонхва и Уен, не сбавляя темпа, плавно сместились вперёд и встали точно за своими альфа-напарниками, образуя вторую, поддерживающую линию. А Минхо на Хани, завершив манёвр, оказался сзади и чуть выше всех — командный пункт, с которого он мог видеть всю картину. Перестроение заняло считанные секунды и было выполнено с такой безупречной слаженностью, что казалось отрепетированным танцем. Ни слова, ни жеста — только тончайшее чувство друг друга и полное доверие. О, боги, — пронеслось в голове у Чана, который с трудом приходил в себя после первого рывка. — Они… они как единое существо. Как стая. На его скромный, первый в жизни взгляд с высоты драконьего полёта, все проходило относительно спокойно (если не считать ураганного ветра и головокружительной высоты). Но он решил помалкивать, вдруг чудовище под ним не оценит такой вольности и решит перекусить на ходу ими обоими, кто знает нравы этих тварей. Но едва эта мысль мелькнула в его голове, Минхо резко, без предупреждения, рванул поводья вниз, и Хани камнем ушёл в пике, оказываясь ровно в центре образовавшегося каре между остальными наездниками. Когда они успели так перегруппироваться, одному Небу было известно. Это было зрелище неописуемой мощи и красоты. Пять исполинов, разрезающих лазурь неба, их чешуя сверкала на солнце всеми цветами радуги, отливая золотом, медью, фиолетом, серебром. Крылья взмахивали в чётком, почти мистическом ритме, создавая гипнотизирующую картину. Воздух гудел от их полёта, и этот гул был симфонией первобытной силы. На горизонте, прямо по курсу, воздух над скалами исказился. Сначала Чан подумал, что у него двоится в глазах от ветра и напряжения. Но нет. Из этого марева, словно рождаясь из самой тьмы, что копилась в расщелинах вековых гор, начали вытекать тени. Их было много. Слишком много. Они не летели — они сочились в небо, бесформенные сгустки ошеломляющей пустоты, и Чан почувствовал, как к горлу подступает тошнотворный страх. Пятнадцать. Он насчитал пятнадцать. Минхо не закричал. Он вообще не издал ни звука. Вместо этого его рука, сжатая в кулак с поднятым большим пальцем, резко дернулась вверх — и все пять драконов, подчиняясь этому безмолвному приказу, мгновенно взмыли выше, меняя строй. Чан только и успел, что вцепиться в седло покрепче. — Прошу прощения, а что… — не успел Чан договорить, как прямо перед его лицом, сверху, прилетело нечто тёмное и гибкое, похожее на лиану или канат. — Хватайтесь за эту штуку и скатывайтесь по ней к Чонгуку! — рявкнул Минхо, не оборачиваясь, его рука отчаянно указывала на канат. — Это наш эвакуационный трос, там безопаснее. — Что?! Туда?! Но что происходит… — опять не успел Чан договорить и даже сообразить, как трос начал уходить, исчезая, а из-под них, буквально из тени Хани, с оглушительным рёвом вылетел огромный медный дракон с Чонгуком во главе, на которого и был нацелен тот самый трос. Чан был не просто в шоке, он был в глубочайшем, полнейшем душевном изумлении. Он не понимал, что происходит, но больше он не понимал, как эти люди могут так безупречно слаженно работать, так мгновенно перестраиваться без единого слова и видимого сигнала. Как они читают мысли друг друга, чёрт возьми?! — Почему же вы такой медленный, Ваше Высочество? — раздражённо, сквозь стиснутые зубы, бросил ему Минхо, уже отчаянно оглядывая небо. — Это не церемониальный выезд! Затем омега поднес два пальца ко рту, и Чан краем глаза заметил, как от них оторвалась едва заметная, мерцающая нить — чистый звук, сконцентрированный в точку. Этот шепот, усиленный магией до предела, ушел прямо в уши наездников, минуя шум ветра. — Сонхва, поиграй с ними, — голос Минхо был ледяным и спокойным, как у человека, который уже видел этот бой тысячу раз. — Развлеки тварей. Чонгук, Уен — внешний периметр. Не подпускайте их ближе. Это приказ. Ни слова больше. Ни крика, ни паники. Сонхва не ответил словами. Он ответил делом. Хонджун же от такого приказа, мягко