Глава 40. Тень в ущелье Красного Змея [Часть 2]
15 июля 2026 г., 02:00
Ночь опустилась на Пустоши, принеся обманчивую ледяную тишину. Авангард под предводительством принца Тахара разбил лагерь в дне пути от основной орды Хана, как и было приказано.
Шатры из темных шкур сливались с мраком дюн. Костры горели скудно: дерево в пустыне ценилось на вес золота. Зулейка, скинув тяжелый кожаный доспех, с глухим стоном растерла затекшие плечи. Отвращение после дневной резни, устроенной людьми Хана у оазиса Спящей Змеи, всё еще стояло комом в горле.
Девушка откинула полог личного шатра, ожидая вдохнуть привычный запах полыни и шерсти, но замерла на пороге. Рука невольно метнулась к кинжалу на поясе.
Внутри никого не оказалось, однако воздух неуловимо изменился. Тончайший, едва различимый аромат чужой дорожной пыли и... оружейного масла. Кто-то был здесь буквально пару мгновений назад. Тот, кто способен обойти тройное кольцо личной гвардии Тахара и не потревожить ни единого колокольчика на растяжках.
Зулейка медленно шагнула вперед, обнажив клинок. И тут же опустила его.
На походном сундуке, прямо в центре свернутого шелкового платка, лежал гладкий бамбуковый футляр, запечатанный красным императорским воском. Рядом покоился крошечный флакон из темного стекла, перевязанный суровой нитью.
Сердце принцессы забилось быстрее. Подойдя ближе, она разглядела, что печать на футляре несла официальный герб Канцелярии Срединной Империи.
Дрожащими пальцами Зулейка сломала воск и развернула тонкий лист превосходной рисовой бумаги. Иероглифы, выведенные безупречным, твердым почерком, врезались в сознание, подтверждая самые мрачные подозрения, которые она питала к их новому повелителю.
«Принцессе Зулейке из рода Тахар.
Срединная Империя не слепа. Мы знаем, что Хан использует ваш народ как жертвенный скот. Наши осведомители в его ставке доносят: Хан отдал тайный приказ своим шаманам. Они следуют за вами в сутках пути. Завтра, когда вы подойдете к источникам Красных Скал, вы напьетесь воды, отравленной медленным ядом. Ваше племя обречено пасть в песках, чтобы Хан мог безболезненно избавиться от сильного конкурента в лице вашего брата и забрать ваши земли.
Владыка Севера предлагает выбор: умереть как рабам или выжить как союзникам. Во флаконе — алхимическое противоядие. Вылейте его в оазис перед тем, как поить лошадей и людей. Эликсир уничтожит яд шаманов Хана, но вода приобретет невыносимо горький вкус. Лошади откажутся её пить. Пусть Хан думает, что его план провалился, и тогда вы увидите истинное лицо своего господина.
Империя поддержит того, кто ударит Хану в спину».
Зулейка медленно опустилась на край сундука. Воздух в легких заледенел.
Разрозненные детали мгновенно сложились воедино в ее остром уме. Приказ Хана идти впереди. Пить первыми из всех источников. Его показное презрение к брату. Это не было простым унижением. Это была казнь, замаскированная под воинский долг!
Принцесса схватила флакон. Внутри плескалась густая темная жидкость.
Зулейка не сомневалась ни единого вздоха. Кто бы ни был этот имперский стратег, он идеально рассчитал её реакцию. Накинув плащ, девушка стрелой вылетела из шатра, направляясь к командирскому шатру Тахара.
Принц не спал. Он сидел на брошенных шкурах, затачивая изогнутый клинок. Во взгляде альфы всё еще горело мрачное, одержимое пламя.
— Тахар! — Зулейка ворвалась внутрь, отшвырнув стражу. Бросила письмо и флакон прямо на расстеленную перед братом карту. — Читай!
Нахмурившись, принц отложил точильный камень. Пробежал глазами по строкам, и его смуглое лицо начало стремительно багроветь. Вены на могучей шее вздулись.
— Этот старый шакал... — прохрипел альфа, сжимая послание в кулаке так, что бумага жалобно хрустнула. — Думал, что сможет отравить меня и моих воинов, словно слепых крыс?!
— Они прислали нам противоядие, брат, — Зулейка указала на стекло. В её голосе зазвенел металл. — Империя хочет, чтобы мы разорвали Хана. И я говорю: да будет так! Мы не станем пить из его рук смерть. Завтра утром сделаем то, что написано здесь. И если вода действительно окажется горькой...
— То я лично вырву сердце этого лживого ублюдка! — взревел Тахар, вскакивая на ноги. Густой первобытный аромат дикого зверя и свежей крови заполнил пространство. — Завтра мы дойдем до источника и используем зелье. А когда основная орда приблизится, её не встретит покорный авангард. Они познают мою ярость. Я убью Хана, заберу его власть, а после... — губы альфы изогнулись в безумной ухмылке, — продолжу путь. И заберу Избранного. Империя думает, что купила нас этой подачкой? Глупцы. Они просто расчистили дорогу к моему трофею.
Зулейка прикрыла веки, понимая: остановить одержимость брата невозможно. Но, по крайней мере, завтра племя не погибнет от отравы. Капкан, расставленный Ли Анем, с оглушительным лязгом захлопнулся вокруг гордости и паранойи принца Пустошей.
Той же ночью, далеко на востоке, в Запретном городе.
Тан Юй стоял у открытого окна в Зале Военного совета. Прохладный ночной ветер не приносил облегчения. Столица спала, придавленная железной волей Владыки Севера, но внутри самого Императора бушевал незримый шторм. Срок вышел. Избранный уже должен был ступить в самую гибельную часть Пустошей.
Тяжелые створки распахнулись. На пороге замер запыхавшийся министр Сунь. Глава Цензората был бледен, прическа растрепалась. В руках чиновник сжимал небольшой бамбуковый футляр, покрытый дорожной грязью.
— Ваше Величество! — Сунь рухнул на одно колено, протягивая послание. — Срочная весть! Теневой гонец только что загнал третью лошадь у ворот Дворца. Послание от авангарда. От... от господина Избранного.
Тан Юй оказался рядом с министром быстрее, чем тот успел поднять голову. Широкая ладонь Императора выхватила футляр. Взгляд Владыки мгновенно упал на сургучную печать.
Там красовался не официальный герб Канцелярии и не императорский дракон. В красном воске застыл неровный, глубокий, вырезанный явно вручную иероглиф.
Тень.
Сердце Тан Юя пропустило тяжелый, болезненный удар. Густой аромат сандала в зале дрогнул. Император знал историю Ли Аня досконально. Ведал, что это за печать. Тот самый шершавый кусок дерева гамма вырезал дрожащими от боли руками в хижине бродячего лекаря Гу Ханя, умирая от ран после побега из Братства. Иероглиф служил символом отчаянного, звериного желания выжить вопреки всему.
И если Избранный использовал личную метку сейчас, значит, ситуация требовала абсолютной, бескомпромиссной тайны. Значит, дело пахло смертью.
Тан Юй сломал воск и развернул послание.
«Стужа Пустошей сменилась зноем. Жара уничтожает запасы быстрее расчетов. Войско иссохнет до прибытия к Красным Скалам. Немедленно снарядить караван: вода, зерно, соль. Двигаться скрытно, не пересекая наш след. Место встречи — оазис Сухого Древа. Любого чиновника снабжения, задержавшего отправку хоть на время сгорания благовонной палочки — казнить на месте без суда. Тень».
Приказ был сухим, рубленым и сочился ледяной безжалостностью Четырнадцатого клинка. Ань не просил. Он требовал, спасая армию Империи за спинами высокомерных генералов, вырывая победу у самой пустыни.
Тан Юй медленно опустил бумагу. На суровом лице, изрезанном тенями бессонницы, расцвела пугающая, гордая и невероятно нежная улыбка.
Его гамма. Его смертоносный, гениальный стратег. Пока ветераны насмехались над юношей, Ань холодно и расчетливо считал глотки воды, заботясь о тех самых солдатах, что презирали его. Брал на себя ответственность за десять тысяч жизней, не прячась за авторитет Императора, а опираясь на собственную, выстраданную кровью власть Тени.
— Сунь, — голос Тан Юя прозвучал так глубоко и властно, что министр вздрогнул.
— Да, Ваше Величество!
— Подними на ноги всех распорядителей Южного рубежа. Вскрыть запасные житницы. Опустошить амбары. Снарядить караван. Я хочу, чтобы вода и зерно были в оазисе Сухого Древа еще вчера, — Император подошел к резному столу, глаза его горели абсолютной решимостью. — Если повозки задержатся хотя бы на вздох, если хоть один счетовод погрязнет в проволочках... исполнишь приказ, начертанный здесь. Руби им головы прямо на мешках с рисом.
— Слушаюсь, мой Владыка! Лично прослежу за отправкой! — Сунь попятился к выходу, понимая, что в эти мгновения решается судьба войны.
Оставшись один, Тан Юй бережно, словно величайшую драгоценность, разгладил свиток на столе. Пальцы альфы ласково коснулись красного сургуча с иероглифом Тень.
Владыка Севера прикрыл глаза, представляя, как юноша сидел во мраке ледяной пустыни, превозмогая боль в искалеченных руках, чтобы написать это.
«Я всё исполню, Ань-эр, — мысленно прошептал Тан Юй, и тяжелый аромат сандала заполнил зал щемящей, отчаянной нежностью. — Дам тебе всё, что ты просишь. Только дождись меня у Красных Скал. Дождись».
Ночная тишь над Южными запасными житницами, огромным складским двором на границе плодородных земель Империи, разорвалась от перестука копыт и яростных криков.
Обычно это место спало глубоким, сытым сном. Местные надзиратели, привыкшие годами перебирать свитки и наживаться на мелких излишках, были безжалостно вырваны из постелей грубыми ударами в двери.
В свете факелов, отбрасывающих дерганые силуэты на каменные стены амбаров, стоял тучный, заспанный Главный смотритель Юга. Зябко кутаясь в накинутый поверх исподнего дорогой шелковый халат, он брызгал слюной, крича на окруживших его воинов в черном.
То были тени нового Цензората, прибывшие прямо из столицы с приказом Избранного, подтвержденным личной печатью Императора
— Вы в своем уме?! — визжал смотритель, потрясая пухлыми кулаками. Его лицо раскраснелось от возмущения. — Опустошить три стратегических амбара за одну ночь?! Собрать тысячу телег с водой и зерном без сопроводительных писем от Финансового двора?! Это нарушение всех законов снабжения! На сборы такого каравана нужны недели! Я не дам ключи! Вы погубите резервы Империи ради какой-то дурацкой спешки в Пустошах!
