Глава 18. Первое послание Тени.
14 мая 2026 г., 09:14
Тан Юй гнал своего боевого коня так, словно за ним гнались демоны. Холодный ночной ветер бил в лицо, развевая темный плащ, но не мог остудить лихорадочный жар, сжигающий принца изнутри.
Военный лагерь Северной армии располагался в пяти ли от столицы. Это был настоящий стальной город, ощетинившийся частоколом и сторожевыми вышками. Когда главнокомандующий ворвался в главные ворота, даже бывалые часовые инстинктивно отступили на шаг. От Дракона Севера исходила такая плотная, удушливая волна агрессивного, жженого сандала, что лошади в ближайших загонах тревожно захрапели, переступая копытами.
Тан Юй спешился у главного командного шатра, бросив поводья подбежавшему адъютанту. Он откинул тяжелый полог, готовясь отдать Чжао Фэну приказ поднять по тревоге теневые отряды разведки, но слова застряли у него в горле.
В центре просторного, освещенного масляными лампами шатра, спиной ко входу стоял высокий седовласый мужчина. На нем не было тяжелых доспехов — лишь строгий темно-синий халат с вышитым серебряным тигром, символом высшей военной власти.
Мужчина медленно обернулся. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами и старыми шрамами, напоминало выветренную скалу.
Министр Войны Вэй. Глава одного из самых могущественных родов Империи, отец Второй Императрицы Сяо и родной дед Тан Юя.
— Твои эмоции летят впереди тебя на тысячу ли, Юй-эр, — голос старого Альфы был низким, рокочущим, подобно надвигающейся грозе.
Вместе с его словами пространство шатра заполнил давящий, тяжелый феромон морозного железа и старой кожи. Этот запах не пытался перебить яростный сандал принца — он просто придавил его к земле своей монументальной, абсолютной властью Альфы, пережившего десятки войн.
Тан Юй стиснул зубы, заставляя себя склонить голову в почтительном приветствии. Уважение к этому человеку было вбито в него с малых лет. Вэй не просто научил его держать меч; он вылепил из него полководца, так же, как когда-то воспитал своего сына Сяо, подготовив омегу к безжалостной войне во Внутреннем Дворе во имя величия их семьи.
— Дедушка... Вы не должны были покидать столицу в такой час, — глухо отозвался Тан Юй, выпрямляясь. — Мой лагерь сейчас — не место для визитов.
— Твой лагерь сейчас напоминает разворошенный муравейник, — отрезал Вэй, тяжело опираясь на эфес своего парадного меча. Его пронзительные, по-ястребиному хищные глаза впились в бледное, осунувшееся лицо внука. — Я видел твоего родителя. Сяо сказал, что ты наконец-то прозрел. Но, глядя на тебя, я вижу лишь раненого мальчишку, который потерял свою любимую игрушку и готов сжечь весь Запретный город.
Желваки на скулах девятнадцатилетнего принца угрожающе вздулись.
— Он не был игрушкой. И это не обычная потеря. Гавань...
— Я знаю, кто такие Гавань! — рявкнул Министр Войны, сделав шаг вперед. Звон его кованых сапог эхом отлетел от стенок шатра. — Ты думаешь, Империя держится только на красивых речах Владыки и твоей кавалерии? Тьма всегда была рядом. И если эти ублюдки осмелились прийти в твой дом и перебить твою гвардию, значит, они почувствовали слабость.
Старик подошел вплотную к Тан Юю. Несмотря на возраст, он ни в чем не уступал молодому Дракону ни в росте, ни в ширине плеч.
— Ты дал им эту слабость, Юй-эр. Ты позволил себе привязаться. Ты окружил этого слугу такой заботой, что его запах стал твоим. Враги ударили туда, где тебе больнее всего. Супруга Су и этот скользкий змей Лянь сейчас пьют вино, ожидая, когда Дракон Севера сойдет с ума и начнет совершать ошибки. Я здесь для того, чтобы убедиться, что мой внук останется полководцем, а не превратится в мстительного безумца. Возьми свой феромон под контроль. Немедленно.
Тан Юй закрыл глаза. Слова деда били наотмашь, жестоко, но отрезвляюще, вторя тому, что говорил ему Сяо. Альфа сделал несколько глубоких вдохов, силой воли загоняя свою боль в самые дальние уголки сознания. Запах жженого дерева начал медленно рассеиваться, уступая место холодному, ледяному спокойствию.