говоря, был в шоке. Этот хрупкий, изящный, словно фарфоровая статуэтка омега должен отвлекать целую стаю из пятнадцати непонятных, стремительных тварей, уже вырисовывающихся на горизонте, в одиночку? Пока другие что делают? А он должен просто сидеть и не двигаться? Какого чёрта?! Видимо, выражение его лица было слишком красноречивым, потому что Сонхва, сидевший впереди, не выдержал и обернулся. Его прекрасное лицо было серьёзно, но в голубых глазах стоял холодный, стальной огонь. — Господин Ким, я вижу скепсис на вашем лице, — его голос, прозвучал чётко и насмешливо. — Уберите его, иначе я сам сотру эту глупую мину. И сидите на своей, несомненно, прекрасной попе ровно, не шевелитесь. Иначе мой дракон, который сейчас очень зол, решит, что вы — лишний груз, и попробует вами перекусить. Хонджун опешил от такого наглого выпада, а после и вовсе выпал в осадок, когда омега, не сводя с него ледяного взгляда, начал одной рукой отстёгивать ремни безопасности, крепившие его к седлу. — Эй! Ты что творишь?! — закричал Хонджун, пытаясь перекричать вой ветра. — Решил стать живой наживкой? Умереть, разбившись? А кто тогда повезёт меня, если ты размажешься по скалам?! Он инстинктивно схватился за руку омеги, пытаясь помешать ему. — Заткнись уже, а? — резко выплюнул Сонхва, забыв о приличиях, и в его тихом голосе зазвучала сталь. — И отпусти мою руку. Я на роль беспомощной куклы не подписывался. Он с силой вырвал запястье из захвата альфы. И то, что произошло после, Хонджун будет помнить до скончания своих дней. Кажется, в этот самый миг что-то в нём перевернулось, и он, сам того не осознавая, тоже начал падать в бездну, из которой уже не было возврата. Чан со своего места не понял, что именно произошло — он моргнул, и омега, еще секунду назад сидевший в седле впереди Хонджуна, уже парил в сотне метров от строя, смеясь в лицо надвигающейся тьме. Его преображение было стремительным и пугающе красивым. Волосы, прежде серебристые и гладкие, внезапно удлинились, превратившись в струящийся, светящийся шлейф, и окрасились в ослепительный серебристо-голубой цвет, как северное сияние. Они развевались вокруг него, паря и переливаясь, когда он, изящно перевернувшись в воздухе, обернулся лицом к Хонджуну. И его глаза… его глаза сияли ярко-голубым, электрическим светом, цветом чистого неба и молний, который невозможно было сравнить ни с чем. За спиной распахнулись крылья из чистого света, и он рванул вперед, навстречу стае, оставляя за собой сияющий шлейф. Его плащ, ставший частью этого преображения, развевался, как крылья небесного духа. В следующее мгновение в его руках материализовался лук. Но не обычный — он был соткан из чистой, сгущённой материи света, хрустальный и сияющий изнутри, словно его вырезали из самой сердцевины звезды. Тетива запела — и стрелы, сотканные из ветра и звездной пыли, срывались одна за другой. Сонхва словно стал самим ветром. Он не летел — он скользил, разрезая воздух и материю, перемещаясь рывками, которые глаз не успевал фиксировать. Его движения были стремительными, изящными и смертоносными, как танец божества бурь. Он парил, кувыркался, уворачивался от чёрных, бесформенных щупалец, которые тянулись к нему из стаи теневых существ. Его светящийся лук был постоянно натянут, и стрелы из сконцентрированного, ослепительного света впивались в тенеподобные тела чудищ, заставляя их корчиться и испускать беззвучные визги, разрывая их сущность. Он не просто стрелял — он направлял порывы ветра, создавая воздушные вихри, которые сталкивали тварей друг с другом, сбивали их с курса. Он был воплощённой яростью неба, одинокой, но непобедимой. Тварь за тварью взрывалась клубами черного дыма. Пять. Шесть. Семь. Сонхва расправлялся с ними с пугающей эффективностью, танцуя между сгустками тьмы, и его смех — тихий, торжествующий — разносился над полем боя, заглушая вой ветра. Когда седьмая тварь рассыпалась в прах, Сонхва развернулся в воздухе, бросил