Вокруг собиралась сонная, перепуганная стража складов и мелкие писцы.
Командир теневого отряда, человек с абсолютно безликим, холодным лицом, шагнул к кричащему чиновнику. В его руке блеснул развернутый приказ с красным сургучом.
— Приказ предельно ясен. Никаких бумажных проволочек. Караван должен выйти до рассвета и ждать в оазисе Сухого Древа, — ровным, металлическим голосом произнес посланник. — Любая задержка карается смертью.
— Да плевал я на ваши бумажки! — вскинулся смотритель, чувствуя себя хозяином на своей территории. — Я подчиняюсь только прямому Совету Старейшин! Пока я не получу четырнадцать печатей...
Договорить он не успел.
Командир теней не стал спорить. Он не стал угрожать или уговаривать. Молниеносным, отработанным движением он выхватил из ножен короткий прямой меч. Серебристая вспышка рассекла ночной воздух.
Голова Главного смотрителя с влажным, тошным стуком упала на утоптанную землю, укатившись прямо под ноги замершей от ужаса страже. Обезглавленное, фонтанирующее кровью тело осело на колени и завалилось на бок.
Воздух разорвали крики ужаса мелких клерков.
Командир спокойно стряхнул кровь с клинка и убрал его в ножны. Он перевел пустой, равнодушный взгляд на трясущегося заместителя смотрителя, чьи штаны мгновенно потемнели от животного страха.
— До рассвета осталась одна стража, — сухо произнес теневик, переступая через труп. — Время пошло. Если телеги не будут загружены, следующая голова будет вашей.
Паника мгновенно сменилась бешеной, нечеловеческой расторопностью. Скрипнули тяжелые ржавые засовы. Тысячи рабочих, подгоняемые криками и плетьми побледневших чиновников, бросились выкатывать бочки с водой и тащить мешки с зерном. Южный рубеж закипел. Тайный путь к спасению армии был проложен в пустыню ровно в срок.
Этим же утром в столице Зал Высшей Гармонии гудел от напряжения, густого, как грозовая туча.
Тан Юй восседал на троне из черного нефрита. Император не сомкнул глаз, и это было видно по залеглим под глазами теням и пугающе резким чертам его хищного лица. Сандаловая аура Владыки Севера заполняла колоссальный зал до самых сводов, давя на плечи новоиспеченных министров так сильно, что им было тяжело дышать.
Утренний совет начался с докладов, но быстро перерос в паническое обсуждение вестей, пришедших с запада и юга. То, что армия стремительно углубляется в Мертвые пески, а с юга в обход всех правил сорвался гигантский караван снабжения, вызвало у чиновников настоящий шок.
— Ваше Величество! — вперед выступил новый Военный министр, занявший место ушедшего с армией Вэй Ле. Мужчина средних лет трясся, но долг заставлял его говорить. Он упал на колени перед ступенями трона. — Это же чистое безумие! Ускоренный переход вглубь Западных Пустошей летом! Армия не выдержит!
За его спиной одобрительно, но очень тихо закивали другие сановники.
— Мы отправили туда наши лучшие силы, тяжелую пехоту и «Черные клинки»! — с отчаянием продолжал министр. — И кто их ведет?! При всем моем абсолютном уважении к вашему Избранному... он не полководец! Он ведет их на верную смерть! В пустыне нет укрытий. Если кочевники Тахара закружат их, если отрежут от воды...
— Я приказал отправить воду с Южного рубежа, — голос Тан Юя громыхнул так, что задрожали витражи. — Караван уже в пути.
— Но это самоубийство, мой Император! — вскричал Глава Финансового двора, вскакивая и тут же снова падая на колени. — Тайный обоз без воинского охранения?! Он станет легкой добычей для разъездов кочевников! Они перережут возничих и заберут наше же зерно! Вы пытаетесь спасти армию, отправляя припасы прямиком в пасть врагу! Мы просто подарим Хану всё это!
Зал загудел. Страх перед гибелью единственной боеспособной армии Империи заставлял чиновников забыть о смертельной ауре Альфы.
— Ваш Избранный завел их в ловушку! — выкрикнул кто-то из средних рядов. — Он ослеплен гордыней! Хочет доказать свою силу, но пустыня не прощает ошибок! Они все сгорят в этих песках, а следом Хан придет в беззащитную столицу! Мы должны немедленно отправить гонцов с приказом отступать к реке!
Тан Юй медленно, угрожающе плавно поднялся с трона.
Гул мгновенно оборвался. Тишина стала звенящей, почти осязаемой.
Владыка Севера спустился на две ступени вниз. Его глаза, потемневшие от ярости и бессонницы, обвели побледневшие лица министров. В этот миг перед ними стоял не просто правитель — перед ними возвышался Дракон, готовый разорвать любого, кто посмеет усомниться в его Истинном.
— Вы называете это самоубийством, — голос Тан Юя был тихим, но резал слух, словно лезвие меча. — Вы, сидящие здесь, в прохладе дворцовых залов, облаченные в шелка, смеете судить о том, что происходит в песках.
Император сделал еще один шаг.
— Вы думаете, мой Избранный — слепой глупец, играющий в войну? Вы думаете, генерал Вэй Ле и Главнокомандующий Чжао Фэн, прошедшие через сотни битв, позволили бы юноше вести их на убой, если бы не верили в его замысел? — сандал ударил по легким министров, заставляя их прижаться лбами к полу.
— Ли Ань не завел их в ловушку. Он строит ловушку, масштабы которой ваши узкие умы даже не способны охватить, — Тан Юй чеканил каждое слово, вколачивая их в сознание подчиненных. — Караван дойдет до Сухого Древа, потому что маршрут проложен так, что кочевники даже не посмотрят в ту сторону. А моя армия дойдет до Красных Скал.
Владыка обвел взглядом распростертых ниц людей.
— Запомните раз и навсегда. Тот, кто ведет сейчас мои легионы — не просто моя Тень. Он — острие моего клинка. И его разум стоит больше, чем весь этот Совет вместе взятый. Если я услышу еще хоть одно слово сомнения в его приказах... если еще хоть кто-то назовет его стратегию «безумием»... — Тан Юй сделал паузу, и его губы изогнулись в безжалостной усмешке. — Вы лично отправитесь в Западные Пустоши. Пешком. С пустыми флягами.
Император резко развернулся, взметнув полы тяжелой мантии, и вернулся на трон.
— Совет окончен. Возвращайтесь к своим обязанностям. И молитесь Небесам, чтобы мой гамма вернулся с победой. Потому что если он не вернется... для вас этот Дворец станет братской могилой.
Тяжелые двери Внутренних покоев затворились, отсекая Тан Юя от дворцовой суеты. После изматывающего утреннего собрания Владыка чувствовал себя так, словно внутри него натянута звенящая стальная тетива, готовая лопнуть в любой миг.
Он подошел к столу и тяжело оперся о него руками, склонив голову. Бессонница выжигала глаза, а постоянная тревога за Избранного разъедала душу ядовитой кислотой.
Внезапно со стороны коридора послышался быстрый, сбивчивый стук сапог. Створки распахнулись, и начальник личной стражи, чеканя шаг, вошел внутрь.
— Ваше Величество! Гонец с Запада! От Главнокомандующего Фэна!
Тан Юй мгновенно выпрямился. Сонливость и усталость слетели с него как сухая шелуха.
— Впустить. Немедленно!
В покои, спотыкаясь от изнеможения, ввалился гонец. Его лицо казалось серой маской из пыли и засохшего пота, губы потрескались до крови, а форменный плащ стоял колом от соли. Проскакать такое расстояние за столь короткий срок было настоящим подвигом. Воин рухнул на одно колено, тяжело дыша, и дрожащими руками протянул запечатанный бамбуковый футляр.
Тан Юй сорвал печать и развернул военную сводку.
Почерк Чжао Фэна был рубленым и четким, без лишних эмоций.
"Авангард вошел в Мертвые пески. Жара подобна огненному горну, но Избранный задал идеальный темп перехода. Никто не пал от солнечного удара. Ветераны стиснули зубы и подчиняются беспрекословно. Мы взяли след орды Хана. Движемся к оазису Сухого Древа, ожидаем обоз. Ловушка у Красных Скал готовится к захлопыванию. Войско готово биться насмерть."
Тан Юй шумно выдохнул, чувствуя, как ослабевает невидимая хватка на горле. Они живы. Они идут вперед. Замысел Ли Аня работает.
Император собирался отпустить гонца, чтобы тот пошел к лекарям и на кухню, но воин не спешил подниматься. Глотая сухой воздух, он неловко полез за пазуху пропыленной куртки.
— Ваше Величество... — прохрипел гонец. — Это... не для официальных донесений. Господин Избранный велел передать это лично в ваши руки. Сказал, что если я потеряю письмо, он скормит меня степным стервятникам.
Воин протянул крошечный, сложенный в несколько раз квадратик простой рисовой бумаги, не запечатанный никаким воском.
Тан Юй нахмурился. Осторожно, словно величайшую святыня, он взял записку крупными пальцами. Гонец, получив разрешающий кивок, пошатываясь, покинул покои.
Император подошел к окну, чтобы утренний свет падал на исписанный лист. Почерк гаммы был изящным, быстрым, но в нескольких местах иероглифы слегка дрожали — Тан Юй слишком хорошо знал, что это следы боли в его изрезанных руках.
Альфа развернул послание и начал читать.
"У нас всё хорошо, мой Дракон. План работает, и даже генерал Вэй Ле перестал ворчать.
Я люблю тебя.
И я знаю, что ты сейчас делаешь. Прекрати немедленно. Пожалуйста, спи хорошо и питайся несколько раз в день, как и положено Сыну Неба. Иначе, клянусь, когда я вернусь, лично заставлю тебя съесть несколько огромных чанов риса, а потом запру в спальне и заставлю спать лунами напролет.
А ты знаешь, я это умею. В моем арсенале Братства достаточно сонных зелий и парализующих ядов, чтобы усыпить целую армию, не то что одного упрямого альфу. Так что выбирай: или ты отдыхаешь сам, или по возвращении тебя ждет глубокое забвение от рук твоей Тени.
Жди меня."
Секунду во Внутренних покоях стояла звенящая тишина.
А затем мощные стены содрогнулись. Тан Юй, грозный Владыка Севера, от чьего гнева только что трясся весь Совет старейшин, запрокинул голову и рассмеялся.