— Я не сойду с ума, командующий, — открыв глаза, твердо произнес Тан Юй. Его голос звучал теперь как натянутая тетива. — Я соберу свою армию в единый кулак. И если Гавань думает, что нанесла мне увечье, они скоро поймут, что лишь разбудили чудовище.
В глазах старого министра мелькнуло скупое одобрение. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент тишину ночного лагеря разорвал отчаянный крик.
Несколько минут назад.
Северный военный лагерь был неприступной крепостью. Высокий частокол, десятки сторожевых вышек с пылающими жаровнями и патрули, сменяющиеся с точностью часового механизма. Мышь не смогла бы проскользнуть мимо суровых гвардейцев.
Но Гамма не был мышью. Он был тенью, порождением самых темных подземелий Запретного города.
Юноша почти час неподвижно висел на толстой ветке дерева за территорией лагеря, слившись с корой и изучая ритм дыхания стального города. Его левое плечо, туго стянутое бинтами под черной тканью, отзывалось глухой болью, но разум оставался кристально чистым. Тридцать ударов сердца между проходом патруля и поворотом головы дозорного на вышке. Слепая зона шириной ровно в три шага.
Ему этого было достаточно.
Когда облако скрыло луну, беглец соскользнул вниз. Он двигался беззвучно, не ломая ни единой сухой ветки, не тревожа камешки под ногами. Короткий разбег, бесшумный прыжок — и его пальцы уцепились за грубый край частокола. Подтянувшись на одной только здоровой правой руке, он перемахнул через преграду и мягко приземлился в густую тень между оружейными складами.
Западный сектор встретил его запахом лошадиного пота, сена и дегтя.
Скользя по балкам под самой крышей конюшен, словно невидимый дух, Гамма наблюдал за происходящим внизу. Изолированные стойла для элитных скакунов тяжелой кавалерии. Именно здесь воздух был отравлен. Сладковатый, землистый душок «Гнилого корня» тонкой нитью вплетался в резкий, бьющий по обонянию аромат гвоздики.
Внизу, у кормушек, суетился сутулый старик с мутным бельмом на глазу. Его челюсти ритмично двигались, пережевывая пряные бутоны.
Беглец наблюдал, как предатель достает из-под полы халата неприметный мешочек и высыпает серый порошок в свежий овес. Пальцы юноши инстинктивно легли на рукоять одолженного у лекаря ножа. Одно движение — и шпион Гавани захлебнется собственной кровью в кормушке.
Но убивать его было нельзя. Дракон Севера должен сам допросить крысу, чтобы осознать масштабы заговора и понять, что враг уже пробрался в его дом. Мертвецы не умеют говорить.
Дождавшись, пока сутулый конюх перейдет к следующему ряду стойл, Гамма бесшумно спустился с балок в пустой проход.
Он достал из-за пазухи сложенный кусок рисовой бумаги. Красный оттиск киновари на нем был поставлен еще в хижине, в лесной тишине. В другой руке юноша сжимал длинный ржавый гвоздь, подобранный по пути возле кузницы.
Подойдя к массивному дубовому столбу на самом видном месте, он приложил к нему послание. У него не было молотка, да и любой стук мгновенно поднял бы тревогу. Вместо этого Гамма уперся тяжелым металлическим навершием кинжала в шляпку гвоздя и, используя весь вес своего тела и железную хватку убийцы, с силой вдавил его в неподатливую древесину.
Раздался лишь тихий скрип, который тут же потонул в тревожном храпе одного из отравленных жеребцов.
Бумага была надежно прибита.
Краем глаза юноша заметил отблеск факелов приближающегося патруля. Пора было исчезать. Он растворился в ночном мраке так же стремительно и неуловимо, как и появился, уходя по крышам бараков.
Лишь оказавшись далеко за частоколом, на кромке безопасного леса, одинокий хищник обернулся. В ночном воздухе над лагерем уже раздавались первые крики дозорных и отчаянное ржание умирающих лошадей. Хаос начался. А вместе с ним началась и новая игра, в которой Дракон Севера только что получил свой главный козырь.
Настоящее время
Полог шатра резко откинулся. На пороге стоял бледный как полотно офицер ночного дозора. Он тяжело дышал, а на его сапогах виднелись комья грязной земли.