короткий взгляд на Хонджуна — тот сидел в седле с каменным лицом и побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в поручни — и плавно, почти небрежно вернулся на спину своего дракона. — Сделано, — его голос, усиленный магией, прозвучал буднично, словно он не истребил полстаи порождений тьмы, а просто сходил за водой. — Осталось восемь, Лино. Крупные. У них есть сознание. Не лезут на рожон — ждут. Но Чонгук и Уен уже были на местах. Их драконы, подчиняясь приказу, заняли позиции на флангах, создавая живое ограждение из чешуи и стали. Чонгук, чья сила была в защите, как и у Чана, но более грубой, физической, выставил перед собой полупрозрачный, мерцающий щит, перекрывая сектор атаки слева. Уен, чей дар был в уклонении и скорости, кружил справа, не давая тварям даже приблизиться к основному строю. Они не атаковали — они держали периметр, давая остальным время. — Ваше Высочество! — напряженно сказал Минхо, его голос срывался от ярости. — Это невероятно опасные, полуразумные чудища, порождённые магическим дисбалансом! У двух из наших наездников как раз тройные седла на этот случай! Вам необходимо, пока есть время, пересесть к Чонгуку и улетать с основным отрядом, а я разберусь с хвостом! — Я не брошу омегу в беде! — с неожиданной твёрдостью выкрикнул Чан, вцепившись в него мёртвой хваткой. Его инстинкты защитника, его сущность, восстали против бегства. — Моя основная сила — защита! Я помогу и никуда не перелезу! Тем более по этой… этой лиане вниз! В этот момент дракон Чонгука, пролетевший рядом, повернул свою огромную, медную голову и грозно, предупреждающе рыкнул прямо в сторону Чана, сверкнув глазами, полными огня. Принц не на шутку занервничал. — Тем более, я, кажется, категорически не нравлюсь этому парню! — панически, прямо на ухо Минхо, прошептал Чан, отчего омегу передернуло от неожиданности и неприязни к такому близкому контакту. — Какая безопасность?! Его дракон сожрёт меня ещё до того, как я до него доберусь! Парень закати глаза так, что, казалось, увидит собственный мозг. Он негодовал, злился до белого каления и не мог поверить в происходящий абсурд. Но с другой стороны… с другой стороны, это была отличная, почти подаренная судьбой возможность, не так ли? — Прошу прощения, Лино! — голос советника Кима, усиленный собственной магией, прозвучал со стороны тревожно, но уважительно. — Я ни в коем случае не оспариваю ваш приказ здесь, в небе! Но вы же должны защищать наследного принца! Он не может остаться здесь в такой ситуации! — Я прекрасно понимаю это, советник Ким! — злобно, сквозь стиснутые зубы, ответил Минхо. — Но вы же сами видели и слышали! Принц Бан самолично отказался от пересадки к вам и заявил, что будет здесь, со мной! Я тоже всей душой хочу от него избавиться, но у нас больше нет времени на уговоры! — он сделал паузу, в его голосе зазвучали стальные, приказные нотки. — Вы подтверждаете, что это было осознанное решение принца, и что я пытался обеспечить его безопасность, предлагая свои условия?! Да или нет?! Намджуну всё это не нравилось категорически. Его лицо напряглось, ум лихорадочно работал, взвешивая риски. Он прекрасно видел ситуацию: стая чудовищ приближалась, время таяло с каждой секундой. Однако принц сам ушел в категорический отказ. Тяжело, с видимым усилием выдохнув, он прокричал в ответ: — Подтверждаю! Я видел отказ принца! Доверяю вам его безопасность, Лино! Прошу вас… защитите его любой ценой! Минхо кивнул, не оборачиваясь. Затем его рука описала в воздухе сложный знак — и Сонхва, поняв без слов, снова взмыл в воздух, на этот раз не атакуя, а отвлекая на себя внимание самых агрессивных особей. — Уводите их, — голос Минхо был спокоен, как лезвие. — Всех. Не оборачивайтесь. Я догоню. — Мими! — Чонгук обернулся, его лицо исказилось. — Ты не можешь… — Это не обсуждается. — Минхо даже не повысил голоса. — Выполнять. Чонгук сжал челюсти так, что заиграли желваки. Его дракон, чувствуя