Тень Императора

      Триумф на резной террасе Павильона Тысячи Осеней завершился, но его гулкое, звенящее эхо продолжало витать в густом, неподвижном воздухе Запретного города. Оцепление из закованных в матовую сталь «Черных клинков» смыкалось безупречным, глухим полукольцом, оттесняя побежденных: перепуганных, беззвучно рыдающих сановников, судорожно цепляющихся за шелковые полы своих парадных халатов, и бледного, как выбеленный холст, Канцлера Чжаня уводили под суровым надзором стражи.       Генерал Чжао Фэн, Дикий Пес Севера, возвышался над толпой подобно каменному изваянию, лично контролируя каждый шаг гвардейцев.       Тяжелый, ритмичный лязг металлических чешуек их доспехов волнами разносился над темными, зеркально-спокойными водами Великого озера, и этот монотонный звук казался безучастной поступью самой судьбы, уносящей в небытие старую эпоху. На террасе все еще отчетливо пахло раскаленным железом, копотью потухших жаровен и чужим, увядающим страхом.       Тан Юй шёл по бесконечным каменным переходам Внешнего Двора, и каждый его шаг отзывался в древних плитах так, словно он уже правил этой прогнившей Империей по праву истинного, неоспоримого Владыки. Его широкие плечи были расправлены с той первобытной, хищной грацией, которую невозможно взрастить в золотых клетках столичных дворцов — она выковывалась на суровых северных границах, среди вечных снегов и пролитой крови.       Парадные одежды цвета глубокой полуночи, щедро расшитые тусклым серебром, плотными волнами колыхались при ходьбе, лениво взметая скопившуюся в углах галерей пыль. В груди Альфы безудержно полыхала дикая, почти опьяняющая гордость, и этот внутренний триумф требовал выхода. Его феромоны — густой, плотный запах морозной хвои и принесённого бурей пепла — плотным шлейфом стелились по коридорам. Этот аромат буквально прижимал редких слуг к стенам, заставляя их в ужасе падать на колени и опускать глаза к самой земле.       Его «Щит», его хрупкий, бесконечно преданный Ли Ань только что на глазах у всего Двора вдребезги разбил изощрённую интригу теневой Гавани, безжалостно вскрыв гнойник столичного заговора. Густой, горячий аромат драгоценного сандала, смешанный с леденящим шлейфом северного пепла, волной тянулся за полководцем. Этот запах мгновенно выжигал остатки чужого страха и буквально вдавливал в каменные плиты любую, даже самую слабую мысль о мятеже. Тан Юй жаждал, чтобы каждый уцелевший министр, каждый притаившийся в тени лакированных красных колонн соглядатай отныне знал: Сын Неба неприкосновенен, пока за его левым плечом бесшумно скользит этот бледный, пепельный силуэт, готовый оборвать чужую жизнь по первому едва заметному кивку своего господина.       Но там, за широкой спиной Дракона, Ли Ань в этот самый миг вёл свою собственную — невидимую и отчаянную битву, о которой никто вокруг не должен был догадаться. В этой безмолвной схватке с самим собой его железная воля и безупречная выучка идеального Четырнадцатого клинка, выкованная годами безжалостных тренировок во мраке, впервые за всю жизнь давали глубокую, непоправимую трещину. Крупные капли холодного пота проступали на его бледной коже, а каждый шаг давался с таким трудом, словно ноги налились свинцом. Но лицо юноши по-прежнему оставалось бесстрастной, застывшей маской, не выдающей ни единой капли той муки, что разрывала его изнутри.       С каждым бесшумным шагом по зеркально отполированным плитам Ли Ань чувствовал, как пространство вокруг медленно, мучительно плавится, теряя чёткие очертания и рассыпаясь на уродливые осколки. Тот неистовый огонь, что бешено бурлил в жилах во время разоблачения отравленного кубка на террасе, стремительно угасал, оставляя после себя лишь выжженную пустоту. На место недавней ярости неумолимо накатывала изнуряющая, подлинная телесная мука. Его внутреннее существо, до предела взбудораженное яростным всплеском собственной агрессивной лаванды — аромата, который Гамме пришлось силой вытолкнуть наружу, чтобы разорвать чужое давление, — сейчас было натянуто подобно шёлковой струне гуциня перед тем, как она с резким звоном лопнет, ранив пальцы музыканта.       Окружающий мир, прежде послушный воле Клинка, превратился в сплошной кошмар. Острые запахи множества разгорячённых гвардейцев, пропитавшие деревянные стены Павильона, навязчивый аромат старого, истлевшего шёлка и ритуальных благовоний, едкий дым от опрокинутой в суматохе бронзовой жаровни — всё это безжалостно обрушивалось на обнажённые, перегруженные чувства. Чужие феромоны, заполнившие коридор, не могли подчинить Гамму, но жестоко ранили изнутри: каждый чужой выдох вонзался в разум раскаленными иглами, заставляя виски взрываться пульсирующей болью.       Но самым страшным, самым невыносимым испытанием оставался сандал Тан Юя. Властный, собственнический, раскалённый триумфом и яростной энергией победителя, этот аромат больше не служил Ли Аню привычным щитом, укрывающим от внешних бурь. Он превратился в непреодолимый, первобытный зов. От каждого вынужденного вдоха царственного запаха внутренности Гаммы скручивались в тугой, пульсирующий узел, а в самом низу живота зарождался пугающий, тянущий и тёмный жар, от которого предательски подкашивались колени.       «Рано… боги, только не здесь, только не сейчас», — лихорадочно, в такт грохочущему, словно боевой барабан, сердцу стучало в висках юноши.       Тело, прежде послушное любому приказу разума, теперь полностью выходило из-под контроля. Перестроенное, сломленное и переродившееся во время недавнего Цветения под конкретного Истинного Альфу, оно больше не подчинялось воле Клинка. Печати первой настоящей течки, которые долгие годы сдерживались суровыми, горькими отварами трав и духовными барьерами мастеров теневой Гавани, были окончательно, безжалостно сорваны. Юноша брёл вперёд по бесконечным коридорам, словно в густом, удушливом тумане, не видя ничего, кроме широкой, монументальной спины своего господина. Ли Ань до крови, до резкого медного привкуса на языке кусал губы изнутри, используя эту вспышку боли, чтобы удержать безупречно ровную осанку и не позволить маске безмолвного слуги пасть на глазах у выстроившихся вдоль лакированных стен воинов.       Они пересекали монументальную площадь перед величественным Храмом Предков, чьи древние стены помнили падение не одной династии. Закатное солнце уже коснулось изогнутых крыш Запретного города, заливая белый камень брусчатки багровыми, похожими на свежепролитую кровь тонами. В глубоких, сизых тенях колоннад жались друг к другу десятки уцелевших чиновников высших рангов и растерянных командиров столичного гарнизона, провожая нового Владыку полными дикого ужаса взглядами. Именно в этот момент, на самом открытом, просматриваемом со всех сторон пространстве, Ли Ань просто перестал чувствовать собственные ноги.       Дыхание в груди Ли Аня внезапно вспыхнуло чистым огнём. Яростный спазм скрутил горло, не позволяя сделать даже короткого, спасительного вдоха. Измученные железы Гаммы, которые он так отчаянно пытался зажать волевым усилием, окончательно сдались под сокрушительным натиском первобытной природы. И на долю мгновения, прежде чем сознание юноши померкло, его истинный аромат мощной волной вырвался наружу. Это больше не была холодная, колкая, скрытная лаванда безжалостного убийцы, к которой привыкли враги. Вокруг разлилась удушливо-сладкая, зовущая, одурманивающая лаванда пробудившейся сути, источающая концентрированную, отчаянную мольбу о защите своего Истинного Альфы.       