— Ваше Высочество! Господин Министр! — офицер рухнул на одно колено, судорожно сжимая рукоять меча. — Беда в западном секторе! Элитные скакуны тяжелой кавалерии... они падают замертво один за другим!
До западного сектора лагеря они добрались за несколько минут. То, что предстало их глазам, больше напоминало сцену из ночного кошмара, чем образцовые конюшни тяжелой кавалерии.
В свете мечущихся факелов царил абсолютный хаос. Гвардейцы пытались удержать бьющихся в судорогах могучих северных жеребцов. Воздух был пропитан запахом лошадиного пота, крови и сладковатого, тошнотворного зловония.
Тан Юй, чье ледяное спокойствие вернулось под давлением феромона министра Вэя, стремительно шагнул в эпицентр суматохи. Солдаты перед ним расступались, чувствуя исходящую от главнокомандующего смертельную угрозу. Дед следовал за ним по пятам, его ястребиный взгляд цепко фиксировал каждую деталь.
Принц опустился на одно колено рядом со своим любимым вороным скакуном, который хрипел, пуская кровавую пену. Тан Юй без колебаний сунул руку в пасть животному, раздвигая челюсти. Десны коня были неестественно черными.
— «Гнилой корень», — процедил Тан Юй, поднимаясь и вытирая испачканную руку о край плаща. Его голос был холодным, как лед на северных реках. — Редкий яд. Выжигает внутренности за несколько часов. Кто отвечал за вечернюю кормежку?!
Главный конюший, бледный и трясущийся, рухнул на колени перед командиром.
— Ваше Высочество… В-все корма проверяются! Овес прибыл со столичного рынка только сегодня утром… Мы не…
Внезапно взгляд Тан Юя зацепился за странную деталь. На массивном дубовом столбе, поддерживающем навес над складом с фуражом, белело что-то чужеродное. Это был небольшой лоскут плотной рисовой бумаги, прибитый к дереву обычным ржавым гвоздем — так низко, словно тот, кто его оставил, даже не пытался тянуться вверх.
Принц подошел к столбу и резким движением вырвал бумагу.
Развернув послание, он нахмурился. На листе не было пространных объяснений. Только один безупречно выведенный тушью столбец иероглифов:
«Смерть прячется там, где гниль пытаются заглушить гвоздикой. Сутулый старик с бельмом».
А в самом низу листа ярко горел оттиск, сделанный красной киноварью. Идеально вырезанный, сложный иероглиф.
«Тень»
Тан Юй замер, перечитывая текст. В его феноменальной памяти мгновенно всплыло лицо помощника конюшего — вечно сгорбленного старика с мутным глазом, который постоянно жевал пряные бутоны, распространяя вокруг себя резкий запах специй.
— Чжао Фэн! — рявкнул принц так, что у ближайших гвардейцев заложило уши. Дикий Пес тут же вырос из темноты. — Взять помощника конюшего! Старика с бельмом. Живым!
Чжао Фэн и двое гвардейцев бросились к баракам обслуги. Ждать пришлось недолго. Через пару минут на сырую землю перед Тан Юем швырнули тщедушную, сгорбленную фигуру. От старика разило паническим страхом и… густым, удушливым запахом гвоздики.
— Обыскать, — коротко бросил министр Вэй, подходя ближе.
Гвардейцы сорвали со старика пояс. На землю со звоном выкатился увесистый мешочек с серебром — суммы, которую обычный конюх не заработал бы и за три жизни. А следом выпал небольшой, туго перевязанный сверток из промасленной бумаги. Запах гвоздики не смог полностью скрыть исходящее от него землистое, сладковатое зловоние яда.
Старик завыл, разбивая лоб о сапоги Тан Юя:
— Пощадите! Они заставили меня! Люди в черном… они обещали вырезать мою семью!
— Уберите эту падаль с моих глаз. В допросную его. Я сам с ним поговорю, — ледяным тоном приказал Тан Юй.
Когда упирающегося предателя уволокли, министр Вэй протянул руку в латной перчатке.
— Покажи мне это.
Тан Юй молча передал деду лист рисовой бумаги. Старый полководец долго изучал ровные строки и ярко-красную печать, прищурив хищные глаза.
— «Тень»… — задумчиво протянул Вэй, — Кто-то смог проникнуть в самый охраняемый военный лагерь Империи, вычислить шпиона Гавани, прибить эту бумажку к столбу и уйти незамеченным. У тебя появился тайный доброжелатель, Юй-эр? Или Гавань начала жрать сама себя?