ярость хозяина, взревел, но подчинился. Один за другим драконы разворачивались и уходили, унося с собой остальных пассажиров, оставляя Хани и его седоков одних в поднебесье. Чан остался. Один на один с раздраженным, злым на него Минхо. Наедине с восемью огромными, медлительными, но от этого не менее опасными тенями, которые, почуяв добычу, начали медленно смыкать кольцо. «Блеск, — пронеслось в голове у Чана. — Мои решения никогда ещё не были настолько абсурдными, самоубийственными и… отчаянно правильными». *** Минхо не стал медлить. Он знал этих тварей. Восемь Тенебрисов — достаточно, чтобы уничтожить небольшой отряд, и достаточно, чтобы проверить на прочность даже его. — Держись, — бросил он через плечо, и в его голосе не было ни страха, ни сомнения. Только холодная, абсолютная уверенность. А потом он встал. Чан ахнул, когда омега, отстегнув ремни, выпрямился в седле во весь рост. Ветер бешено рвал его волосы, трепал одежду, но Минхо стоял незыблемо, словно его ноги приросли к спине дракона. Он раскинул руки в стороны — и мир взорвался светом. Это не было похоже на преображение Сонхвы. Тот стал ветром. Минхо стал светом. Из его спины, из лопаток, с тихим, хрустальным звоном начали прорастать крылья. Не из воздуха — они были сотканы из чего-то более плотного, более реального. Сияющие, полупрозрачные пластины, похожие на застывшую лунную воду, переливались всеми оттенками белого и серебра, а по их поверхности, словно живые, бежали золотистые руны. Каждое «перо» сияло, как отполированный лунный камень, и эти перья складывались в исполинские крылья, размах которых был почти равен размаху крыльев его дракона. Волосы, белые с огненными прядями, вспыхнули, став длиннее, ярче, превратившись в струящийся, светящийся водопад серебра и платины, который бился вокруг него, как разъярённая аура. Глаза — черные, глубокие, как безлунная ночь — зажглись холодным, ледяным пламенем цвета полярного сияния. Черты лица стали острее, почти неземными. В руках Минхо, из ниоткуда, соткался лук. Не такой, как у Сонхвы — изящный и воздушный. Этот лук был тяжелым, хищным, выгнутым, как рог дикого зверя, и сиял матовым, мертвенно-бледным светом. Он был соткан из той же сияющей материи, что и крылья, но более плотной, более опасной. Тетива на нем была натянута нитью чистой, концентрированной энергии, которая с тихим гулом вибрировала в такт ударам сердца Минхо. Чан смотрел на это, забыв дышать. Он видел перед собой не наездника. Он видел бога войны. Хани, почувствовав преображение хозяина, взревел — но не агрессивно, а скорее торжествующе. Дракон перестал уворачиваться, его огромное тело напряглось, готовое ринуться в бой. Но Минхо даже не дернул поводья. Он отдал приказ одним лишь мысленным импульсом — коротким, четким, как удар клинка. «Нет. Защищай того, кто за спиной». Хани недовольно фыркнул, выпустив из ноздрей клубы пара, но подчинился без колебаний. Огромный черный дракон, повинуясь воле хозяина, занял оборонительную позицию. Он развернулся так, чтобы прикрывать Чана своим телом, сложил крылья щитом, создавая вокруг них живой кокон из чешуи и стали. А Минхо взмыл в воздух. Он не упал. Он полетел. Его новые крылья, тяжелые и сияющие, распахнулись во всю ширь, и омега, оттолкнувшись от спины Хани, ринулся навстречу врагу. Это был не полет птицы — это был бросок хищника, стремительный, смертоносный, неотвратимый. Воздух под его крыльями гудел, искажался, подчиняясь воле того, кто умел перестраивать саму материю реальности. Первая тварь попыталась атаковать его сбоку, выпустив сгусток липкой, черной тьмы, которая зашипела, разъедая воздух. Минхо даже не повернул головы. Его крыло, левое, взметнулось словно щит — и тьма, коснувшись сияющей поверхности, просто… испарилась. Растворилась, не оставив следа, будто ее и не было. «Контроль материи», — коротко подумал Чан, вдруг поняв суть силы этого омеги. Способность перестраивать реальность вокруг себя. Создавать