Это был глубокий, раскатистый, по-настоящему счастливый смех, который гулял под сводами, разгоняя скопившийся за эти дни мрак. Стражники за дверями удивленно переглянулись, не веря своим ушам.
Тяжелая, удушающая аура раскаленного металла и пепла исчезла в одно мгновение. Покои наполнились густым, бархатным и невероятно теплым сандалом, в котором искрились нотки абсолютного, слепого обожания.
Этот невыносимый мальчишка. Сидя в раскаленной пустыне, заматывая кровоточащие руки, он нашел время и силы, чтобы пригрозить Императору принудительным кормлением и отравлением сонными зельями, если тот не пойдет спать. В этих нескольких строчках было столько чистой, неприкрытой заботы, завернутой в привычную для Четырнадцатого клинка форму смертельной угрозы, что сердце Тан Юя сжалось от нежности.
Император прижал крошечный листок бумаги к губам, прикрыв глаза.
— Твоя взяла, моё маленькое бедствие, — тихо прошептал Тан Юй в пустоту покоев.
Он аккуратно, чтобы не помять, спрятал записку в потайной карман на груди, у самого сердца. Затем решительным шагом подошел к дверям и распахнул их.
Начальник стражи мгновенно вытянулся по стойке смирно.
— Вызовите евнуха Миня, — скомандовал Тан Юй, и в его голосе больше не было той пугающей, изможденной хрипоты. — Передайте на императорскую кухню приказ: накрыть полный обед. И самое главное. Ближайшие пять часов меня ни для кого нет. Даже если небо упадет на землю — не будить.
Стражник шокированно моргнул, но тут же низко поклонился:
— Слушаюсь, Ваше Величество!
Тан Юй развернулся и направился в спальню Павильона Небесного Покоя. Шаг Императора стал легким и твердым. Дракон Севера собирался выполнить прямой приказ своего гаммы, чтобы по возвращении Избранному не пришлось приводить в исполнение свои очаровательные, но вполне реальные угрозы.
Пока Владыка Севера, впервые за несколько мучительно долгих суток, проваливался в глубокий, исцеляющий сон, коридоры Павильона Небесного Покоя застыли в нервном оцепенении.
Начальник личной стражи, стоявший у резных дверей, покрывался холодным потом. Приказ Императора был предельно ясен: «Даже если небо упадет на землю — не будить». Но Запретный город никогда не спал, и стервятники, притаившиеся в тени после чисток, только и ждали момента, когда бдительность Дракона ослабнет.
В конце длинного коридора послышался шум.
К покоям, отталкивая молодых евнухов, уверенным шагом направлялся один из старших секретарей Канцелярии, за которым маячили две мрачные фигуры в серых одеждах — люди из бывшей шпионской паутины Тан Мина, которых еще не успел вычистить новый Цензорат.
— Пропустите! — надменно бросил секретарь, взмахнув свитком перед лицом начальника стражи. — У меня срочное донесение особой важности с западных рубежей! Император должен немедленно наложить печать, иначе поставки провианта в Пустоши встанут!
— Его Величество строжайше запретил беспокоить его в ближайшие пять часов, господин секретарь, — начальник стражи скрестил копья со своими людьми, преграждая путь, но в его голосе слышалась неуверенность. Западный фронт, где сейчас находилась вся армия, — это не шутки.
— Вы посмеете взять на себя ответственность за гибель войска и срыв государственных поставок?! — голос секретаря сорвался на визг, а люди Тан Мина за его спиной угрожающе подались вперед. — Откройте двери! Это вопрос выживания Империи!
Стражник сглотнул, чувствуя, как дрожат руки. Он уже открыл было рот, чтобы попытаться воззвать к разуму чиновника, как вдруг воздух в коридоре неуловимо изменился.
Тревожный запах пота и пыли был мгновенно, бескомпромиссно вытеснен тончайшим, кристально чистым ароматом белой орхидеи и холодного озерного льда.
С противоположной стороны коридора, сопровождаемый лишь верной госпожой Лань, неспешно плыл Второй Супруг Сяо.
Его многослойные одежды из бледно-голубого шелка тихо шуршали по каменным плитам. На идеальном, фарфоровом лице омеги застыло выражение абсолютного, неземного спокойствия, но узкие кошачьи глаза мерцали опасным, выстуживающим холодом.
— Какая поразительная забота о выживании Империи, господин секретарь, — голос Сяо журчал, как весенний ручей, но от этого звука кровь в жилах присутствующих начала стремительно остывать.
Мать Императора остановился в нескольких шагах от толпы. Стражники тут же пали на колени, благодарные за неожиданное спасение.
Секретарь, побледнев, торопливо поклонился, но упрямо вскинул подбородок:
— Да продлятся ваши дни, Ваше Императорское Величество. Прошу простить за шум, но государственные дела не терпят отлагательств. Владыка необходим Канцелярии...
— Владыка спит, — мягко, но с такой стальной непреклонностью перебил его Сяо, что чиновник поперхнулся воздухом.
— Но... западные рубежи! Провиант! — попытался настоять секретарь, бросая нервный взгляд на серые фигуры за своей спиной. — При всем уважении, Ваше Величество, вы — омега Внутреннего Двора. Вы не можете понимать всей тяжести военных поставок...
Ледяной озерный лед в аромате Сяо внезапно треснул, обнажая под собой острую, звенящую сталь.
Омега сделал плавный шаг вперед. Он не повысил голоса, не изменил идеальной осанки, но его взгляд сейчас был до жути похож на взгляд разгневанного Дракона.
— Я не понимаю тяжести военных поставок? — бархатно, с пугающей вкрадчивостью переспросил Сяо. Он подошел к секретарю почти вплотную. — Кажется, вы забыли, чья кровь течет в моих венах. Мой отец — генерал Вэй Ле. Я вырос не в шелковых шатрах под звуки лютни, а в военных лагерях Северной Пустоши. Я засыпал под лязганье затачиваемых мечей и знал законы снабжения армейского обоза еще до того, как научился писать свое имя.
Секретарь начал мелко, бесконтрольно дрожать. Тени Тан Мина позади него благоразумно отступили на шаг, сливаясь со стенами. Они почувствовали ту самую властную, аристократическую ярость старой крови, которую невозможно было сломить.
— Вы пришли сюда не из-за западных поставок, — Сяо изящным движением двух пальцев вырвал свиток из трясущихся рук чиновника и, даже не взглянув на него, передал госпоже Лань. — Вы пришли, чтобы проверить, действительно ли Дворец остался без защиты, пока Избранный в Пустошах, а мой сын измотан. Вы решили, что можете играть в свои грязные игры прямо под дверями императорской спальни, пытаясь перехватить власть над караваном.
Сяо медленно перевел взгляд на начальника стражи.
— Бросить его в темницы Цензората. И тех двоих крыс за его спиной — тоже. Пусть министр Сунь выяснит, кто именно надоумил их нарушить покой Сына Неба.
— Н-но Ваше Величество! Вы не имеете права отдавать приказы о... — взвизгнул секретарь, когда стражники жестко заломили ему руки.
— Я — мать Императора и сын Главнокомандующего, — холодная, безупречная полуулыбка коснулась губ Сяо. — Я имею право приказать отрубить вам голову прямо на этом ковре, если ваш крик разбудит моего сына. Уведите. Бесшумно.
Когда сопротивляющегося, но предусмотрительно заткнутого кляпом чиновника уволокли, в коридоре вновь воцарилась идеальная тишина.
Сяо глубоко вздохнул, и его аромат вновь смягчился, возвращаясь к теплой, успокаивающей белой орхидее. Он жестом отпустил стражу на прежние места и тихо приоткрыл тяжелые двери императорской спальни.
Внутри было сумрачно. Тан Юй спал, раскинувшись на широкой кровати. Впервые за эти безумные дни морщины на его лбу разгладились, а грудь вздымалась ровно и глубоко.
Сяо не стал входить. Он лишь долго, с безграничной нежностью смотрел на своего могучего, грозного сына, который сейчас выглядел просто как уставший мужчина, наконец-то нашедший покой. Омега знал, чья заслуга крылась в этом сне. Он помнил крошечную записку, которую Юнси видел в руках Владыки.
«Спи, мой Дракон, — мысленно прошептал Сяо, прикрывая двери. — Твоя Тень прикрывает твою спину в пустыне. А я прикрою твой сон здесь».
Омега изящно опустился на резную скамью прямо у дверей покоев, расправляя складки голубого шелка. Госпожа Лань бесшумно встала за его правым плечом.
Сяо перевел задумчивый взгляд на запад, сквозь арочные окна коридора. Там, в раскаленных песках, сейчас находились два самых невыносимых, самых упрямых и самых дорогих ему человека: его суровый, вспыльчивый старик-отец и тонкий, израненный юноша, ставший душой этого Дворца.
— Возвращайтесь оба, — тихо, вверяя свои слова ветру, проговорил Сяо. — Генералу Вэй Ле еще нужно будет смириться с тем, что его командир — мальчишка-гамма. А этому мальчишке... ему еще нужно будет назвать меня отцом. И я, признаться, не знаю, что из этого будет сложнее.
Тонкая, изящная улыбка тронула губы Второй Императрицы. Он прикрыл глаза, готовясь сидеть здесь столько, сколько потребуется, охраняя покой своей семьи. Запретный город был в надежных руках.
Четвертый день марша сквозь Мертвые пески превратился в тягучий дурной сон наяву.
Западные Пустоши оправдывали свое название. Пейзаж сменился: исчезли даже чахлые колючки и сухие овраги. Теперь армию окружали лишь бесконечные, слепяще-белые барханы, перекатывающиеся под завывающим горячим ветром. Безоблачное небо выцвело до состояния раскаленного стального листа, источающего невыносимый жар.
Тяжелые боевые кони пехоты генерала Вэй Ле вязли в сыпучем песке по бабки. Воины, закованные в панцири, варились заживо. Их губы потрескались до глубоких, кровоточащих борозд, а глаза воспалились от мелкой едкой пыли. Воды катастрофически не хватало.
Когда солнце достигло зенита, превратив воздух в дрожащее марево, Ли Ань отдал приказ, который стал искрой, брошенной в сухой валежник.
— Урезать паек воды вдвое, — ровным, безжизненным голосом скомандовал Избранный, даже не обернувшись. — Поить только лошадей и дозорных авангарда. Остальным — смачивать губы. До заката никто не делает ни одного полноценного глотка.
Приказ передали по колонне. И тяжелая пехота встала.