Пепельный шёлк одеяний плавно скользнул по воздуху. Гамма беззвучно, не издав ни единого стона, рухнул вперёд, словно подкошенная бурей плакучая ива, чьи узкие, длинные листья бессильно опускаются к самой воде.       Тан Юй, чьё чутье полководца было обострено до предела днями непрерывной тревоги и недавним триумфом, уловил резкую перемену в воздухе и тихий шорох падающей ткани незамедлительно. С нечеловеческой, молниеносной хваткой зверя он развернулся на пятках. В самый последний миг, у самой земли, Альфа перехватил обмякшее, невесомое тело юноши, опускаясь вместе с ним на одно колено прямо на холодные каменные плиты.       — Ань! — глухой, вибрирующий от первобытного испуга рык Дракона разорвал звенящую тишину площади. От этого яростного, раскатистого звука гвардейцы в оцеплении синхронно вздрогнули и до побелевших пальцев стиснули рукояти мечей, в панике ожидая нападения невидимого врага.       Юноша лежал в его широких, закованных в наручи руках бледный, словно редчайший белый нефрит. Густые ресницы плотно сомкнулись, скрывая бездонные тёмные глаза, а длинные чёрные волосы растрепались, шёлковым водопадом струясь по мощному предплечью Альфы и касаясь камней площади. Из уголка бледных губ, прокушенных в отчаянной борьбе с собственной природой, медленно вытекала тонкая, пугающе яркая струйка крови, навсегда пачкая безупречный пепельный воротник его наряда.       — Лекаря! Немедленно! — голос Тан Юя сорвался на оглушительный рёв, усиленный яростным раскатом сандала. — Если он не откроет глаза, я лично предам мечу весь Лекарский Приказ до последнего юного ученика!       Альфа судорожно прижал хрупкое тело к своей груди, сквозь плотную ткань пытаясь нащупать прерывистое биение сердца. Его аура вспыхнула яростной, неконтролируемой бурей, превращая воздух на площади в густую, удушливую смолу, в которой было невозможно дышать. Давящая мощь взбешенного Истинного Альфы обрушилась сокрушительной волной. Стоящие вдали чиновники не выдержали давления — со стиснутыми зубами и тихим скулением они толпой попадали ниц прямо на багровые плиты брусчатки, в ужасе закрывая головы широкими рукавами парадных халатов. Весь Двор замер в сковывающем страхе, наблюдая, как беспощадный Владыка Империи теряет рассудок над неподвижным телом безымянного слуги, выдавая тайну, которую больше невозможно было скрыть.       — Спокойнее, Юй. Твой слепой гнев сейчас разрушит этот дворец до самого основания, но мальчика это не спасет, — раздался среди хаоса тихий, лишенный и тени страха, но пугающе твёрдый и глубокий голос.       Из густой, прохладной тени величественных колонн Храма Предков медленно, с достоинством истинного божества, вышел Второй Сяо. Носивший титул Императрицы поднебесной, он двигался с безупречным, недосягаемым изяществом. В каждом его царственном шаге, в мерном шелесте расшитых золотыми нитями драгоценных одежд читалась несокрушимая, выкованная веками гордость великого древнего клана.       Сяо бесстрашно приблизился к самому центру беснующейся сандаловой бури, даже не поморщившись от удушливого запаха пепла. Его изящная, унизанная тяжёлыми кольцами с мерцающими камнями ладонь властно, непреклонно легла на напряжённое до предела предплечье Тан Юя, заставляя взбешенного Альфу на секунду замереть и опустить безумный взгляд. Свободной рукой Императрица сделал короткий, непререкаемый жест в сторону оцепления — и закованные в матовую сталь воины безмолвно, повинуясь одному лишь движению этих пальцев, отступили назад на добрый десяток метров, оставляя их троих в образовавшемся кольце звенящей, мёртвой пустоты.       Вторая Императрица плавно опустился на колени прямо в багровую дорожку заката рядом с Главнокомандующим. Его тонкие ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух. Будучи сильным, зрелым омегой древней крови, он мгновенно вычленил из тяжёлого запаха пролитой крови и страха ту самую, скрытую от чужаков пульсирующую сладость. Он с первого вдоха понял то, чего Тан Юй, ослепленный бешеной тревогой, гордостью воина и первобытной жаждой защищать, просто физически не мог разглядеть сквозь пелену гнева.       — Посмотри на него внимательнее, Владыка, — почти шёпотом, так, чтобы слова не вылетели за пределы их невидимого круга, произнес Сяо. В его выразительных глазах, тщательно прокрашенных угольной тушью, читались неподдельная, глубокая скорбь, перемешанная с тяжким, горестным упреком. — Ты думаешь, это козни врагов с отравленным нефритом? Ты думаешь, теневая Гавань снова дотянулась до него своими скрытыми щупальцами из темноты? Ты поразительно слеп для того, кто отныне владеет всей Поднебесной, Юй. Его убивает твоя собственная слепота.       Тан Юй хищно, по-звериному оскалился, его широкая грудь под массивными доспехами вздымалась рвано и часто. Пальцы Альфы еще крепче, до побеления костяшек, впились в плотную ткань на талии Ли Аня, словно он боялся, что юноша прямо сейчас растворится пеплом в закатных лучах.       — О чем ты говоришь? — глухо прорычал он, и в его голосе громыхнуло опасное предупреждение. — Говори прямо, без своих проклятых дворцовых загадок! Мой Хранитель истекает кровью на моих глазах!       — Это не та кровь, что течет из раны, нанесенной клинком. Это кровь от того, что он до мяса прокусил себе губы, в одиночку пытаясь скрыть от тебя и всего мира свою истинную природу, — Сяо осторожно, едва ощутимо коснулся прохладными пальцами пылающего лба юноши. — Ты держишь его за бесправного раба. За своего безупречного, верного пса, за бездушный инструмент войны, который ты привык направлять на врагов. Ты заставляешь его выходить под холодный свет сотен чужих глаз, ломать чужие помыслы и дышать смертельными ядами. Но его тело… его суть Гаммы уже завершила свое Цветение, Юй. Она перековалась, подчиняясь высшим законам. И она выбрала тебя.       Сяо поднял на сына пронзительный, лишённый всякого страха взгляд:       — Его дух и плоть до последней капли перестроились под твой сандал. А сегодняшнее потрясение и твоя давящая, собственническая аура на террасе окончательно сорвали последние духовные печати, сдерживавшие природу. Юй, у него начинается первая, настоящая течка. И если ты сейчас сдуру отдашь его в руки дворцовых лекарей, они увидят то, что он выжигал и прятал в себе годами. Они мгновенно поймут, кем он стал на самом деле, поймут, кто он для тебя. И тогда его не спасет от расправы Двора ни один твой преданный батальон.       Слова отца ударили Главнокомандующего сильнее и больнее любого отточенного меча. Тан Юй застыл, ошарашенно, неверяще вглядываясь в расслабленное, лихорадочно горячее лицо Ли Аня. В этот самый миг, словно подтверждая страшные слова, сквозь бледную, фарфоровую кожу юноши проступил болезненный румянец, а запах лаванды вокруг усилился, обволакивая Альфу мягким, умоляющим, невыносимо сокровенным облаком.       — Течка?.. — глухо, едва шевеля непослушными, пересохшими губами, выдохнул Тан Юй.       Весь мир, в котором он только что чувствовал себя неоспоримым триумфатором, в одно мгновение рухнул, обнажив совершенно иную, хрупкую и пугающую суть.       — Да. И сейчас ему нужно укрытие. Глухое логово, в которое не проникнет ни один луч света, ни один чужой, любопытный взор, — Сяо медленно, с царственной плавностью поднялся на ноги, вновь принимая маску величественного, бесстрастного владыки, взирающего на подданных с недосягаемой высоты. — Спрячь его, Юй. Спрячь от всего этого прогнившего, хищного Двора, пока ты сам наконец не осознаешь, какую чудовищную ношу этот мальчик все эти годы несет ради тебя. Иди. О напуганных сановниках на площади я позабочусь сам.       Тан Юй больше не колебался ни единого мгновения. Бережно, словно самую хрупкую, бесценную святыню Поднебесной, он подхватил обмякшее, горячее тело Ли Аня на руки, надежно прижимая его пылающую щеку к своей груди, прямо поверх матовой стали доспехов. Развернувшись, полководец сделал первый широкий, стремительный шаг в сторону охраняемых переходов, ведущих к личным, закрытым павильонам.       Но Запретный город никогда не прощал слабости.       Не пройдя и десяти метров по площади, Тан Юй увидел, как массивные деревянные ворота, украшенные потемневшей медью, с оглушительным грохотом захлопнулись перед ним. Они вели в спасительный полумрак Внутренних Дворов. На пути возникла стена, сплошь покрытая острыми металлическими шипами. Три десятка стражников, облаченных в незнакомые доспехи зловещего багрово-черного оттенка, мгновенно выставили перед собой тяжелые щиты. Их длинные, начищенные алебарды с глухим, синхронным стуком опустились на каменные плиты брусчатки, намертво отсекая полководца от безопасной обители.       Из расступившихся рядов солдат, мягко, почти ласково улыбаясь, вышел человек, чье появление заставило кровь в жилах Тан Юя превратиться в ледяную воду.       Тан Мин. Брат свергнутого Императора, настоящий отец Тан Юя и Мастер Гавани.       Но все это были лишь маски. Тан Юй знал истинную тайну, погребенную под дворцовой грязью. Этот человек, стоящий сейчас в лучах кровавого заката, был его родным отцом — тайная, запретная связь, которую Юй ненавидел всеми силами своей души и о которой поклялся молчать до самой смерти. Сейчас, глядя в эти умные, насмешливые, до тошноты знакомые глаза, он видел в них отражение собственных черт: тот же излом бровей, ту же хищную линию челюсти.       Но существовала и другая, не менее темная нить, связывающая стоящих на площади. Взгляд Тан Мина скользнул мимо сына и остановился на Сяо.       Сяо долгие годы жил во дворце подле Тан Яо, ведя свои сложные политические игры, но его Истинным Альфой, тем, кому принадлежала сама его природа омеги, был именно Тан Мин. И сейчас этот невидимый, но прочный, как корабельный канат, союз Истинных вибрировал от нарастающего, удушливого напряжения.       В отличие от перепуганных чиновников, Тан Мин излучал спокойствие. Его дорогие шелка цвета переспелой сливы не колыхнулись ни от порывов ветра, ни от гневной ауры Главнокомандующего.       — Куда же вы так неразумно спешите, мой юный Владыка? — голос Тан Мина обволакивал огромную площадь, словно густая сладкая патока, скрывающая под собой бритвенно-острые лезвия. Мужчина сделал плавный шаг вперед, опираясь на трость темного дерева. — Ваш верный слуга серьёзно болен. Это прискорбно. Но, согласно древним и незыблемым законам нашей великой Империи, любой простолюдин, упавший с неясной лихорадкой вблизи Сына Неба, должен быть немедленно передан в руки лекарей во избежание мора. Отдайте юношу моим целителям. Мы позаботимся о нем должным образом.       Сяо, стоящий в нескольких шагах позади сына, побледнел. Его изящное лицо исказила гримаса неподдельного ужаса. Как истинный омега Мина, он слишком хорошо понимал, какие именно «целители» ждут беззащитного мальчика в подвалах теневой Гавани. Аромат Сяо, обычно прохладный и отстраненный, внезапно потяжелел, ударив по чувствам Тан Мина властным, требующим ответа гневом.       — Мин, остановись немедленно! — голос Сяо утратил обычную ледяную выдержку, сорвавшись на предупреждающий крик. Он сделал шаг вперед, сжимая кулаки в широких рукавах так сильно, что ногти впились в ладони. — Не смей переходить эту черту. Отойди от них!       — Я лишь свято чту традиции, предписанные предками, любовь моя, — Тан Мин слегка склонил голову в сторону Сяо, но его темные, проницательные глаза тут же вернулись к напряженному лицу Тан Юя. Во взгляде старшего Альфы читалась бездна невысказанного превосходства создателя над своим творением. — Или наш непогрешимый, грозный Дракон Севера готов нарушить священный закон ради какого-то безымянного раба? Отдай его мне, Юй. Мы оба знаем, что так будет правильно.       Имя «Юй» в его устах прозвучало не как обращение к правителю, а как снисходительный приказ непослушному сыну.       В груди Тан Юя закипела первобытная, слепая ярость. Его сандал стал обжигающим, почти невыносимым. Альфа мгновенно осознал всю глубину расставленной ловушки. Из этого тупика не было видимого выхода.       Если Юй откажется отдать Аня под предлогом заботы и нарушит закон перед лицом сотен свидетелей — он своими руками подтвердит ропот недовольных о том, что жалкий слуга для него важнее устоев Империи. Если же подчинится и отдаст своего Хранителя… Гавань, осознавшая предательство своего лучшего Клинка, будет долгими лунами терзать мальчика в сырых подземельях, выдирая из него тайны Севера вместе с плотью.       Тан Юй медленно опустил правую руку на рукоять своего тяжелого меча, не отрывая налитых кровью глаз от лица Тан Мина. Металл тихо, зловеще лязгнул в наступившей мёртвой тишине площади. До первого ряда стражников оставалось не больше четырёх метров.       — Тот, кто сделает хоть один шаг к моему Хранителю, останется лежать на этих камнях вечно, — ледяным тоном, от которого у бывалых воинов по спинам пополз холод, пообещал Владыка Севера. — Твои законы писаны чернилами, Мин. Мои — кровью. И мне плевать, чья прольётся первой.       Напряжение достигло предела. Стражники Тан Мина, повинуясь незримой воле своего Мастера, неуверенно, с явной дрожью в руках опустили лезвия алебард, направляя их в грудь Главнокомандующего.       И в этот самый миг, когда на площади готова была вспыхнуть первая, непоправимая схватка братоубийственной смуты, тело Ли Аня в крепких руках Альфы судорожно, ломано дёрнулось.       Разум Гаммы был полностью затоплен мучительным туманом. Тело пылало, словно брошенное в кузнечный горн, а каждое движение отдавалось тупой, изнуряющей болью. Но чутьё Четырнадцатого клинка, вбитое наставниками Гавани глубоко под кожу и выжженное в духе жестокими испытаниями, взвыло об угрозе громче зова плоти. Ань не мог открыть отяжелевших век, не мог встать, но его бледные пальцы с пугающей, смертоносной точностью вслепую скользнули за пазуху пепельного халата.       Раздался тихий, похожий на треск сухой ветки хруст.       Тан Юй даже не успел осознать, что произошло, как хрупкая рука юноши молниеносно метнулась вперёд. С невероятной для измождённого состояния силой и выверенным расчётом он разбил о каменные плиты прямо перед шеренгой стражников неприметную серую жемчужину.       Воздух мгновенно окрасился мутным, сизым облаком. Плотная взвесь тончайшего порошка сна — древнего секрета Гавани — взметнулась прямо в лица передового отряда.       