из ничего. Уничтожать, не оставляя следа. Минхо вскинул лук. Тетива запела — низко, тягуче, как струна виолончели, зажатая в тиски. И из ниоткуда, из пустоты, между его пальцами материализовалась стрела. Нет, не стрела — копье, сотканное из сконцентрированного света и чистой воли, тяжелое, мерцающее, пульсирующее энергией. Оно сорвалось с тетивы с визгом, похожим на крик раненой звезды, и пронзило ближайшего Тенебриса насквозь. Тварь дернулась, раздулась, издала беззвучный, стеклянный вопль — и рассыпалась, растворилась в воздухе клубами черного, едкого дыма, который тут же рассеял ветер. Семь. Минхо не останавливался. Он исчезал из виду — его крылья складывались, и он падал вниз, чтобы через мгновение вынырнуть с другой стороны; появлялся над тварью, обрушивая на нее град световых копий; кружил вокруг, загоняя врагов в ловушку из собственной тьмы. Его крылья и лук работали в унисон, создавая вокруг него зону абсолютной смерти. Он не кричал, не рычал, не издавал боевых кличей. Он был абсолютно, пугающе молчалив, и эта тишина, нарушаемая лишь свистом рассекаемого воздуха да звоном тетивы, была страшнее любого рева. Тварь за тварью исчезали, разрываемые его стрелами-копьями, рассекаемые краями его сияющих крыльев, которые, как выяснилось, были остры, как бритва. Шестая, пятая, четвертая — они падали, испарялись, не в силах противостоять этой концентрированной, ослепительной ярости. Когда четвертая тварь взорвалась клубом черного дыма, в небе на миг повисла звенящая тишина. Чан смотрел, затаив дыхание, и не мог поверить своим глазам. Этот омега — тот самый, который пах мятой и сталью, который вчера неловко пытался разжечь костер — сейчас в одиночку уничтожал чудовищ, перед которыми отступали целые армии. Он двигался с грацией, которой Чан никогда не видел — даже в самых искусных танцорах при его дворе. Но это была не грация бала. Это была грация бойни. Оставалось три. Самые крупные. Они поняли, что поодиночке им не справиться, и начали действовать сообща, зажимая Минхо в клещи. Два из них атаковали с разных сторон, одновременно выпуская сгустки тьмы — огромные, плотные, почти осязаемые, а третий ринулся в обход, к Хани и Чану. Чан увидел, как тень метнулась в их сторону — огромная, аморфная, с длинными щупальцами, которые тянулись к дракону, чтобы выпить его силу. — Лино! — невольно вырвалось у Чана, и его руки рефлекторно взметнулись, создавая перед собой и перед мордой Хани полупрозрачный, золотистый купол барьера. Он не думал. Он просто сделал. Барьер вспыхнул — неровный, дрожащий от неуверенности, но настоящий. Минхо услышал его голос. И впервые за всю битву улыбнулся. Это не была добрая улыбка. Это был оскал. Он не стал возвращаться. Вместо этого его крылья сложились, и он камнем рухнул вниз, уходя от атаки двух тварей, а в следующее мгновение, уже в падении, вскинул лук и выпустил стрелу не в тех, кто нападал на него, а в ту, третью, что рванулась к Чану. Стрела вошла твари прямо в то место, где у живого существа должно было быть сердце — в самый плотный сгусток тьмы в центре ее аморфного тела. Тенебрис замер, дернулся, начал раздуваться, пульсировать багровым светом изнутри, а потом — взорвался, залив небо клубами черного дыма. Ударная волна от взрыва толкнула Хани в бок, дракон взревел, но устоял, все так же прикрывая Чана своим телом. Чан почувствовал, как его барьер дрогнул, но выдержал. Он держал его, сжав зубы, чувствуя, как силы утекают сквозь пальцы. Оставалось две. Минхо, используя момент, пока твари дезориентированы потерей сородича, взмыл вверх, набирая высоту. Он летел выше, выше, выше — туда, где воздух становился разреженным и холодным, где небо уже отдавало космической синевой, а облака оставались далеко внизу. На миг он завис в самой выси — точка света на фоне темнеющего неба — и Чан вдруг понял, что тот задумал. — Нет… — прошептал он, осознавая, что сейчас произойдет. Минхо сложил крылья и ринулся