Сначала это был глухой, нарастающий ропот, похожий на гул потревоженного улья. Затем лязгнуло железо.
— Я сказал: стоять! — взревел огромный сотник Го Тай, тот самый ветеран со шрамом на половину лица, который громче всех смеялся во второй день похода.
Он с силой рванул поводья, останавливая своего коня, и сорвал с пояса пустую флягу, в ярости швырнув её в раскаленный песок.
— Довольно! — прохрипел Го Тай, обводя налитыми кровью глазами остановившуюся колонну. — Мы идем на убой! Этот столичный выродок высосал из нас все соки! Мы в трех днях пути от ближайшей реки, если повернем назад прямо сейчас — у нас есть шанс выжить! А если пойдем дальше с урезанной водой — завтра к полудню мы начнем пить лошадиную мочу, а к вечеру сдохнем прямо в доспехах!
Несколько десятков ветеранов, обезумевших от жажды и солнечного удара, с глухим рычанием поддержали его. Они вывели коней из строя, отрезая путь авангарду. Их руки легли на рукояти тяжелых дао и алебард.
Это было уже не просто солдатское ворчание. Это был открытый, вооруженный бунт в самом сердце вражеской территории.
Генерал Вэй Ле, ехавший в центре колонны, нахмурился, оценивая ситуацию. Бунт нужно было давить немедленно, но старый полководец медлил. Он снова смотрел вперед, на замершую фигуру в черном плаще. «Посмотрим, как ты справишься с настоящей солдатской яростью, мальчишка», — читалось во взгляде старика.
Чжао Фэн не собирался ждать.
— Измена! — раскатистый рев Главнокомандующего ударил по барабанным перепонкам.
Триста «Черных клинков», ехавших в авангарде, синхронно, с оглушительным лязгом обнажили сталь. Морозный кедр Фэна взорвался такой подавляющей, первобытной угрозой, что лошади бунтовщиков в панике попятились. Гвардейцы Императора были готовы в любую секунду врубиться в ряды своих же союзников и утопить бунт в крови.
— Стоять, Фэн, — раздался тихий, но прорезавший весь этот хаос голос.
Ли Ань медленно развернул своего вороного жеребца.
— Оружие в ножны. Всем. Это приказ.
Чжао Фэн стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном, но поднял руку. «Черные клинки» неохотно, со скрипом опустили мечи, но в ножны их не убрали.
Ли Ань спрыгнул с коня. Его черные сапоги бесшумно коснулись раскаленного песка. Юноша, чья фигура казалась болезненно хрупкой на фоне закованных в броню великанов, неспешным, текучим шагом направился прямо к толпе бунтовщиков.
Его забинтованные руки были расслабленно опущены вдоль тела. Он не достал оружие.
Сотник Го Тай, тяжело дыша, спешился ему навстречу. Ветеран был на две головы выше Аня и шире в плечах раза в три. Он положил ладонь на рукоять своего дао и хищно оскалился.
— Что, куколка, пришел уговаривать нас своими сладкими речами? — прохрипел Го Тай, брызгая слюной. — Твои фокусы с порезанными ручками здесь больше не работают. Я прошел три войны! Я не позволю подстилке Владыки уморить моих людей жаждой! Мы разворачиваем войско!
— Вы не пройдете и половины пути до реки, сотник, — ровно, не повышая голоса, ответил Ли Ань, останавливаясь в двух шагах от великана. — Без строгого распределения воды ваши лошади падут к утру. А пешком в этой броне вы свалитесь замертво через сутки. Шаг назад — это верная смерть.
— А шаг вперед — это смерть ради твоей гордыни! — взревел Го Тай. Уязвленная гордость, тепловой удар и жажда окончательно лишили его рассудка. Он выхватил тяжелый клинок. Лезвие со свистом рассекло раскаленный воздух. — Я возьму командование на себя! И если мне придется отрубить тебе голову, чтобы спасти армию...
Он не успел договорить.
Для ветеранов тяжелой пехоты всё, что произошло в следующие две секунды, слилось в одно смазанное, немыслимое пятно.
Го Тай сделал выпад, намереваясь просто отшвырнуть хрупкого юношу тупой стороной лезвия.
Ли Ань не стал отступать. Он шагнул внутрь замаха.
Его движения были нечеловечески быстрыми, лишенными какого-либо усилия — чистая, кристаллизованная смертоносная грация Четырнадцатого клинка Гавани. Юноша легко ушел из-под удара, скользнув под рукой огромного сотника. Его забинтованная левая ладонь молниеносно легла на локтевой сустав Го Тая, а правая нанесла короткий, жесткий удар в нервный узел под подмышкой ветерана.
Го Тай взвыл от внезапной, парализующей боли. Его пальцы безвольно разжались, и тяжелый меч с лязгом рухнул в песок.
Но Ань на этом не остановился. Используя силу замаха самого сотника, он крутнулся на пятке, подставил ногу и с чудовищной, совершенно неожиданной для его телосложения силой швырнул стокилограммового гиганта в броне лицом вперед.
Го Тай рухнул на раскаленный песок, выбивая из легких остатки воздуха.
Прежде чем ветеран успел осознать, что произошло, Ли Ань уже стоял над ним. Колено юноши жестко вжалось в позвоночник сотника между пластинами доспеха, намертво пригвождая его к земле. А в правой руке Избранного, словно соткавшись из воздуха, матово блеснул короткий, угольно-черный кинжал.
Холодное лезвие плотно прижалось к пульсирующей сонной артерии Го Тая. Из-под стали выступила крошечная бисеринка крови.
Бунтующие ветераны ахнули и отшатнулись, инстинктивно хватаясь за оружие, но застыли, парализованные скоростью и жестокостью произошедшего.
— Ты прошел три войны, Го Тай, — голос Ли Аня перестал быть тихим. Он звенел от пронзительного, могильного холода, расходясь над раскаленными песками так, что каждое слово вбивалось в разум солдат как гвоздь. — Ты привык стоять в строю и рубить тех, кто стоит перед тобой. Но ты ничего не знаешь о настоящей смерти.
Гамма чуть сильнее надавил коленом на позвоночник сотника. Го Тай захрипел, чувствуя, как кинжал обжигает его горло.
— Ты называешь меня подстилкой Владыки? — Ань наклонился ближе, и его слова были адресованы не только лежащему под ним ветерану, но и всей замершей армии. — Я — Четырнадцатый клинок Братства Гавани. Я вырос в подвалах, где таких ветеранов, как ты, ломали на куски для тренировки новичков. Я убивал в темноте, я убивал на свету, и я выжил там, где твоя прославленная тяжелая пехота сошла бы с ума от ужаса в первый же день!
Взгляд темных глаз юноши поднялся и встретился с потрясенным взглядом генерала Вэй Ле. Старый альфа впервые увидел истинное лицо того, кого его внук сделал своим Избранным. Это был не изнеженный омега или слабый бета. Это был идеальный, совершенный хищник.
— Я урезал паек не потому, что хочу вашей смерти! — хлестко продолжил Ли Ань, возвращая взгляд к толпе бунтовщиков. — Я урезал его потому, что я точно знаю, где мы пополним запасы. Завтра к полудню мы будем в оазисе Сухого Древа. И там нас будет ждать вода. Но если мы выпьем наши фляги сейчас, мы дойдем туда как толпа обессиленных слепцов!
Среди солдат пронесся неуверенный ропот. Никто из них не знал об оазисе, этот маршрут считался высохшим.
— Вы можете повернуть назад! — Ань отнял кинжал от горла сотника, но не встал с него. — Если вы хотите сдохнуть в пустыне от жажды, с позором дезертиров — уходите! Я не стану вас держать. Но те, кто останется... те, кто пойдет со мной к Красным Скалам... будут подчиняться мне беспрекословно. Вы — армия Империи. И я не позволю вам вести себя как стадо трусливых баранов перед лицом орды Хана!
В пустыне повисла оглушительная тишина. Было слышно только тяжелое, сиплое дыхание прижатого к земле сотника и завывание ветра.
Ветераны медленно, один за другим, начали опускать руки. Лязг убираемых в ножны мечей прокатился по колонне. Они посмотрели на этого тонкого мальчишку, который голыми руками, в одно движение уложил их лучшего бойца, и в их глазах больше не было ни капли насмешки. Там зажегся первобытный, суеверный страх, смешанный с вынужденным, мрачным уважением.
Генерал Вэй Ле медленно выдохнул. Он тронул поводья своего коня и выехал вперед.
Старый полководец посмотрел на Ли Аня, всё еще держащего Го Тая на земле. Вэй Ле ожидал, что гамма прямо сейчас перережет сотнику глотку в назидание остальным. Таков был закон военного времени при мятеже.
Но Ань плавным движением убрал черный кинжал в рукав. Он поднялся с поверженного великана и брезгливо отряхнул забинтованные руки. Раны снова кровоточили, но он не обращал на них внимания.
— Встать, сотник, — ледяным тоном приказал Ань.
Го Тай, красный от стыда и шока, неуклюже поднялся с песка, не смея поднять глаза. Его прошиб холодный пот: он понял, что секунду назад был на волосок от смерти, и этот мальчишка пощадил его только из холодного расчета.
— Если бы мы были в столице, я бы приказал отрубить тебе голову, — произнес Ли Ань, глядя прямо в глаза Вэй Ле, давая понять генералу, чьи правила здесь работают. — Но для Тахара мне нужен каждый меч. Привяжите его за руки к обозной телеге. Он пойдет пешком до самого заката. Без воды. Если кто-то попытается дать ему хоть каплю или оспаривать мои приказы снова — я больше не буду использовать тупую сторону клинка.
Ли Ань развернулся и пошел обратно к своему вороному коню.
«Черные клинки» расступились перед ним, как перед божеством. Чжао Фэн смотрел на спину юноши с таким фанатичным обожанием, что казалось, прикажи Ань прямо сейчас снести половину горного хребта — генерал бы бросился копать песок голыми руками.
Генерал Вэй Ле долго, задумчиво смотрел вслед Избранному, взлетающему в седло. Затем старый альфа повернулся к притихшим, подавленным ветеранам.
— Вы слышали приказ Главнокомандующего, собаки?! — рявкнул Вэй Ле, и в его голосе впервые за этот поход зазвучала абсолютная, безоговорочная солидарность с Ли Анем. — Привязать этого идиота к телеге! Стройся! И если я услышу еще хоть один стон о нехватке воды — я лично выпотрошу вас и повешу сушиться на солнце!
Бунт был сломлен. Не силой императорской гвардии, а ледяной, первобытной мощью одного-единственного гаммы.