Тан Юй смотрел на красную печать, и в его груди медленно разгоралось странное чувство. Это не был почерк Гавани. Гавань разрушала. А этот неизвестный — предупреждал.
— Я не знаю, кто это, командующий, — тихо, но твердо ответил девятнадцатилетний Альфа. — Но этот человек только что спас половину моей кавалерии.
Дракон Севера окинул взглядом ночной лагерь, погруженный в темноту за пределами света факелов. Где-то там, во мраке, скрывался тот, кто осмелился бросить вызов убийцам Братства. Тот, кто решил стать его невидимым щитом.
Мертвый, влажный туман стелился по низинам, цепляясь за искореженные корни вековых сосен. Лес вокруг хижины отшельника казался вымершим, но эта тишина была обманчивой, натянутой до звенящего предела, как струна боевого арбалета.
Трое наемников в пепельно-серых, сливающихся с подлеском одеждах продвигались вперед с пугающей слаженностью. Элитные следопыты Гавани не полагались на зрение. Они читали мир иначе: замечали примятый под неестественным углом мох, улавливали микроскопические частицы киновари и горький шлейф жженой полыни, тянущийся от жилища лекаря. Они шли по следу уверенно и неумолимо.
Старший группы вскинул сжатый кулак, приказывая остановиться. До едва заметного впереди желтоватого огонька хижины оставалось меньше ста шагов. Охотник втянул носом сырой воздух, пытаясь вычленить среди ароматов гниющей листвы чужеродный запах.
Он не успел.
Смерть обрушилась на них не с лязгом стали, а с мягким шелестом, похожим на взмах совиного крыла.
Ли Ань ждал их на нижних ярусах раскидистого дуба. Он слился с корой, превратившись в абсолютное ничто. Левое плечо, натруженное после ночной вылазки в лагерь тяжелой кавалерии, отзывалось глухой, тянущей болью, поэтому вступать в открытый бой с тремя профессионалами было бы изощренным самоубийством. Ли Ань выбрал тактику призрака.
Едва старший группы сделал шаг, тончайшая шелковая нить, натянутая между стволами на уровне груди, лопнула. Механизм примитивной, но безотказной ловушки, собранной из упругих прутьев, сработал мгновенно. В лицо идущего следом наемника ударило плотное облако темной пыльцы — тех самых остатков парализующего дурмана, сбереженных после мясорубки в Усадьбе. Мужчина захрипел, судорожно хватаясь за горло, и тяжело рухнул на колени, скованный мышечным параличом.
Двое оставшихся молниеносно выхватили короткие парные клинки, встав спина к спине.
Но Ли Ань уже покинул свое укрытие. Он скользнул вниз прямо на плечи замыкающему, используя гравитацию вместо физической силы больного сустава. Здоровая правая рука метнулась вперед. Одолженный у Гу Ханя хирургический скальпель хищно блеснул в лунном свете, безошибочно находя артерию под челюстью врага. Ни крика. Ни звука. Только влажный всхлип и мягкое оседание обмякшего тела на сырую землю.
Главарь резко развернулся, делая стремительный выпад. Но лезвие рассекло лишь пустоту. Ли Ань уходил от атак с текучей, звериной грацией, пропуская сталь в миллиметре от своего лица.
Их взгляды скрестились. В глазах наемника плескался ледяной, расчетливый профессионализм, но в темных, пустых зрачках Ли Аня не было ничего человеческого. Только разверзшаяся бездна, обещающая забвение.
Он ушел от очередного взмаха перекатом, сознательно увлекая врага за собой в густые заросли папоротника. Следопыт шагнул следом, перенося вес для добивающего удара, но почва под его сапогом внезапно подалась. Нога провалилась в замаскированную щель между древесными корнями — глубокую «волчью яму», на дне которой торчал заточенный бамбуковый колышек, щедро смазанный концентратом аконита.
Сдавленный рык боли оборвался на полутоне. Яд ударил в кровь быстрее, чем ищейка успел выдернуть ногу из капкана.
Спустя пару минут лес снова погрузился в первозданное, невозмутимое спокойствие.