вниз. Он падал, пикируя на оставшихся тварей с такой скоростью, что воздух вокруг загудел, запел, застонал. Ветер бил в лицо, разрывая одежду, но Минхо даже не щурился. В его руке вместо лука теперь был клинок — длинный, сияющий, вытянутый из самой материи пространства. Не меч — лезвие чистой воли, сотканное из света и стали, острое настолько, что могло разрезать саму тьму. Он пронзил первого Тенебриса насквозь, не снижая скорости. Клинок вошел в тенеподобную плоть с хрустом, похожим на ломающийся лед. Тварь взвыла — впервые Чан услышал ее голос — пронзительно, стеклянно, мертвенно. Минхо вырвал клинок из ее разлетающейся тучи дыма и, используя инерцию полета и силу своих крыльев, развернулся на месте почти мгновенно, вонзая лезвие в последнего. Две твари исчезли. Почти одновременно. И воцарилась тишина. *** Чан, оглушенный, едва дышащий от пережитого ужаса и восхищения, смотрел, как светящаяся фигура Минхо на фоне багровеющего неба начинает медленно падать. Крылья омеги, израненные, истерзанные, с потускневшими рунами, держали его с трудом, и он, словно подбитая птица, снижался слишком быстро, слишком неуклюже. Хани взревел — и ринулся вверх, навстречу хозяину. Дракон двигался с пугающей скоростью для такого огромного существа, его тело изогнулось в стремительном броске. Он поймал Минхо в воздухе, подставив спину, и омега, обессиленный, рухнул в седло, даже не пытаясь сесть ровно. Его тело обмякло, голова упала на грудь. Его крылья, окутанные дымкой, растворились, рассыпаясь миллиардами светящихся частиц, как рассыпавшееся созвездие. Лук исчез, рассыпавшись искрами. Сияние потухло, оставив после себя лишь слабый, фосфоресцирующий ореол вокруг его волос, который тоже быстро угас, вернув им обычный цвет с огненными прядями. И он остался просто омегой в потрепанном топе, тяжело дышащим и дрожащим от перегрузки. Чан, не думая, протянул руку, обхватил его за плечи, удерживая в седле. Ладонь коснулась мокрой от пота, горячей кожи, и он почувствовал, как бьется сердце Минхо — слишком часто, слишком неровно. — Я в порядке, — прохрипел Минхо, но не отстранился. Его голос был слабым, хриплым, едва различимым. — Просто… дай минуту. Он откинул голову назад, прижимаясь затылком к плечу Чана, и Чан почувствовал, как дрожит все его тело — мелко, напряженно, неконтролируемо. Глаза омеги были закрыты, ресницы подрагивали, а губы, бледные, потрескавшиеся, шевелились, шепча что-то неслышное — может быть, молитву, может быть, заклинание, а может быть, просто считая удары собственного сердца. — Ты… ты уничтожил их, — выдохнул Чан, все еще не веря в увиденное. — Всех. Один. — Пятнадцать, — поправил его Минхо, не открывая глаз. — Семь Сонхва. Восемь я. — Он помолчал, собираясь с силами. — Не так много для тренировки. Чан не знал, смеяться ему или ужасаться. «Не так много для тренировки»? Этот омега только что в одиночку уничтожил восемь порождений тьмы — а для него это «тренировка»? Он посмотрел на небо, все еще затянутое клубами черного дыма, который медленно рассеивался под порывами ветра. Хани, чувствуя состояние хозяина, издал низкий, утробный звук — не то рык, не то стон — и, подчиняясь мысленному приказу, плавно развернулся и взял курс на виднеющиеся вдалеке горные пики. Дракон летел медленнее обычного, бережно, словно боясь потревожить раненого наездника. — Держитесь, Ваше Высочество, — голос Минхо был тихим, почти неразличимым на ветру. Он все еще не открывал глаз, голова его покоилась на плече Чана, и Чан чувствовал, как тяжело и размеренно тот дышит, постепенно успокаивая сердцебиение. — На сегодня представления окончены. Чан ничего не ответил. Он только крепче сжал руку на плече омеги, чувствуя, как под его ладонью медленно выравнивается дыхание этого невероятного, невозможного, смертоносного и одновременно такого уязвимого существа. Ветер стихал. Внизу, далеко в долине, уже виднелись знакомые очертания лесов и скал — они возвращались.