Армия Империи, теперь уже по-настоящему единая и скованная железной дисциплиной страха и уважения, двинулась вперед, в самое сердце Мертвых песков. Ань смотрел на запад, где за горизонтом его ждали Тахар и тайный обоз, и его губы едва заметно дрогнули в холодной полуулыбке.
«Я обещал тебе удержать этот мир, Юй-гэ. И я удержу его. Чего бы мне это ни стоило».
На пятый день марша, когда солнце в зените превратило пустыню в ослепительную, выжигающую глаза печь, а люди начали шататься в седлах от обезвоживания, сквозь дрожащее марево горизонта проступили темные очертания.
Ветераны, чьи губы превратились в кровоточащие корки, не поверили своим глазам. Они думали, что это мираж. Очередная злая шутка Пустошей. Но по мере приближения мираж обретал плотность.
Это был оазис Сухого Древа. Пересохшее, мертвое место, где из песка торчали лишь черные, искривленные стволы давно погибших деревьев. Никакой воды здесь не было уже много лет.
Но между мертвыми стволами стояли сотни тяжелых обозных телег.
Возы ломились от пузатых дубовых бочек. Мешки с отборным зерном, кули с соленым мясом и сушеными фруктами были сложены ровными рядами. Рядом с телегами, нервно переминаясь, ждали запыленные возничие Южного рубежа, которых посланники министра Суня гнали сюда сквозь ночь, загоняя лошадей насмерть.
По десятитысячной колонне пронесся судорожный, неверящий вздох.
Генерал Вэй Ле рывком натянул поводья, останавливая коня. Старый полководец медленно перевел потрясенный взгляд с гигантского спасительного каравана на тонкую, прямую спину Ли Аня.
То, что казалось ветеранам безумием, жестокостью и самоубийством, оказалось гениальным, математически выверенным планом. Этот мальчишка не просто приказал им терпеть жажду — он точно рассчитал время и место, организовав тайную переброску припасов в самое сердце вражеской территории, в обход всех мыслимых законов снабжения.
— Выстроить оцепление! Воду выдавать строго по чарке на человека, пока желудки не привыкнут! Лошадей поить только из ведер! — раскатистый бас Чжао Фэна вывел армию из оцепенения.
Началась раздача. Но в этот раз не было ни толкотни, ни ругани. Ветераны тяжелой пехоты, получив свои порции спасительной влаги и горячей похлебки с мясом, которую быстро сварили на привезенных дровах, ели молча. То и дело суровые, покрытые шрамами воины бросали взгляды в сторону авангарда. В этих взглядах больше не было насмешки. Там застыл священный трепет перед тем, кто только что вырвал их из лап смерти.
Сотник Го Тай, всё еще привязанный к телеге, тяжело осел на песок. Когда один из «Черных клинков» молча протянул ему полную флягу и миску с едой, огромный ветеран сжал их трясущимися руками и вдруг глухо, надрывно зарыдал, смывая слезами грязь с обветренного лица. Он понял, кого именно пытался убить накануне.
А в стороне от гомонящего, оживающего лагеря, на самом краю оазиса, под сенью мертвого, раскидистого саксаула сидел Ли Ань.
Подальше от чужих глаз. В самой густой тени, которую только смог найти.
Гамма сидел, подтянув одно колено к груди и привалившись спиной к шершавому, мертвому стволу. На коленях лежал кусок черствой, пресной походной лепешки. В руке он сжимал обычную армейскую флягу, в которой плескалась лишь половина дневного пайка воды.
От лагеря доносились одуряющие запахи горячего мясного варева и свежего хлеба, привезенного южанами. Но Ли Ань даже не посмотрел в ту сторону. Он медленно, безучастно отломил кусочек сухой лепешки забинтованными, пульсирующими от боли пальцами и положил в рот. Сухое тесто царапало воспаленное горло. Он сделал крошечный глоток теплой воды, просто чтобы проглотить еду.
Всё лучшее, всё сытное и свежее он приказал отдать солдатам. Каждая капля воды, каждый кусок мяса сейчас должны были пойти на восстановление сил тяжелой пехоты Вэй Ле. Им предстояло держать удар в ущелье. Ему же, чтобы оставаться быстрой и смертоносной тенью, достаточно было просто не умереть от голода.
Ли Ань отломил еще кусок краюхи, но рука вдруг замерла на полпути ко рту.
Бинты задрожали.
Мелкая, противная, неудержимая дрожь била его прорезанные осколками ладони. А затем она перекинулась на плечи.
Здесь, в тени, куда не доставали восхищенные взгляды армии, непробиваемая маска Четырнадцатого клинка дала трещину.
Небеса, как же ему было страшно.
Первобытный, липкий, парализующий ужас сковывал его внутренности так сильно, что к горлу подкатывала тошнота. Он не был полководцем. Не был неуязвимым божеством войны, каким его сейчас видели эти десять тысяч солдат. Он был просто изломанным мальчишкой из подвалов, который впервые в жизни получил надежду на спокойную жизнь.
Память безжалостно подкинула ему образ Тан Юя. Теплый свет масляных ламп в их спальне. Густой, успокаивающий запах сандала. Тяжелые, сильные руки альфы, которые так бережно обнимали его, защищая от всех кошмаров мира.
«Я хочу домой», — отчаянно, до боли в стиснутых зубах закричало всё его существо.
Он хотел уткнуться носом в шею своего Дракона. Хотел сидеть на прогретой солнцем крыше вместе с Юнси и смеяться над тем, как Чжао Фэн неловко держит чашку с чаем. Хотел услышать тихий, мелодичный голос Второй Императрицы Сяо.
Вместо этого он сидел в мертвых песках, готовясь выйти один на один с армией дикарей, ведомых обезумевшим от ярости Тахаром. План был безупречен в задумке. Но на деле... если тяжелая конница Тахара окажется быстрее? Если Вэй Ле опоздает с ударом с высот хотя бы на один вдох?
От Ли Аня не останется даже костей. Его растопчут. Его разорвут на куски.
Гамма судорожно втянул сухой воздух, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, злые слезы бессилия. Он зажмурился, с силой прикусив изнутри щеку так, что во рту появился солоноватый привкус крови. Боль помогла заглушить панику.
«Я не могу сломаться, — мысленно приказал себе Ань, и ногти впились в собственные предплечья. — Если я дрогну, они это почувствуют. Ветераны пойдут за безжалостным демоном, но не пойдут за напуганным наложником. Если я дам слабину, армия рухнет, и Хан сожжет Империю».
Он опустил голову и прижал забинтованную руку к груди, туда, где под плотной тканью лежал черный нефритовый дракон. Кулон всё еще хранил отголоски тепла. Ань вцепился в него, как утопающий — за спасительную ветвь.
В этот момент за спиной послышались тяжелые шаги.
Ли Ань мгновенно, за долю секунды стер со своего лица все следы отчаяния и страха. Слезы высохли, не успев пролиться. Спина выпрямилась, превращаясь в натянутую стальную струну. Когда шаги приблизились, под мертвым деревом снова сидел идеальный, смертоносный Четырнадцатый клинок.
Из-за ствола вышел генерал Вэй Ле.
Старый полководец снял шлем, обнажив седые, пропитанные потом волосы. В руках альфа держал деревянную миску, над которой поднимался пар от густой мясной похлебки, и кожаный бурдюк, полный чистой, прохладной воды.
Вэй Ле остановился, глядя на то, чем давился Избранный. Сухая крошка на губах юноши и кусок черствого теста в окровавленных бинтах выглядели дико на фоне пирующего метрах в ста от них лагеря.
— Господин Избранный, — голос Вэй Ле больше не звучал снисходительно или презрительно. В нем была только тяжелая, солдатская прямота и глубочайшее уважение. — Распорядители привезли достаточно. Вам не нужно питаться сухим провиантом. Вы должны поесть горячего. Вы ведете нас в бой.
Генерал протянул ему миску. Запах мяса и специй был настолько одуряющим, что у Аня болезненно свело пустой желудок.
Но гамма даже не потянулся к еде.
Он поднял на старика пустые, спокойные глаза.
— Полный желудок туманит разум и сковывает тело, генерал, — холодно ответил Ли Ань, отряхивая крошки с колен. — Кровь тяжелеет, клонит ко сну. Мне нужна абсолютная скорость, чтобы увернуться от первых стрел Тахара, когда я буду стоять перед ним. Отдайте эту похлебку вашим тяжелым пехотинцам. Им нужно махать алебардами. Мне достаточно лепешки.
Вэй Ле нахмурился. Он посмотрел на руки юноши, на которых сквозь бинты снова проступила свежая кровь от того, что тот сжимал кулаки. Старый генерал прошел через ад множества войн. Он умел видеть людей насквозь. И сейчас он видел не просто холодный расчет тактика. Он видел абсолютную, непреклонную жертвенность.
Этот мальчишка добровольно лишал себя даже самого необходимого, отдавая последнее солдатам, которые еще вчера желали ему смерти.
— Вчера вы спасли жизнь Го Таю, хотя по законам военного времени должны были отрубить ему голову, — тихо произнес Вэй Ле, опуская миску. — Сегодня вы спасли от мучительной смерти всю армию. Мои ветераны... они люди прямые и грубые. Но они умеют быть благодарными. Если вы прикажете им сейчас пойти в самое горнило — они пойдут за вами, не задавая вопросов.
Ли Ань сделал последний глоток воды из своей фляги и заткнул её пробкой.
— Мне не нужна их благодарность, генерал, — ровным тоном отозвался гамма, глядя на закатное солнце, окрасившее пески в кроваво-красный цвет. — Мне нужно, чтобы в ущелье Красных Скал они не дрогнули, когда на них хлынет тридцать тысяч степняков. Пусть они едят. Завтра мы входим на территорию Хана.
Вэй Ле тяжело вздохнул, признавая поражение перед этой ледяной стеной. Он поклонился — коротко, без капли фальши — и молча оставил миску с горячей едой и бурдюк на камне рядом с Анем, после чего развернулся и ушел к своим людям.
Оставшись один, Ли Ань посмотрел на оставленную миску. Желудок снова предательски сжался.
Но он лишь закрыл глаза, вдыхая запах мяса, и отвернулся. Он взял свой недоеденный сухой кусок лепешки и заставил себя проглотить его. Вкус песка и собственной крови на губах отрезвлял лучше любого вина.
«Мне страшно, Юй-гэ, — признался он сам себе, кутаясь в черный плащ, пока ночной холод отвоевывал свои права у дневного зноя. — Но они никогда этого не увидят. Я буду твоей Тенью до самого конца».