Ли Ань медленно выдохнул, опуская окровавленный инструмент. Грудная клетка тяжело вздымалась, на побледневшем лице выступила холодная испарина. Тело наказывало его за перенапряжение, но работа была выполнена. Он тщательно обтер лезвие о серую ткань одежды убитого. Затем принялся методично заметать следы, сбрасывая тела в глубокий овраг, надежно скрытый толстым слоем прошлогодней листвы и бурелома. Братство потеряло свою ниточку. Навсегда.
Когда Ли Ань бесшумно скользнул обратно за порог хижины, Гу Хань сидел у пылающего очага, невозмутимо помешивая варево в котелке. Лекарь не обернулся, но его ноздри едва заметно дрогнули.
— От тебя несет разрытой землей, чужой кровью и страхом, — хрипло констатировал мужчина, пробуя отвар деревянной ложкой. — Надеюсь, мне не придется на рассвете собирать по округе кишки незваных гостей?
— Не придется, — голос Ли Аня звучал глухо, но абсолютно ровно. Он положил вымытый скальпель на грубый стол. — Лес здесь сырой. Гниет всё быстро. Вашему уединению больше ничто не угрожает.
Гу Хань усмехнулся в седеющую бороду, бросая в котелок горсть сушеных ягод.
— Замечательно. Потому что я терпеть не могу шумных визитеров. Садись к огню. Будем менять твои повязки, ходячий кошмар.
Подземная темница Северного лагеря дышала сыростью, запекшейся кровью и чужим животным ужасом. Резкий аромат гвоздики, исходивший от пленника, казался здесь жалкой попыткой перебить густое зловоние страха.
Сутулый старик висел на тяжелых цепях, вмурованных в каменную стену допросной ямы. Его одежда превратилась в лохмотья после короткой встречи с Чжао Фэном. Дикий Пес знал свое ремесло: на теле предателя не было смертельных ран, но каждый обнаженный нерв сейчас пылал агонией.
Окованная железом тяжелая дверь со скрежетом отворилась.
В камеру шагнул Тан Юй. Его лицо, освещенное неровным пламенем смоляных факелов, казалось высеченным из холодного нефрита. Жженый сандал мгновенно заполнил тесное пространство, придавив пленника к стене невидимой, удушающей тяжестью. Следом за главнокомандующим бесшумно вошел министр Вэй. Старый полководец остался стоять в полумраке у самого порога, сложив руки на груди.
Принц подошел вплотную к старику. Чжао Фэн почтительно отступил в сторону.
— Люди в черном, — голос Тан Юя звучал тихо, но в нем вибрировала опасная сталь. — Ты сказал моим воинам, что они угрожали твоей семье.
— Д-да, господин… — прохрипел конюх, сплевывая кровь. Его единственный здоровый глаз безумно вращался. — Они пришли под покровом ночи… Сказали, если северные лошади не падут, они вырежут моих внуков… Я не хотел, Ваше Высочество! Клянусь предками!
— Где они передали тебе отраву?
— В глухом переулке у Южных врат столицы. Там… там всегда тьма. Лиц я не разглядел, только черные шелковые маски… Они назвали меня по имени. Они знали обо мне всё!
Тан Юй медленно кивнул. В памяти мгновенно всплыли слова Сяо, сказанные всего несколько часов назад: «Инструмент, выкованный для того, чтобы устранять неугодных без шума и следов».
Название «Гавань», которое родитель произнес в тишине своих покоев, здесь, в зловонной яме, наполнялось ледяным смыслом. Это не были обычные разбойники. Это была та самая невидимая паутина, о которой предупреждал Сяо. Они не просто убивали — они подчиняли, используя страх и знание слабостей.
Тан Юй достал из-за отворота плаща кусок рисовой бумаги с красной печатью.
— А теперь ответь мне на другое, — принц поднес послание прямо к лицу пленника. — Кто это написал? Кто следил за тобой и прибил это к столбу?
Старик сфокусировал мутный взгляд на иероглифе «Тень» и задрожал с удвоенной силой, гремя цепями.
— Я… я не ведаю! Клянусь, я никого не видел!
— Не лги мне! — сандал вспыхнул яростью, заставив конюха судорожно глотать воздух. — Ты кормил лошадей. Бумага была прибита в трех шагах от тебя. Кто-то подошел, вбил гвоздь в дерево и ушел. Кто это был? Наемник? Воин? Как он выглядел?!