Действие было сокрушительным и немедленным. Воины Мина, стоявшие на расстоянии вытянутой руки от места удара, не успели даже поднять щиты. Даосский сон проник в их лёгкие с первым же коротким вдохом. Глаза стражников закатились, алебарды со звоном выпали из ослабевших пальцев, и первый, самый опасный ряд преграды рухнул на брусчатку бесформенной грудой металла, словно куклы с оборванными верёвками.       Сделав этот единственный, отнимающий последние крупицы жизненных сил бросок, Ли Ань болезненно выдохнул. Его рука безвольно упала вдоль тела, и он окончательно обмяк на широкой груди Тан Юя, зарываясь носом в складки его шелковых одеяний в поисках единственного покоя — родного аромата своего Альфы. Даже находясь в бреду, сгорая заживо от бунта собственной сути, Хранитель умудрился обезоружить врагов своего господина.       Тан Мин отшатнулся назад, прикрывая лицо широким рукавом халата и ошарашенно глядя на спящих у его ног солдат. Снисходительная улыбка стёрлась с его лица без следа. Он прекрасно знал этот порошок. И он мгновенно понял, чья именно рука посмела обратить тайное оружие Гавани против неё самой. Тан Юй не стал ждать, пока осядет серое облако пыли. Он крепче перехватил юношу и с усилием переступил через тела спящих стражей, приближаясь к Тан Мину. Разница между ними сейчас казалась непреодолимой: молодой Дракон, чья ярость готова была сжечь небеса, и стареющий мастер интриг, чьи лучшие слуги беспомощно лежали в пыли брусчатки.       — Древние тексты Запретного города также гласят, что жизнь Сына Неба — превыше любых иных правил, — хищно, обнажая в безжалостной улыбке белые зубы, процедил Тан Юй. Его темные глаза смотрели на отца с нескрываемым презрением. — Мой Хранитель, даже будучи сломленным недугом, только что отвёл от меня клинки вооруженных людей, подошедших недопустимо близко. А теперь уйди с моей дороги. И запомни: даже самая знатная кровь имеет свойство гнить, если течет по венам предателя. Не испытывай мое терпение, Мин, пока я не решил, что твоё присутствие здесь тоже оскорбляет Небесный мандат. Не дожидаясь реакции от побледневшего Тан Мина, Главнокомандующий мощным толчком открыл массивную створку ворот и вошел в прохладный полумрак Внутренних Дворов. Он уносил свою Тень в место, где не властны ни лживые законы, ни чужая сила, ни отравленные воспоминания прошлого.       Тяжелые створки с глухим, окончательным стуком захлопнулись, навек отсекая раскаленный сандаловый шлейф Владыки Севера. Воздух на площади перед Храмом Предков всё еще оставался мутным от удушливой алхимической взвеси. Стражники Гавани, повалившиеся на брусчатку под воздействием сонного порошка Ли Аня, лежали у порогов безмолвными грудами.       Тан Мин остался стоять посреди этого публичного позора. Его бледные пальцы мертвой хваткой сжимали резной набалдашник трости, а на породистых скулах ходили яростные желваки. Собственный сын, юный Дракон, только что вытер о него ноги перед всем Двором, а хрупкий, изможденный Гамма одним броском обезоружил его отряд.       Мин резко развернулся к тем немногим воинам, что еще держались на ногах в отдалении, и его голос прозвучал подобно шипению рассерженной гадюки:       — Поднять гвардию Приказа! Оцепить переходы Внутренних Дворов! Сорвать засовы, если потребуется, но мальчишку…       Он не успел договорить.       Сяо никуда не уходил. Он стоял здесь же, на площади, и каждое слово мужа лишь подливало масла в бушующее пламя родительского гнева. Всего час назад верная фрейлина Лянь тайно передала ему весть о том, что люди Мина готовят отравленный нефрит для Хранителя Севера. Сяо вышел к Храму Предков, чтобы предотвратить катастрофу, но успел лишь к моменту падения Ли Аня. И теперь, видя, что Тан Мин не собирается останавливаться в своем безумии, Императрица перешел черту.       Сяо сделал несколько стремительных, пугающе беззвучных шагов вперед. Без единого слова предупреждения, властным и сокрушительным движением омега замахнулся. Тяжелый, окованный чистым золотом и пластинами белого нефрита парадный веер со свистом рассек воздух и с хлёстким, влажным треском обрушился прямо по холеной щеке Тан Мина.       Удар был такой силы, что Мастер Гавани — сильный, искушенный в интригах Альфа — пошатнулся, отступая на шаг. Резная трость выскользнула из его пальцев и с глухим грохотом покатилась по каменным плитам. Из рассеченной нефритом скулы брызнула темная кровь, мгновенно пачкая дорогие сливовые шелка на воротнике.       Сановники, едва начавшие подниматься с колен после ухода Тан Юя, со стоном снова прижались лбами к брусчатке, страшась даже дышать. Двор никогда не видел ничего подобного: Императрица, при всём честном народе избивал главу Гавани и своего мужа и отца их дитя.       — Ничтожество! — голос Сяо прогремел над площадью, лишенный всякого смирения, подобающего его титулу. В этот миг он говорил как разгневанный повелитель, и его истинная природа требовала покорности от оступившегося мужа, подавляя волю Мина древним, кровным правом. — Ты возомнил себя кукловодом Поднебесной?! Ты, презренная крыса, решившая устроить дешевую резню на глазах у всего Двора?!       Тан Мин попытался поднять голову, машинально вытирая кровь тыльной стороной ладони. В его темных глазах вспыхнул бунт, рожденный уязвленной мужской гордостью:       — Сяо! Помни свой сан! Перед кем ты…       Но Сяо не дал ему и шанса на оправдание. Омега сделал яростный выпад вперед, наступая краем расшитого сапога прямо на пальцы Мина, когда тот попытался потянуться за упавшей тростью. Сяо мертвой хваткой вцепился в воротник дорогих одежд мужа, с нечеловеческой силой дергая его на себя, заставляя Мастера Гавани унизительно согнуться.       — Это ты забыл свой сан, Мин! — прошипел Сяо ему прямо в лицо. Запах его гнева сковывал легкие не хуже яда. — Моя Лянь поймала твоих псов у хранилищ. Ты думал, я не узнаю про «Дыхание Мертвеца»? Думал, я позволю тебе сгубить Гамму, чья преданность чище всей твоей интриганской крови?! Ты покусился на Владыку Севера, которого я поклялся оберегать! Ты хотел выставить Тан Юя беспомощным перед министрами, но выставил дураком лишь себя!       Сяо нанес еще один резкий удар ладонью, наотмашь, разбивая Мину губу и заставляя его голову откинуться назад. Сановники вокруг едва ли не плакали от первобытного страха — величие Императрицы сейчас обратилось в карающий меч, не знающий жалости.       — Если ты хоть единым помыслом, хоть одним словом посмеешь направить своих теневых ищеек во Внутренние Дворы к Юю и его Хранителю — я лично скормлю тебя диким псам на скотобойнях Шестого двора! — Сяо оттолкнул мужа от себя с такой силой, что тот едва удержался на ногах, споткнувшись о тело спящего стражника. — Твоя Гавань захлебнется собственной желчью, если я лишу тебя поддержки моего клана. Отзови своих людей, Мин. Прочь с площади, пока я не приказал столичной гвардии заковать тебя в колодки для простолюдинов!       Тан Мин, тяжело дыша и сплевывая кровь на белый камень, медленно выпрямился. На глазах у сотен подчиненных, министров и гвардии его только что смешал с грязью собственный Истинный. И против этой воли, подкрепленной яростью омеги и колоссальным могуществом клана Сяо, Мин не мог выставить ничего.       