Ночь над оазисом Сухого Древа опустилась быстро, укрыв армию ледяным, звездным куполом. Лагерь, накормленный и напоенный, гудел. Но это больше не был ропот недовольных солдат. У сытых, согретых у костров ветеранов развязались языки, и по рядам тяжелой пехоты поползли слухи.
Каждое войско нуждается в легендах, чтобы выжить. И за эти пять дней Ли Ань стал для них именно такой легендой — пугающей, темной, но неоспоримой.
— Я вам говорю, он не из плоти и крови, — шептал молодой копьеносец, прихлебывая горячий отвар. — Вы видели его лицо, когда он стоял над Го Таем? У него в глазах сама Бездна! Мой двоюродный брат служит в охране Внутреннего Двора. Он клялся, что этот гамма — дух-хранитель, которого Дракон вызвал из преисподней.
— Чушь собачья про духов, — мрачно отозвался ветеран со шрамом, но голос его звучал приглушенно, со священным трепетом. — Но он точно не человек. Вы заметили? Он не потеет. И он не пьет. Пока мы давились пылью, он даже флягу не открыл!
— А караван? — подал голос другой солдат, благоговейно кивая в сторону пузатых бочек с водой. — Как он это сделал? Гонцов не было! Он просто... призвал их. Говорят, он может разговаривать с тенями, и они переносят его приказы за сотни километров в один миг.
— Пусть хоть с демонами разговаривает, — глухо, но твердо отрезал Го Тай. Огромный сотник сидел у костра, потирая запястья, на которых всё еще виднелись красные следы от веревок. Он смотрел в огонь, и в его глазах горела фанатичная, собачья преданность. — Если этот мальчишка приказал нам выжить — мы выживем. И если он скажет мне прыгнуть со скалы на копья Тахара — я прыгну первым.
Пока солдаты творили из Четырнадцатого клинка мифическое божество, на другом конце лагеря, у командирских костров «Черных клинков», происходил совершенно земной и напряженный разговор.
Генерал Вэй Ле, тяжело ступая, подошел к Чжао Фэну. Главнокомандующий сидел на поваленном сухом стволе, мерно и неторопливо протирая промасленной ветошью свой гигантский двуручный меч.
Старый полководец остановился рядом. В его руках всё еще была та самая миска с остывающей похлебкой.
— Он к ней даже не притронулся, Фэн, — глухо, с плохо скрываемым раздражением и тревогой произнес Вэй Ле, кивая в сторону темноты, где скрывался Избранный. — Сидит там, грызет кусок сухой грязи.
Чжао Фэн остановил движение ветоши. Альфа поднял тяжелый взгляд на генерала.
— Он упрямее самого Владыки, — пророкотал Фэн. — Если он решил, что еда ему помешает, вы не зальете её в него даже через воронку.
— К демонам упрямство! — Вэй Ле в сердцах сплюнул в костер. Старый воин выглядел по-настоящему растерянным. — Фэн, я сегодня смотрел ему в глаза. Это не стратегия. Это... добровольная пытка. Он готовится умереть. Он высушивает себя, чтобы стать быстрее стрелы, но если он продолжит в том же духе, он просто свалится в обморок от истощения еще до того, как мы дойдем до ущелья!
Вэй Ле шагнул ближе и понизил голос:
— Ты знаешь его дольше меня. Ты видел его во Дворце. Ты же сам за ним приглядываешь, я видел, как ты укрыл его своим плащом. Фэн... поговори с этим безумным мальчишкой. Найди на него управу. Он не послушает меня — для него я просто старый упрямец, который смеялся над ним на марше. Но тебя он уважает.
Чжао Фэн медленно опустил меч. На его суровом, иссеченном шрамами лице мелькнула мрачная, понимающая тень. Огромный командир гвардии помнил ту ночь на малой поварне, османтусовые пирожные и смех юноши. Он видел в Ли Ане не только смертоносную Тень, но и мальчишку, который отчаянно заслуживал того, чтобы о нем заботились.
— Давайте сюда вашу миску, генерал, — Фэн тяжело поднялся, забирая еду из рук Вэй Ле. — Попрошу кухарок разогреть.
Через десять минут Главнокомандующий, чьи шаги были удивительно тихими для его габаритов, подошел к мертвому саксаулу на краю оазиса.
Ли Ань всё так же сидел в тени, прикрыв глаза. Услышав приближение, он даже не шелохнулся, безошибочно узнав тяжелый, размеренный шаг и запах морозного кедра.
Чжао Фэн молча опустился на песок рядом с ним, скрестив ноги. Рядом он поставил глиняную миску, от которой поднимался густой, одуряюще вкусный пар свежего мяса и бульона.
Несколько минут они сидели в полной тишине.
— Генерал Вэй Ле места себе не находит, — наконец, ровным басом нарушил тишину Фэн. — Бродит кругами, как наседка, у которой цыпленок решил утопиться. Для сурового полководца это зрелище весьма жалкое.
Уголок губ Ли Аня едва заметно дрогнул в призрачной усмешке, но он не открыл глаз.
— Генералу Вэй Ле стоит думать о расстановке щитоносцев на высотах, а не о моем пайке.
— Он думает о том, что если наш предводитель рухнет с коня от голодного обморока, то щитоносцы нам не понадобятся, — спокойно парировал Фэн. Он придвинул миску на пару сантиметров ближе к юноше. — Вы сказали ему, что пустой желудок делает вас быстрее. Это правда. Я сам так делаю перед тяжелым боем.
Ань медленно открыл глаза и посмотрел на огромного альфу с подозрением.
— Тогда зачем ты принес это, Фэн?
— Потому что пустой желудок делает быстрее, а вот голод, длящийся сутками, заставляет руки дрожать, — Чжао Фэн повернул голову и посмотрел прямо на забинтованные, пропитанные кровью кисти гаммы. — Я видел ваши руки сегодня, Ань-эр.
Использование имени, которым его называл только Тан Юй и Юнси, заставило Ли Аня вздрогнуть. Ледяная броня Четырнадцатого клинка дала крошечную трещину перед этим большим, пугающе прямолинейным, но бесконечно преданным человеком.
— Я справлюсь, — процедил Ань, отворачиваясь.
— Я знаю, что справишься, — голос Фэна стал неожиданно мягким, почти отеческим. — Но ты забываешь об одной детали.
Огромная, мозолистая рука Главнокомандующего легла на хрупкое плечо юноши, заставляя его посмотреть на себя.
— Владыка доверил тебя мне, — тихо, но с абсолютной серьезностью произнес Чжао Фэн. — Когда мы стояли во Внутренних покоях, он смотрел на меня так, словно вручал мне самое драгоценное сокровище Империи. И если ты умрешь там, у Красных Скал, просто потому, что у тебя не хватит сил отбить последний удар из-за истощения... Тан Юй не просто снесет мне голову. Он уничтожит Запретный город. А я, знаешь ли, планировал еще дожить до старости и, может быть, научить господина Юнси запускать воздушных змеев без риска для жизни окружающих.
При упоминании Юнси и Тан Юя в горле Ли Аня снова встал болезненный ком. Взгляд темных глаз юноши заметался, цепляясь за суровое, но полное искреннего беспокойства лицо Фэна.
— Съешь хотя бы половину, — Фэн протянул ему миску и деревянную ложку. — Ради Императора. Ради того, чтобы вернуться к нему. Ты не можешь защитить его, если сам превратишься в призрака еще до боя.
Ань смотрел на исходящее паром мясо. Страх, напряжение и чудовищная усталость навалились на него с такой силой, что держать маску демона перед Фэном больше не было сил.
Его забинтованные пальцы дрогнули. Он медленно, неуверенно потянулся и взял миску. Керамика обожгла ладони приятным, забытым теплом.
Ли Ань зачерпнул немного горячего бульона и поднес ко рту. Вкус настоящей еды, первой за несколько дней марша, взорвался на языке, и желудок свело болезненной, благодарной судорогой.
Чжао Фэн, видя, что мальчишка наконец-то начал есть, облегченно выдохнул, но виду не подал. Он лишь откинулся назад, опираясь руками о песок.
— Кстати, ветераны болтают, что ты питаешься тенями врагов, — хмыкнул генерал, глядя в звездное небо. — Не вздумай сказать им, что ты ешь обычную похлебку с морковью. Это разрушит всю твою зловещую славу.
Ань, проглатывая обжигающее мясо, тихо, искренне фыркнул, и на мгновение в его глазах снова появился тот самый живой, озорной блеск мальчика, который когда-то воровал пирожные на императорской кухне.
— Передай Вэй Ле, что если он еще раз попытается кормить меня с ложечки, я скормлю его коня Тахару, — пробормотал гамма, не отрываясь от еды.
— Обязательно передам. Ему полезно бояться Владыкину Тень, — абсолютно серьезно кивнул Фэн, и морозный кедр вокруг них наполнился спокойствием и тихой, братской надежностью.
Завтра их ждали Мертвые пески и неизбежное столкновение с армией Тахара, но этой ночью, под защитой Главнокомандующего, Четырнадцатый клинок позволил себе набраться сил. И впервые за долгие дни почувствовал, что в этой холодной пустыне он не одинок.
Миска наполовину опустела. Ли Ань почувствовал, как вместе с обжигающим бульоном по венам разливается долгожданное тепло, прогоняя первобытный озноб. Он медленно опустил деревянную ложку и отставил глиняную посуду на песок.
Тишина между ними больше не была натянутой. Она стала доверительной.
Ань посмотрел на огромного полководца, который делал вид, что невероятно увлечен созерцанием звезд над Мертвыми песками.
— Ты упомянул Юнси, — негромко, но с явным лукавством произнес гамма, вытирая губы тыльной стороной забинтованной руки.
Чжао Фэн едва заметно вздрогнул. Его широченные плечи напряглись, а взгляд намертво прикипел к носкам собственных сапог.
— Упомянул, — осторожно, словно ступая по тонкому льду, подтвердил генерал. — Исключительно в беседе о воздушных змеях.
— Конечно, — хмыкнул Ань, и в его глазах заплясали те самые бесенята, которых так любил Тан Юй. — Исключительно змеи. Знаешь, Фэн... я ведь знаю Юнси лучше, чем кто-либо во Дворце. И я готов поспорить на свой лучший кинжал, что этот мальчик сейчас не находит себе места. Он, наверное, уже вытоптал тропинку в императорских покоях, изводя Владыку вопросами о том, как там поживает один огромный, угрюмый альфа, который не умеет держать чайную пиалу.