— Никого не было! — зарыдал старик, и по его грязным щекам потекли слезы отчаяния. — Я был один! Жеребцы начали хрипеть… я испугался и хотел бежать, но вдруг увидел эту бумагу! Она просто появилась там! Клянусь своим здоровым глазом, Ваше Высочество, там был только ветер! Это… это духи! Духи мстят мне за измену!
Тан Юй впился взглядом в лицо конюха. Тот был слишком сломлен, чтобы лгать. Он действительно не видел своего разоблачителя.
Тот, кто оставил послание, смог пробраться мимо постов, подойти к шпиону вплотную, оставить записку и раствориться во мраке так, что его не заметили ни люди, ни чуткие звери.
Главнокомандующий медленно опустил руку с письмом. Если «Гавань» была той тьмой, о которой говорил Сяо, то этот неизвестный — Тень — был чем-то совершенно иным. Силой, способной играть по правилам убийц и побеждать их на их же поле.
— Закончи с ним, — бросил принц Чжао Фэну, разворачиваясь к выходу. — Его семья не пострадает. Но предательство смывается только кровью.
Когда Тан Юй и министр Вэй покинули сырую темницу, выйдя на прохладный ночной воздух, старый полководец задумчиво коснулся эфеса своего меча.
— Значит, Сяо был прав насчет этих теней в черном, — негромко произнес Вэй, глядя на усыпанное звездами небо. — Гавань мнит, что держит столицу за горло. Но, похоже, у нас появился союзник, который видит их в темноте.
Тан Юй молча смотрел на красную киноварь в своих руках. «Тень». Кем бы ни был этот человек, он вернул Дракону Севера способность наносить ответные удары.
Во Внутреннем Дворе Запретного города ночь дышала прохладой и ароматом ночных жасминов. В покоях Второй Императрицы царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным шорохом шелка — Сяо готовился ко сну.
Фрейлина Лань уже убрала тяжелые гребни из его волос и, получив знак рукой, бесшумно удалилась, затушив лишние светильники. Омега остался один в мягком полумраке, окутанный тонким запахом орхидей. Он подошел к своему туалетному столику из черного лака, намереваясь погасить последнюю свечу, но внезапно замер.
Там, где мгновение назад лежала лишь пустая пудреница, теперь белел небольшой свиток рисовой бумаги.
Сяо не позвал стражу. Его сердце пропустило удар, но внешне он остался неподвижен. Он знал, что если кто-то смог миновать элитных гвардейцев и проникнуть в сердце его покоев, то зов о помощи лишь ускорит неизбежное. Однако страха не было — только странное, предчувствие.
Он медленно протянул руку и развернул бумагу.
Взгляд Сяо скользнул по строкам, и его тонкие брови дрогнули. Почерк был безупречным — каллиграфия, которой обучали лишь высшую знать или самых одаренных учеников Братства. Но смысл слов был предназначен только для него одного.
«Серебро оказалось прочным, а сталь под ним — острой. Долг жизни принят. Тень останется во мраке, чтобы охранять покой тех, кто подарил ей свет. Не ищите пепел там, где разгорается пламя».
В самом низу листа ярко горел кроваво-красный оттиск печати: «Тень» .
Сяо невольно коснулся своей пустой прически, где раньше была та самая шпилька. Его догадка подтвердилась так быстро и так пугающе. Маленький, израненный Гамма, которого его сын привел во дворец, не просто выжил. Он переродился.
Омега поднес записку к пламени свечи. Огонь жадно слизнул бумагу, превращая слова в серый пепел. Сяо смотрел, как исчезает последняя улика, и в его глазах отражалось пламя.
«Значит, ты выбрал этот путь, дитя», — пронеслось в его мыслях.
Он понимал, что Ли Ань теперь мертв для всех. Для Тан Мина он — ценный трофей, сорвавшийся с цепи. Для Тан Юя — не заживающая рана и потерянное сокровище. Но для него, Сяо, этот мальчик стал тайным клинком, который теперь будет защищать его сына из мест, куда не дотянутся руки императорской гвардии.
Сяо медленно выдохнул, и его лицо снова приняло выражение безмятежного спокойствия. Он не скажет Юй-эру. Пока нет. Юношеская ярость Дракона должна закалиться в трудах и сражениях, не отвлекаясь на призраков прошлого.
Императрица погасил свечу. В наступившей темноте он чувствовал, что теперь он не один в этой опасной игре за трон. Где-то там, за высокими стенами дворца, за него и его сына теперь сражается сама Тень.