Он молча подобрал свою трость. Его плечи уродливо ссутулились под тяжестью полного поражения. Направленный на него ледяной, испепеляющий взгляд Сяо не оставлял сомнений — Императрица исполнит каждую свою угрозу до последнего вздоха. Мужчина развернулся и, едва заметно прихрамывая, быстрыми шагами покинул площадь, растворяясь в серых сумерках Запретного города, оставив после себя лишь удушливый запах унижения и несколько темных капель на белом камне брусчатки.       Второй Сяо медленно выдохнул, позволяя напряжению, сковавшему спину, уйти. Его грудь всё еще тяжело вздымалась, но на безупречном, выточенном словно из нефрита лице не дрогнул ни один мускул. С ледяным изяществом, словно он только что завершил утонченную чайную церемонию, а не размазал по камням Мастера теневой Гавани, Императрица резким щелчком запястья сложил свой тяжелый, испачканный в чужой крови золотой веер.       Он не удостоил распластанных по площади министров даже мимолетным взглядом. Сяо медленно развернулся, отряхнул невидимую пылинку с широкого рукава и, гордо вздернув подбородок, направился прочь. При каждом его шаге тяжелый драгоценный шелк цвета индиго издавал сухой, шелестящий звук, подобный треску ломающегося льда. Вельможи и гвардейцы, мимо которых он проходил, вжимались в красные стены Запретного города, не смея поднять глаз на омегу, чья власть и гнев в тот момент выглядели беспрекословными.       Свернув в крытую галерею, ведущую к Западным павильонам, Сяо резко остановился. Навстречу ему, сопровождаемая двумя хмурыми стражниками из северного гарнизона, двигалась жалкая процессия.       В центре нее, спотыкаясь, шла Благородная Супруга Шу — некогда самая блестящая и высокомерная жемчужина гарема свергнутого Императора Тан Яо. В былые времена она не упускала случая язвительно напомнить Сяо о его положении во дворце, открыто смеясь ему в лицо и кичась своими золотыми шелками. Теперь от её былого величия не осталось и следа. Пышные волосы были наспех заколоты кривой деревянной шпилькой, с лица сошли румяна, обнажив бледную, постаревшую кожу, а роскошные мантии сменились блеклым, жестким хлопком ссыльной. Стража вела её в Холодный дворец.       Увидев перед собой Императрицу, Шу вздрогнула, словно натолкнулась на невидимую стену. Ее взгляд заметался от ледяного лица Сяо к сложенному вееру в его руках, на золотых ребрах которого всё еще влажно блестела кровь.       Животный, липкий страх исказил некогда прекрасные черты. Она слишком хорошо знала правила: при новой власти Дракона выживут лишь те, кто доказал свою лояльность, а Сяо сейчас был правой рукой нового режима. Забыв о прежней гордости, Супруга Шу с тихим всхлипом рухнула на колени, прижимаясь лбом к холодным доскам галереи у самых сапог Императрицы.       — В-ваше Величество... — ее голос сорвался на дребезжащий, надломленный шепот. Тонкие плечи под грубой тканью затряслись от беззвучных рыданий. — Пощадите... Умоляю, заступитесь за меня перед Владыкой Севера... Я... я не знала о заговорах... Я всегда была лишь покорной...       Сяо смотрел на нее сверху вниз, и в его холодных глазах не было ни следа торжества или мелочного злорадства. Лишь бездонная усталость человека, который слишком долго выживал в этом змеином клубке.       — Подними голову, Шу, — ровно, не повышая тона, приказал омега.       Бывшая фаворитка неуверенно повиновалась, глядя на него снизу вверх воспаленными от слёз глазами, полными отчаянной мольбы.       — Ты годами смеялась над моей природой. Ты называла меня пустоцветом, чьё место лишь в тени настоящих, благословенных плодовитостью наложниц, — голос Сяо обволакивал галерею, и каждое его слово падало на плечи Шу, как храмовый жернов. — Но посмотри, где мы теперь. Твой Император гниет в безумии, а твое высокомерие привело тебя к серому халату рабыни. А я... я всё еще стою здесь.       Сяо изящно перехватил окровавленный веер и его твёрдым, холодным концом медленно, почти ласково приподнял дрожащий подбородок Супруги Шу, заставляя её смотреть себе прямо в глаза.       — Запомни этот урок на те долгие, пустые годы, что ты проведёшь в Холодном дворце, — прошептал Императрица, и от его тона стражники за спиной Шу поёжились. — В Запретном городе выживают не те, кто громче всех кричит о своей красоте или плетёт мелкие сплетни в шёлковых шатрах. Выживают те, кто умеет скалить зубы и защищать своих Истинных. А теперь — исчезни с моего пути, пока я не решил напомнить Владыке каждую брошенную тобой обиду.       Он резко убрал веер и, больше не сказав ни слова, величественно прошёл мимо рыдающей на полу Шу. За ним тянулся лишь тонкий, прохладный аромат белых орхидей и шлейф непререкаемой власти, которой в этом Дворце больше никто не смел перечить.       Сяо вышел из полумрака крытой галереи на широкий, залитый густыми сумерками внутренний двор, вымощенный ровными каменными плитами. Прохладный вечерний ветер едва успел остудить его разгорячённое гневом лицо, когда со стороны главных ворот раздался тяжёлый, ритмичный топот подкованных сапог.       В Запретный город наконец входили истинные союзники Владыки Севера.       Во главе небольшого, но вооруженного до зубов отряда быстро шла Мужун Сюэ — суровая воительница и грозная Альфа Северных пустошей. На ней была тяжёлая, матовая броня, поверх которой небрежно накинута шкура полярного волка. От Сюэ разило колким морозом, хвоей и сталью — ароматом бескомпромиссного, дикого превосходства.       А рядом с ней, словно хрупкий цветок, оказавшийся в эпицентре бури, спешил Бай Юнси.       Сын наместника из восточных провинций выглядел совершенно потерянным. Его невероятно светлая, мягкая красота резко контрастировала с мраком Запретного города. Белоснежные шелка, искусно расшитые нежно-розовыми цветами персика и серебряными ласточками, развевались на ветру, а русые шелковистые волосы, перехваченные нефритовой лентой, растрепались от быстрой ходьбы. Обычно его аура — чистый аромат белого персика и весенней росы — несла в себе милосердие и покой. Но сейчас этот светлый шлейф дрожал, пульсируя от глубокого, искреннего ужаса.       Заметив Императрицу, Мужун Сюэ остановилась, коротким жестом приказывая своим людям замереть. Воительница скупо склонила голову.       — Ваше Величество, — хрипловатым голосом поприветствовала Сюэ. Её цепкий взгляд окинул окровавленный веер в руках омеги, но Альфа тактично промолчала. — Мои дозорные доложили о волнениях во Внешнем Дворе, а Приказ Гавани поднял стражу. Что, во имя всех демонов, здесь происходит? Где Главнокомандующий?       Но прежде чем Сяо успел ответить, вперёд бросился Бай Юнси. Ясные каштановые глаза юноши лихорадочно блестели от подступающих слёз.       — Где Ань?! — голос Юнси сорвался, полный невыносимой тревоги. Он вцепился тонкими пальцами в свой шёлковый рукав. — Я был в восточном крыле, но ветер принёс... этот запах. Господин, умоляю, скажите, что он в безопасности! Его природа Гаммы... она ведь сломалась! Я чувствую эту лаванду, она кричит от боли!       Сяо посмотрел на восточного омегу с легким оттенком уважения. В этом прогнившем змеином гнезде искренняя, ничем не прикрытая эмпатия Юнси была редким сокровищем.       — Успокойся, Юнси. Владыка забрал свою Тень. Он унёс его в личные покои во Внутренних Дворах, — ровно ответил Сяо, пряча окровавленный веер. — Гавань до него не доберётся.       — Хвала Небесам, — Юнси ссутулился, с облегчением прикрыв глаза, но тут же вскинулся вновь. Его мягкие черты лица исказило болезненное понимание. — Но он там совсем один... Первая течка после Цветения, да еще и при таком стрессе — это пытка! Истинный Альфа в гоне может быть слеп и жесток, ведомый лишь инстинктом. Аню нужна помощь, поддержка, кто-то, кто сможет утешить его дух, пока тело горит! Я должен пойти к нему...       Юнси сделал порывистый шаг в сторону Внутренних Дворов, но Сяо плавно, словно непреодолимая водная преграда, заступил ему путь.       — Стой. Ты туда не пойдешь, — жестко, с непререкаемым авторитетом старшего омеги отрезал он. — Тан Юй сейчас находится в состоянии первобытного, слепого гона. Он загнал свою пару в логово и перекусит горло любому, кто осмелится приблизиться к дверям. Даже тебе с твоим милосердием. Дракон не причинит вреда своей Тени, Юнси. Их рассудит сама природа. А ты останешься здесь и будешь молиться за них.       Бай Юнси покорно замер, опустив взгляд. Серебряные ласточки на его одеждах казались застывшими в тревоге. Он, как омега, слишком хорошо понимал правоту этих слов — против инстинктов Истинного Альфы не было спасения.       Мужун Сюэ, слушавшая их с непроницаемым, каменным лицом, тяжело оперлась рукой на рукоять своего двуручного меча.       — Значит, мальчишка всё-таки сдался своей природе, — задумчиво протянула воительница, и в её тоне прозвучало суровое, солдатское уважение. — Долго же он держался. Дракон обрел свою Истинную пару. Что ж, это меняет правила игры. Если Двор разнюхает, что Владыка заперт в покоях с "омегой" в течке и уязвим, южные шакалы попытаются нанести удар этой же ночью.       Сяо медленно перевёл взгляд на северную воительницу. В их глазах вспыхнуло молчаливое, смертоносное взаимопонимание двух хищников, привыкших держать власть стальной хваткой.       — Именно поэтому ты здесь, Мужун, — голос Сяо стал тихим и опасным. — Гражданский Двор в панике, а Тан Мин зализывает раны. Сейчас самое время показать столице настоящую силу Севера. Расставь своих людей на каждом квадратном метре дворцовых стен. Заприте все ворота. Ни один чиновник, ни один шпион, ни одна птица не должна покинуть Запретный город до рассвета.       Сюэ хищно оскалилась, обнажая белые зубы. Ей давно не терпелось вычистить эти шелковые коридоры.       — Будет исполнено, Ваше Величество. Мои волки порвут любого, кто хотя бы посмотрит в сторону павильона Владыки. Идем, Юнси, — она мягко, стараясь не пугать, коснулась плеча расстроенного омеги. — Течку переждать — дело долгое. Тебе сейчас лучше побыть под охраной моих людей.       Развернувшись, Мужун Сюэ начала отдавать отрывистые, лающие приказы своим сотникам. Запретный город стремительно погружался в военное положение, заковываясь в непробиваемый панцирь. А глубоко в его недрах, за тяжелыми дверями и опущенными засовами, Тан Юй и Ли Ань остались один на один с самым страшным и прекрасным испытанием.       Глубоко под личным павильоном Главнокомандующего, куда не проникал ни один луч лунного света, воздух был густым и прохладным. Подземные покои, высеченные в монолитном камне и некогда служившие тайной сокровищницей, были самым безопасным местом во всём Запретном городе. Толщина каменных стен в несколько метров надёжно отсекала любые звуки и запахи внешнего мира.       Тан Юй тяжело шагнул в полумрак, бережно неся на руках пылающего в лихорадке Ли Аня. Альфа осторожно, словно драгоценный, но давший трещину фарфор, опустил юношу на широкое ложе, застеленное тёмным шёлком.       Как только спина Гаммы коснулась прохладной ткани, его тело выгнулось в мучительной судороге. Сдерживающие печати были окончательно сорваны. Запах скрытной, холодной лаванды убийцы исчез без следа. Теперь покои стремительно заполнялись удушливо-сладким, одурманивающим ароматом чистой сути, зовущей своего Истинного.       Тан Юй стоял у кровати, тяжело дыша. Его собственный сандал пульсировал в такт бьющемуся сердцу, реагируя на этот зов первобытным, звериным гоном. Альфа сжал кулаки так, что коротко хрустнули суставы. Он склонился над ложем, чтобы аккуратно стереть запёкшуюся кровь с подбородка Хранителя.       — Ань… — хрипло, едва узнавая собственный голос, позвал Тан Юй. Его широкая, мозолистая ладонь мягко коснулась пылающей щеки юноши.       Прикосновение Альфы подействовало подобно искре, брошенной в сухой порох.       Длинные, густые ресницы Аня дрогнули. Он распахнул глаза, но в их тёмной глубине не было ни проблеска разума, ни холодной отстраненности Четырнадцатого клинка. Лишь затуманенный, лихорадочный блеск и невыносимое желание.       Тонкие, обжигающе горячие руки Гаммы внезапно метнулись вверх. Пальцы, всё ещё испачканные серой алхимической пылью, судорожно вцепились в воротник парадных одеяний Тан Юя, с нечеловеческой силой дёргая могучего полководца на себя. Прежде чем Владыка Севера успел осознать происходящее, губы Аня — сухие, горячие, с солоноватым привкусом крови — отчаянно впились в его губы.       Это не было робким касанием. Это был стон измученного тела, которое дорвалось до единственного спасения. Ань подался навстречу, прижимаясь всем дрожащим существом к груди Дракона, жадно, задыхаясь, втягивая в себя спасительный аромат сандала.       Разум Тан Юя отключился в ту же секунду.       Инстинкт Истинного Альфы взревел, стирая все мысли о приличиях, долге и опасности. Огромные руки Юя властно обхватили тонкую талию юноши, прижимая его ещё ближе. Дракон ответил на поцелуй властно, собственнически, сминая чужие губы, позволяя тяжёлому сандалу смешаться с дикой лавандой. Химия их тел, созданных друг для друга, замкнулась в идеальный круг. Ань тихо, сломлено выдохнул прямо в губы Альфы, его пальцы судорожно заскользили по широким плечам Владыки, моля о большем, моля о том, чтобы этот ад первой течки наконец прекратился.       Именно этот надломленный, беспомощный звук подействовал на Тан Юя как ушат ледяной воды.       Полководец резко, с видимым усилием, словно отрывая от себя собственную плоть, отстранился. Широкая грудь тяжело вздымалась под доспехами. Лишенный живительного контакта, Ань жалобно всхлипнул и попытался потянуться следом, но Юй жёстко, хотя и предельно осторожно, перехватил его запястья, прижимая их к шёлку постели.       — Нет, — глухо прорычал Альфа, глядя в невидящие, затуманенные лихорадочностью глаза юноши. — Ты не понимаешь, что творишь. Это не ты. Это твоя природа.       Если он возьмёт его сейчас, пока разум Гаммы поглощён животным инстинктом, он просто воспользуется его слабостью. Тан Юй медленно отпустил тонкие руки и отступил на шаг, стиснув зубы до скрипа, чтобы не позволить сандалу и первобытному гону снова взять верх.       — Спи. Здесь до тебя никто не доберётся, — пообещал он шёпотом.       Владыка Севера развернулся и быстрым, тяжёлым шагом вышел из покоев. Оказавшись в холодном коридоре, он ухватился за массивный стальной засов. Скрежет металла гулко разнёсся по подземной галерее. Железный кокон захлопнулся, оставляя Аня в безопасности, но наедине со своим пылающим телом.       