В темноте было плохо видно, но Ань мог бы поклясться, что шрамированное лицо Главнокомандующего приобрело цвет переспелого граната. Запах морозного кедра в воздухе внезапно потеплел, выдавая абсолютное, мальчишеское смущение сурового воина.
Фэн тяжело, надсадно вздохнул и потер лицо огромной ладонью.
— Господин Юнси... он наследник благородного клана Бай, — голос генерала прозвучал глухо, с прорывающейся сквозь броню горечью. Альфа вытянул перед собой свои гигантские руки, покрытые мозолями, старыми ожогами и шрамами от чужих клинков. — Посмотри на меня, Ань-эр. Я — цепной пес войны. Я не умею читать стихи о луне, я не разбираюсь в тонкостях заваривания белого чая. Мои руки созданы для того, чтобы ломать кости, а не для того, чтобы касаться такого... такого чистого создания. Он — весенний свет. А я — походная грязь.
Ли Ань слушал эту исповедь огромного человека, и его сердце сжималось от понимания. Он слишком хорошо знал это чувство. Чувство собственной недостойности перед тем, кто кажется слишком идеальным.
Гамма мягко, но уверенно толкнул Фэна плечом в стальной наплечник.
— Какой же ты всё-таки идиот, Главнокомандующий, — сочувственно, но без обиняков фыркнул Ли Ань.
Фэн удивленно скосил на него взгляд.
— Посмотри на меня, — Ань указал на свою перепачканную кровью черную одежду. — Я — убийца из подвалов Тан Мина. На моих руках крови больше, чем воды в этом оазисе. Я спал на соломе и жрал объедки. А теперь Император Срединной Империи, Сын Неба, целует мои шрамы и говорит, что я — его жизнь. Думаешь, я не чувствовал себя грязью рядом с ним?
Чжао Фэн промолчал, внимательно вслушиваясь в каждое слово.
— Юнси плевать на твои стихи о луне, Фэн, — голос Аня стал тихим, проникновенным, словно он доверял генералу величайшую государственную тайну. — Он скормил тебе то пирожное с рук не потому, что ты изящно держишь чашку. А потому, что рядом с тобой он чувствует себя в абсолютной безопасности. Ему не нужен изнеженный аристократ с веером. Ему нужен тот, кто заслонит его от ветра своей широкой спиной, когда бумажный змей падает. И тот, кто покраснеет, как мальчишка, от одной его улыбки.
Генерал сглотнул. Кадык на его мощной шее дернулся.
— Ты думаешь... — прохрипел Фэн, не смея закончить фразу.
— Я не думаю, я знаю, — Ань хищно, предупреждающе прищурился. — Этот белый персик по уши влюблен в морозного кедра. И если мы выберемся из этого пекла... нет, когда мы выберемся отсюда и раздавим Хана, я лично прослежу, чтобы ты перестал бегать от него.
Гамма потянулся и ткнул забинтованным пальцем прямо в нагрудник Фэна, туда, где билось сердце Альфы.
— Обещай мне, Фэн. Если мы вернемся, ты не разобьешь ему сердце своими глупыми сомнениями. Иначе я забуду про чинопочитание и применю свои парализующие порошки.
Чжао Фэн посмотрел на тонкого, израненного юношу. Страх перед завтрашним боем, висевший над ними, никуда не исчез, но теперь он был вытеснен чем-то гораздо более важным. Надеждой. У них обоих было к кому возвращаться. У них обоих был дом, где их ждали не как героев, а как любимых.
На губах Главнокомандующего, обычно сжатых в суровую линию, медленно расцвела теплая, невероятно искренняя улыбка.
— Обещаю, Избранный, — басом, в котором звучала непоколебимая клятва, произнес Фэн. — Если мы вернемся... я позволю ему научить меня заваривать этот проклятый белый чай.
Ли Ань тихо, облегченно рассмеялся, откидывая голову на ствол мертвого дерева.
Ночь над оазисом Сухого Древа больше не казалась такой ледяной и враждебной. Они сидели плечом к плечу — Главнокомандующий имперской армией и смертоносный Четырнадцатый клинок Гавани. И в эту ночь, перед тем как шагнуть в пасть безумному Тахару, они были просто двумя мужчинами, которые до одури хотели вернуться домой.
Пять часов сна, вырванных у тревоги, пролетели для Тан Юя как один короткий, темный вздох.
Когда Владыка Севера открыл глаза, в спальне уже сгустились ранние вечерние сумерки. Тело, наконец-то получившее отдых, налилось тяжелой, привычной мощью, но разум мгновенно, с безжалостной ясностью вернулся к реальности. К мыслям о раскаленных песках, о тридцати тысячах степных дикарей и о хрупком юноше в черном, стоящем между ними и Империей.
Тан Юй рывком сел на постели, набросил на плечи темный нижний халат и направился к выходу.
Когда тяжелые резные створки распахнулись, Император на секунду замер.
В пустом, полутемном коридоре Павильона Небесного Покоя, всё на той же скамье, с безупречно прямой спиной сидел Вторая Императрица Сяо. У его ног на коленях дремала верная госпожа Лань, а сам Омега читал небольшой томик стихов в слабом свете одинокого фонаря.
Услышав скрип дверей, Сяо плавно закрыл книгу. Его аромат белой орхидеи, кристально чистый и успокаивающий, мягко окутал Владыку, гася вспыхнувшую было тревогу.
— Ты проспал ровно пять часов и десять минут, мой Дракон, — тихим, мелодичным голосом произнес Сяо, поднимаясь со скамьи. — Советую тебе не увольнять начальника стражи. Ему стоило больших трудов не пустить к тебе половину Канцелярии. Хотя, признаюсь, одному из чиновников мне пришлось немного помочь найти дорогу в темницы Цензората.
Тан Юй устало потер переносицу и отступил на шаг, пропуская мать в свои покои.
— Я знаю, что ты охранял мой сон. Спасибо, — глухо отозвался Император. — Заходи. Здесь слишком холодно для тебя.
Они прошли в небольшую гостиную, прилегающую к спальне. Тан Юй опустился в кресло, тяжело оперевшись локтями о колени. Сяо изящно сел напротив, расправляя складки бледно-голубого шелка. Госпожа Лань, тенью скользнувшая следом, быстро и бесшумно разлила по пиалам горячий улун и исчезла за дверью, оставляя их наедине.
Сяо взял пиалу, согревая тонкие бледные пальцы о фарфор. Его кошачьи глаза внимательно изучали лицо сына. Сон стер с лица Тан Юя смертельную бледность, но в его потемневших глазах всё еще плескался океан невысказанного страха.
— А теперь, Юй, когда старейшины не могут нас услышать, — Сяо сделал маленький глоток чая и поставил пиалу на столик. Его голос потерял светскую мягкость, став по-военному четким. — Рассказывай. Что на самом деле происходит в Западных Пустошах?
Тан Юй поднял взгляд.
— Совету доложили, что армия идет к Красным Скалам...
— Оставь парадные доклады для Главы Финансового двора, — Сяо грациозно взмахнул рукой, отсекая ложь. — Я сын генерала Вэй Ле. Я знаю, что такое ускоренный переход в Мертвых песках летом. Тяжелая конница моего отца должна была потерять половину лошадей от обезвоживания еще вчера. И я знаю, что ты прошлой ночью опустошил Южные запасные житницы, отправив караван в обход всех мыслимых правил. Твой Гамма что-то задумал, верно?
Губы Тан Юя дрогнули в горькой, но бесконечно гордой полуулыбке. От матери невозможно было утаить ничего.
— Задумал, — выдохнул Император, откидываясь на спинку кресла. — Он рассчитал всё. Вплоть до капли воды. Ли Ань намеренно урезал пайки армии и погнал их через самое пекло, не сказав им о тайном караване. Он заставил Хана поверить, что имперское войско — это толпа умирающих от жажды безумцев, которые идут на верную смерть. Сегодня обоз с Юга должен был встретить их в оазисе Сухого Древа. Если всё прошло как надо... сейчас армия пьет воду и восстанавливает силы, пока разведка Хана докладывает своему господину, что мы вот-вот рухнем в пески.
Сяо удивленно приоткрыл губы, и в его глазах вспыхнул острый, восхищенный блеск.
— Светлые Небеса... Он провернул тайную переброску припасов прямо под носом у кочевников, используя жажду собственной армии как прикрытие. Это... — Омега покачал головой. — Это безжалостно. Мой отец, должно быть, рвал на себе волосы, пока не увидел эти бочки.
— Твой отец, скорее всего, хотел его придушить, пока не понял гениальность этого плана, — хмыкнул Тан Юй, но его смешок быстро угас.
Сяо безошибочно уловил перемену в сандаловой ауре сына. Запах снова начал приобретать горький, металлический оттенок. Вторая Императрица подался вперед.
— Но это не всё, Юй. Припасы — это лишь первый шаг. А что ждет их в конце? Что он собирается делать у Красных Скал? Зачем он потащил тяжелую пехоту в узкое ущелье, где они лишатся возможности развернуться для удара?
Тан Юй стиснул зубы. Руки Владыки, покоящиеся на подлокотниках кресла, сжались в кулаки с такой силой, что дерево угрожающе заскрипело.
— Ань-эр не собирается вводить тяжелую пехоту в ущелье, — глухо, словно каждое слово давалось ему с кровью, произнес Император. — Вэй Ле спрячет своих ветеранов на высотах. Они захлопнут капкан сверху, когда орда втянется внутрь.
Сяо нахмурился, его проницательный ум мгновенно сложил картину грядущего боя.
— Но кочевники — не идиоты. Тахар никогда не заведет свою конницу в слепой каньон. Если только... — Сяо замер. Его глаза расширились от внезапной, леденящей душу догадки. Аромат белой орхидеи дрогнул. — Если только там не будет идеальной приманки. Той, ради которой Тахар забудет про осторожность.
Тан Юй не ответил. Он просто закрыл глаза, и это молчание было страшнее любых слов.
— Он выставит себя... — прошептал Сяо, прижимая ладонь к губам. — Юй... скажи мне, что это не так. Ли Ань и горстка бойцов внизу, на открытом месте, против тридцати тысяч? Это даже не приманка. Это верная гибель! Если отец опоздает с ударом хотя бы на удар сердца, конница Тахара просто втопчет его в песок!