Тан Юй прислонился затылком к холодной каменной кладке. Воздух в подземелье был сырым и стылым, но полководец задыхался. Он поднёс руку к лицу, стирая с губ едва уловимый солоноватый привкус чужой крови. Этот поцелуй… В нём не было ни капли расчётливости, ни попытки соблазнения, свойственной дворцовым интриганам. Это был отчаянный прыжок в бездну измученного тела.       Тан Юй прикрыл глаза, и в окружающей его тишине шестерёнки аналитического ума полководца начали с пугающим скрипом поворачиваться, перемалывая всё, что он знал о своём верном слуге.       «Ты держишь его за раба. Его убивает твоя слепота», — слова отца эхом бились о каменные своды.       Слуга. Обычный, преданный до безумия слуга Ли Ань из низших кварталов, который всегда был рядом. Юй считал его своей Тенью, своим Щитом, простолюдином с редкой верностью. Но события сегодняшнего дня разбили эту картину вдребезги.       Откуда у обычного раба навыки, позволяющие в полуобморочном состоянии одним идеально выверенным броском усыпить элитный отряд Тан Мина? Откуда у него вообще доступ к алхимическим порошкам такого уровня?       И главное — природа. Суть Гаммы. Зачем обычному слуге обрекать себя на добровольные, адские муки, травить себя отварами и прятать истинный запах от своего же Альфы? Любой другой омега на его месте давно бы использовал это Цветение, чтобы привязать Владыку Севера к себе, залезть в его постель и купаться в шелках и золоте.       Но Ань молчал. Он терпел удары, глотал яды и сегодня едва не погиб от болевого шока на площади — всё ради того, чтобы Тан Юй никогда не узнал о его природе.       — Кто же ты такой на самом деле, Ли Ань? — прошептал Тан Юй в пустоту коридора.       Пазл не складывался. Образ безмолвного, покорного мальчишки рассыпался, обнажая пугающую, опасную бездну тайн. Ему нужны были факты. Не догадки, а материальная правда. Он должен был увидеть изнанку жизни человека, которому доверял свою спину.       В дальнем конце коридора, в неровном свете факелов, застыл преданный генерал Чжао Фэн, не смея приблизиться к Владыке без приказа.       — Фэн, — голос Тан Юя всё ещё был хриплым, но в нём зазвучала та стальная, пугающая решимость, с которой Дракон обычно отправлял войска на верную смерть.       Генерал в тяжёлой броне мгновенно преодолел разделявшие их метры и склонился в поклоне:       — Мой Владыка?       — Бери доверенных людей. Мы идем в Шестой двор.       Фэн удивлённо вскинул голову:       — В квартал низших слуг, Ваше Величество? Ночью? Зачем?       — Я хочу прочесать каморку Ли Аня. Потом проверим и его комнату в моем крыле. От разобранного пола до самой крыши, каждый миллиметр, — глаза Тан Юя потемнели, превратившись в два обсидиановых клинка. — Я хочу знать, что он от меня прячет.       Тяжёлый, неотвратимый лязг железного засова эхом прокатился по сводчатому потолку подземных покоев и обрушился на Ли Аня, словно удар плети. Этот звук намертво отсёк его от остального мира: от света, от воздуха, но самое страшное — от Тан Юя.       Ань остался один.       Какое-то время он просто лежал на широком ложе, застеленном тёмным шёлком, не в силах пошевелить даже пальцем. Грудь прерывисто вздымалась, пытаясь уловить из прохлады хоть каплю воздуха, но лёгкие наполнялись лишь его собственным, вышедшим из-под контроля ароматом. Запах лаванды, который он годами высушивал, превращая в тонкий, едва уловимый шлейф бесплотной Тени, теперь обратился в густую, удушливо-сладкую патоку. Она заполняла всё пространство подземелья, оседая на языке приторным вкусом, от которого кружилась голова.       На губах всё ещё горел призрачный огонь чужого прикосновения. Поцелуй. Тан Юй ответил ему. Альфа, Владыка Севера, могущественный Дракон, поддался отчаянному, болезненному порыву своего изломанного слуги. Ань помнил тяжесть мозолистых рук на талии, помнил этот собственнический, властный напор, от которого внутренности скрутились в тугой узел сокрушительного счастья и столь же глубокого, животного ужаса.       Но потом Юй отстранился. Резко, словно отталкивая от себя скверну.       «Это не ты. Это твоя природа».       Эти слова пульсировали в висках Гаммы в такт обезумевшему сердцу. Тан Юй раскусил его. Альфа увидел за маской идеального Хранителя, постыдную суть — суть тела, которое слепо, жалко и унизительно требовало подчинения. Ань сжался, до боли впиваясь ногтями в собственные плечи, пытаясь содрать с себя эту слабость. Ему казалось, он физически чувствует, как брезгливость Владыки всё ещё висит в воздухе. Он оттолкнул его. Запер в этой каменной клетке, как запирают больное, опасное животное, чтобы оно не осквернило павильоны правителя.       И вместе с этим осознанием на Ли Аня обрушилась первая, сокрушительная волна течки.       Это не было просто желанием. Это была сокрушительная, первобытная катастрофа сути. Словно кто-то влил ему в вены кипящий свинец вместо крови. Жар зародился где-то в самом центре груди и стремительно, безжалостно разошёлся по жилам. Каждый сантиметр кожи горел так, словно тело опустили в чан с раскалёнными углями.       Ань тихо, надломлено заскулил, переворачиваясь на бок и подтягивая колени к груди. Постель, на которой он лежал, была насквозь пропитана въевшимся запахом сандала — запахом Тан Юя. Этот аромат, прежде всегда служивший Гамме спасительным маяком в темноте, сейчас обернулся изощрённой пыткой. Сандал дразнил истомлённые чувства, заставляя измученное естество верить, что Альфа здесь, что он рядом, что спасение находится на расстоянии вытянутой руки. Но когда Ань судорожно втягивал этот воздух, он получал лишь фантом. Холодную пустоту.       Сама его природа, искусственно сдерживаемая алхимией Гавани на протяжении многих лет, теперь брала жестокий реванш за каждое выпитое горькое зелье, за каждую подавленную, выжженную во мраке эмоцию.       — Нет... — прошептал юноша пересохшими губами, вслепую цепляясь пальцами за скользкий шёлк простыней. — Я... я смогу. Я должен.       Он заставил себя сесть. Мышцы дрожали так сильно, что он едва удерживал равновесие. Он — Ли Ань. Четырнадцатый. Оружие, способное вынести пытку раскалённым железом и не издать ни звука. Он годами подчинял себе собственное сердце, замедляя его ход, чтобы бесшумно скользить мимо стражи. Неужели сейчас он не сможет взять под контроль взбунтовавшуюся плоть?       С трудом, превозмогая накатывающую дурноту, Ань сложил ноги в позу лотоса. Он закрыл глаза, пытаясь полностью отрешиться от пылающего тела.       «Вдох. Найти средоточие. Заморозить кровь. Выдох», — мысленно командовал он себе, воспроизводя древние мантры внутренней концентрации, вбитые в него наставниками Гавани.       Юноша поднял дрожащие руки и с силой надавил пальцами на особые точки у основания шеи и на запястьях, пытаясь усмирить бег крови и запереть внутри жгучую боль. В прошлом это помогало ему часами оставаться в ледяной воде или игнорировать яд до тех пор, пока он не доберётся до безопасного места.       Минута. Вторая. На лбу выступили крупные капли пота. Он считал удары сердца, заставляя их замедлить свой бешеный ритм. Дыхание стало поверхностным, свистящим. Ему на мгновение показалось, что жар начал отступать, а сорванные печати подчинились железной воле Клинка.       Но природа Истинной связи лишь рассмеялась ему в лицо.       Стоило сделать чуть более глубокий вдох, случайно втянув в лёгкие частицу сандалового аромата с подушки Тан Юя, как выстроенная ментальная плотина рухнула с оглушительным треском.       