— Я знаю! — рык Тан Юя сотряс стены гостиной. Альфа вскочил с кресла, как раненый зверь, начиная мерить шагами комнату. Его сандал полыхал отчаянием. — Думаешь, я этого не знаю?! Я готов был сжечь покои вместе с картами, лишь бы не отпускать его! Но он... он стоял там, смотрел мне в глаза и говорил, что это единственный способ спасти Империю без чудовищных потерь. И он был прав, матушка. Расчет, тактика... всё это на его стороне!
Тан Юй остановился у окна, упираясь лбом в холодное стекло.
— Он… — срывающимся шепотом продолжил Владыка, прижимая руку к груди, где всё еще лежала крошечная записка. — Сказал, что хочет защитить свой дом. Своего Истинного. А я сижу здесь, в безопасности, и не могу даже закрыть его собой. Я доверил спину моего Избранного твоему отцу. И если старик дрогнет...
— Мой отец не дрогнет, — жестко, с лязгающей сталью в голосе отрезал Сяо.
Омега поднялся, подошел к огромному сыну и положил свои тонкие, холодные ладони ему на плечи, заставляя обернуться.
— Слушай меня внимательно, Владыка Севера, — глаза Сяо горели непреклонной уверенностью. — Вэй Ле может быть упрямым, жестоким и ослепленным собственной гордыней. Но он полководец от Небес. И он знает цену чести. Если он дал слово, что ни один клинок не коснется твоего Гаммы, значит, он скорее прикажет своим ветеранам выстроить стену из собственных тел, чем позволит Тахару добраться до Аня.
Сяо мягко провел ладонью по щеке Тан Юя, стирая невидимую тень отчаяния.
— Ли Ань — это не просто мальчишка. Он — Четырнадцатый клинок. Ты сам видел, как он танцует со смертью. Он не жертва, Юй. Он охотник, который сам расставляет силки. Тахар думает, что идет за трофеем, но на самом деле он идет на эшафот.
Тан Юй накрыл ладонь матери своей огромной рукой и глубоко, прерывисто вздохнул, вбирая в себя успокаивающую белую орхидею.
— Я получил от него весточку, — тихо признался Император. — Перед тем как лечь спать. Он приказал мне отдыхать и грозился отравить меня снотворным, если я ослушаюсь.
Сяо тихо, мелодично рассмеялся, и напряжение в комнате наконец-то начало спадать.
— О, этот мальчик определенно знает, как управлять Драконами, — искренне улыбнулся Омега. — И он прав. Ты должен быть сильным. Потому что когда эта невыносимая, гениальная парочка — мой отец и твой Избранный — вернутся с победой, кто-то должен будет разнимать их споры о том, чей вклад в разгром Хана был больше.
Тан Юй слабо улыбнулся в ответ, чувствуя, как ледяная хватка на сердце немного ослабевает.
— Да, — твердо сказал Владыка Севера, выпрямляясь. — Они вернутся. Оба. А пока они уничтожают врага снаружи, я прослежу, чтобы ни одна крыса не подточила стены этого Дворца изнутри.
Сяо удовлетворенно кивнул, убирая руки. Император снова был готов держать свой фронт.
— Тогда приведи себя в порядок, Ваше Величество, — мягко скомандовал Сяо, возвращаясь к своему чаю. — Господин Юнси напек столько османтусовых пирожных от волнения, что если мы не поможем ему их съесть, ими можно будет вооружать стражу.
В глазах Тан Юя впервые за день зажегся теплый свет. Запретный город ждал свою Тень, и он собирался встретить её во всеоружии.
Шестой день похода. День первый на каменном алтаре.
Утро началось с обманчивой, звенящей прохлады. Когда армия вошла в устье Красных Скал, тени от багровых утесов еще укрывали каменную чашу.
План разворачивался с безупречной, неумолимой точностью. Тяжелая пехота Вэй Ле и лучники, обмотав оружие тряпками, чтобы не издать ни звука, растворились на высотах, сливаясь с камнем. Чжао Фэн увел своих «Черных клинков» в боковые расщелины у самого горлышка каньона.
Внизу, на плоском, как жертвенный стол, скальном выступе остался только Ли Ань.
Когда солнце начало выползать из-за горизонта, заливая ущелье слепящим, безжалостным светом, юноша сбросил свой черный походный плащ.
Ветерок, гуляющий по каньону, мгновенно подхватил тончайший, полупрозрачный алый шелк. Золотые монеты, густо нашитые на лиф, тихо, гипнотически звякнули. Ткань летящих шароваров скользнула по стройным ногам, а тяжелые браслеты холодно обхватили запястья и щиколотки, скрывая в себе смертоносные лезвия и шипы. Густо подведенные сурьмой глаза Аня смотрели строго на запад — туда, где между расступившимися скалами виднелась полоска желтой пустыни.
Это был первый день ожидания. День, когда боевой азарт еще кипел в крови, а напряжение висело в воздухе плотным, удушливым пологом.
В первый час солнце казалось даже ласковым. Ли Ань стоял ровно, сцепив забинтованные, кровоточащие руки за спиной. Он вслушивался в каждый шорох, ожидая, что вот-вот из-за горизонта покажется пылевое облако конницы Тахара.
Но прошел час. За ним второй. Третий.
Светило неумолимо ползло в зенит, и Красные Скалы начали оправдывать свое название. Багровый камень вокруг вбирал в себя жар и теперь отдавал его обратно, превращая ущелье в гигантскую раскаленную печь.
Воздух над уступом задрожал густым, плывущим маревом.
Ань почувствовал, как камень под тонкими подошвами его сапог нагревается всё сильнее, обжигая ступни. Алый шелк, созданный для прохладных дворцовых залов, не давал абсолютно никакой защиты. Палящие лучи впивались прямо в обнаженную, бледную кожу живота, плеч и ключиц. Юноша всем телом ощущал, как солнце начинает безжалостно сжигать его заживо.
На лбу Гаммы выступили мелкие капли пота, которые тут же испарялись, оставляя на коже тонкую корку соли.
Солдаты, спрятавшиеся высоко в расщелинах под спасительными теневыми навесами, не сводили с него глаз. Сначала они ждали битвы. Они до боли сжимали древки алебард и рукояти луков. Но время шло. Врага не было. Было только солнце и одинокая, хрупкая фигура в алом, застывшая на камне, словно принесенная в жертву жестоким богам Пустошей.
К середине дня жара стала невыносимой. Золотые браслеты и монеты на груди Аня раскалились так, что начали оставлять красные ожоги на коже. Каждый вдох обжигал легкие сухим, как пепел, воздухом.
Ань медленно, чтобы не выдать слабости перед тысячами спрятанных глаз, опустился на колени. Камень обжег голени сквозь прозрачный шелк, но стоять на ногах больше не было сил. Он положил руки на бедра, выпрямил спину и замер в позе медитации, всё так же не отрывая взгляда от запада.
«Юй-гэ, — мысленно позвал он, сжимая зубы так сильно, что заныли челюсти. — Это ради тебя. Я выдержу. Я выдержу».
Холодный, гладкий нефрит императорского кулона, прижатый к груди, тоже нагрелся, словно впитывая его боль.
Час Обезьяны принес первые вести, но не те, которых они ждали.
Из западной горловины вынырнул дозорный «Черных клинков». Конь под ним хрипел, покрытый мыльной пеной. Разведчик, не смея приблизиться к открытому уступу, подал условный сигнал Чжао Фэну, скрытому в тени скал.
Ань, чье зрение и слух были обострены до предела, заметил, как огромная фигура Главнокомандующего бесшумно скользнула к гонцу. Через несколько минут Фэн короткими перебежками по границе тени приблизился к алтарю.
— Буря, — хрипло, стараясь не повышать голоса, доложил генерал, и его морозный кедр на секунду подарил Аню фантомное ощущение прохлады. — Колоссальная песчаная стена. Орда Хана и авангард Тахара встали. Они не могут продвинуться ни на метр.
Глаза Ли Аня, обведенные сурьмой, медленно моргнули. Ресницы отяжелели от набившейся в них пыли.
— Насколько они задержатся? — сухо, едва разлепляя губы, спросил Гамма.
— Разведка говорит, такие бури могут бушевать от двух до десяти дней. Никто не знает, когда ветер стихнет.
Фэн посмотрел на раскрасневшуюся, обожженную солнцем кожу юноши, на впивающиеся в нее раскаленные золотые украшения.
— Ань-эр, спускайся в пещеры. Мы выставим дозоры. Если Тахар появится, у нас будет время...
— Нет, — голос Аня был тихим, но твердым, как сама скала под ним. — Если буря стихнет внезапно, и авангард вырвется из песков... они полетят галопом. У меня не будет времени переодеться, добежать до уступа и принять позу. Тахар должен увидеть приманку в ту же секунду, как его глаза различат ущелье. Я остаюсь.
— Ты сваришься заживо до заката! — зарычал Фэн, но Ань лишь упрямо покачал головой, возвращая взгляд к западу.
Солнце наконец начало садиться, окрашивая небо в цвета свежей крови. Жара отступила, но пустыня не знала милосердия. На смену испепеляющему зною мгновенно пришел пронизывающий, ледяной ночной ветер.
Тонкий шелк, который днем не спасал от солнца, ночью превратился в ледяную корку. Остывший камень алтаря начал вытягивать из тела юноши последние крохи тепла. Ли Ань задрожал. Сначала мелко, а затем всё сильнее. Его зубы выбивали глухую дробь, которую он безуспешно пытался унять.
Во мраке ночи к уступу снова подошел Чжао Фэн. В руках Альфа держал свой тяжелый, подбитый мехом плащ.
— Возьми, — сурово приказал генерал, протягивая шерстяную ткань. — Ночью они не пойдут.
Ли Ань с трудом поднял голову. Его губы посинели, а тело била крупная дрожь. Но в глазах всё еще горел упрямый, одержимый огонь Четырнадцатого клинка.
— Нельзя, Фэн, — стуча зубами, прошептал юноша. — Ночью в пустыне видно хуже... но если его разведка подберется в темноте... они увидят кусок меха, а не... не то, что им нужно. Я должен... быть готов.
Он оттолкнул плащ окровавленной, забинтованной рукой.
— Уходи, Фэн. Не выдавай уступ.
Главнокомандующий заскрежетал зубами, его кулаки сжались. Он хотел плюнуть на приказы, схватить этого безумца в охапку и унести в теплую пещеру, но он знал: Ань не простит ему, если из-за этой слабости ловушка не сработает и погибнут солдаты.
Фэн отступил во тьму, унося плащ с собой.
Первый день закончился. Ночь сомкнула свои ледяные челюсти на хрупкой фигуре в алом шелке, а впереди их ждала неизвестность.