Боль ударила с новой, удвоенной силой. Это был спазм такой мощности, что Ань физически не смог удержаться в сидячем положении. Он рухнул на шёлк постели, судорожно глотая воздух и выгибаясь дугой. Внизу живота вспыхнуло яростное пламя пронзительной, тянущей и мучительной пустоты. Измученное тело требовало завершения связи. Оно жаждало сути своего Альфы, чтобы тяжёлая, властная аура партнёра погасила этот внутренний пожар. Без Истинного первая течка превращалась в медленное, изощрённое самосожжение.       Шёлковые одежды, казавшиеся прежде невесомыми, теперь ощущались как грубая, царапающая ткань, сдирающая кожу. Ань, ослепший от жара и слёз, неконтролируемо хлынувших из глаз, начал судорожно срывать с себя верхний пепельный халат. Пальцы не слушались, путаясь в завязках. С тихим треском, разорвав неподатливый шёлк, он избавился от верхнего наряда, оставшись лишь в тонких нижних штанах и нательной рубахе, уже насквозь пропитавшейся потом.       Но этого было мало. Ложе, пропитанное запахом Альфы, сводило с ума, разжигая безумие.       С трудом перевернувшись, Гамма сполз на пол. Каменные плиты подземелья дышали вековым, стылым холодом. Этот контраст между ледяным камнем и пылающей кожей подарил секундную, жалкую иллюзию облегчения.       Ань перекатился на спину, раскинув руки. Он лежал в темноте, прижимаясь горящими щеками, плечами и лопатками к гладкому, безжалостному камню. Холод вытягивал из него крупицы жара, но истерзанное естество тут же порождало новую, ещё более мощную волну огня.       Пространство вокруг начало искажаться. Лихорадка брала своё, окончательно стирая грани между реальностью и зловещими галлюцинациями. Тени от единственного тусклого светильника, закреплённого на стене в нескольких метрах от ложа, казались живыми. Они клубились, принимая очертания высокой, широкоплечевой фигуры.       — Мой Владыка... — сорвалось с потрескавшихся губ Аня.       Ему почудилось, что Тан Юй стоит прямо над ним. Он видел его суровое, высеченное из камня лицо, видел этот тяжёлый, тёмный взгляд. Ань инстинктивно потянулся к видению, его пальцы скребнули по пустому воздуху.       «Пожалуйста…» — мысленно умолял он иллюзию. «Я знаю, что я чудовище. Знаю, что я грязь под твоими сапогами. Я клинок из тёмного сплава, я не достоин даже смотреть на тебя. Но, боги, как же больно. Пожалуйста, просто коснись меня. Один раз. Ударь, оттолкни, сделай что угодно, только не оставляй меня гореть в одиночестве».       Но тень оставалась тенью. Никто не пришёл.       Тишина подземелья давила на слух. Стены толщиной почти в метр надёжно хоронили его заживо в этом каменном склепе.       Ань перевернулся на живот и пополз. Сантиметр за сантиметром. Им двигал лишь первобытный инстинкт загнанного в угол, раненого зверя — забиться в самую глубокую, самую тёмную щель и переждать агонию там.       Преодолев несколько метров, он упёрся макушкой в глухую стену в самом дальнем, неосвещённом углу покоев. Здесь пахло сыростью и вековой пылью, а не сводящим с ума сандалом. Гамма свернулся в тугой клубок, обхватив себя руками за плечи. Его знобило. Немилосердная суть течки карала его: сгорая изнутри от жара, снаружи он содрогался от крупной, неконтролируемой дрожи.       Он впился зубами в собственное предплечье, прокусывая тонкую ткань рубахи до крови, лишь бы эта острая вспышка хоть на мгновение перекрыла тупую, ноющую муку внизу живота. Металлический привкус смешался с солёной горечью слёз.       Он плакал. Впервые за долгие, страшные годы, проведённые в Гавани, Четырнадцатый клинок плакал, не в силах сдержать рыданий. Это были слёзы не слабости, а глубокого отчаяния преданного естества. Его тело, созданное для того, чтобы быть защищённым, принятым и сломленным в объятиях своего Истинного, не понимало, почему его отвергли. Оно наказывало его за то, что он оказался недостаточно хорош для своего Альфы.       В полубреду сознание Аня начало проваливаться в воспоминания.       Он вспомнил свою нищую каморку в Шестом дворе. Вспомнил те долгие, бесконечные зимние ночи, когда он, избитый после тренировок, замерзал на гнилой циновке. Единственным, что согревало его тогда, были мысли о юном Владыке. Он вспоминал каждое движение Тан Юя, каждый поворот его головы, каждый приказ, отданный суровым, ломающимся голосом.       Ань вспомнил свои письма. Те самые сотни листов грубой, дешёвой бумаги, на которых он корявым, неровным почерком выводил слова, которые никогда не смел произнести вслух.       «Сегодня Владыка посмотрел в мою сторону. Всего на секунду. Но мне показалось, что взошло солнце».       «Я выучил новый удар. Наставник сломал мне два ребра, но теперь я смогу заблокировать меч, направленный в спину моего господина. Это стоит любой боли».       «Если мне суждено умереть, я хочу умереть так, чтобы моя кровь не испачкала его сапоги. Я просто хочу быть его щитом. Мне ничего не нужно взамен. Только быть рядом».       Наивные, глупые клятвы мальчишки, который возомнил, что может обмануть саму природу. Он думал, что можно бесконечно отдавать, ничего не получая взамен. Но суть Гаммы оказалась безжалостнее законов Гавани. Она не терпела бесплотной преданности. Ей нужен был узел, запечатление, запах, сплетение тел. Ей нужен был Альфа. И сейчас, не получая желаемого, она уничтожала своего носителя.       Новый спазм скрутил тело юноши так, что он глухо, по-звериному зарычал в пустоту, царапая ногтями каменный пол до тех пор, пока подушечки пальцев не стёрлись в кровь.       Его таз рефлекторно, не подчиняясь разуму, подался вперёд, бессильно прижимаясь к холодным плитам в жалкой, мучительной попытке унять зуд плоти. Это было унизительно. Это было мерзко. Ань ненавидел себя в этот момент больше, чем всех наставников Гавани вместе взятых. Он был готов прямо сейчас вырвать собственное сердце, лишь бы прекратить это позорное существование предавшего его естества.       — Простите меня... — сипло, срываясь на скулёж, прошептал он в темноту, обращаясь к образу Владыки Севера, который навсегда остался за железной дверью. — Простите, Ваше Величество. Ваш Щит... ваш Щит сломался. Я подвёл вас. Я оказался осквернён.       Лихорадка достигала высшей точки. Воздух вокруг стал настолько плотным от концентрированной лаванды, что дышать им было больно. В какой-то момент мука сделалась невыносимой, всеобъемлющей, и истерзанный разум, не выдержав давления, начал милосердно гасить остатки сознания.       Звуки собственного сбивчивого дыхания стали отдаляться. Холод камня перестал ощущаться. Темнота подземелья сгустилась, превращаясь в мягкое, бархатное покрывало, которое медленно накрывало измученного юношу.       Проваливаясь в глубокий, лихорадочный обморок, Ли Ань не думал о Гавани. Не думал о ядах, заговорах или собственной разрушенной жизни. Последней, затухающей мыслью в пылающем разуме была слабая, отчаянная надежда на то, что Тан Юй никогда больше не спустится сюда. Что Альфа никогда не увидит его таким — жалким, раздавленным, истекающим смазкой и кровью на холодном полу.       «Пусть он запомнит меня тихой тенью за своим левым плечом», — подумал Ань, и его сознание окончательно растворилось в удушливом лавандовом шторме, оставляя изломанное тело наедине с безжалостной пустотой подземной клетки.