Прерванная молитва

      Прошло почти две недели, но для Матиаса они тянулись как месяцы. После ночи, когда Симон омывал его рану и кормил с ложки, между ними выросла невидимая стена. В коридорах он был еще холоднее, чем обычно. Он едва кивал Матиасу, а его взгляд, прежде обещавший защиту, теперь казался закрытой книгой.       Матиаса это сводило с ума. Неловкость после их близости душила его. Он не понимал: было ли это раскаянием, или просто страхом?       В то утро всё окончательно надломилось. Во время урока канонического права Матиас, не выдержав равнодушного тона брата Симона, который замещал приболевшего лектора, демонстративно захлопнул книгу и во всеуслышание заявил, что «законы, написанные мертвецами, не стоят и капли живого чувства». Это был вызов. Прямой и дерзкий. Это было то, о чём Матиас хотел кричать и, наконец, докричаться до сознания Симона. Докричаться до человека, который дорог ему, как никто и никогда.       — Брат Матиас, — Симон даже не вздрогнул, но его пальцы, сжимавшие край кафедры, побелели. — Зайдите ко мне после вечерни.

***

      Матиас стоял у закрытой двери, и звук засова, вставшего на место, отозвался в его груди глухим эхом. В келье было непривычно душно, хотя окно было приоткрыто, впуская запахи сырого вечернего сада — того самого, где еще недавно они собирались встретиться. Свеча на столе Симона дрожала, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени.       Симон стоял спиной к нему. Его плечи, обычно расправленные и уверенные, сейчас выглядели напряженными, словно он нес на них весь свод семинарии. Матиас видел, как пальцы его медленно, почти нехотя, коснулись пучка розог, лежащего на столе. Сухой хруст прутьев в тишине.       — Симон… — сорвалось с губ. Голос подвел Матиаса, превратившись в едва слышный шепот.       В этом имени сейчас было всё: и мольба, и вызов, и отчаянная попытка напомнить о тех поцелуях, что еще не стерлись из памяти. Матиас чувствовал, как по спине пробегает озноб. Его ладони вспотели, и он непроизвольно сжал их в кулаки, пряча в широких рукавах рисы.       Симон наконец обернулся. Его лицо было похоже на посмертную маску — бледное, застывшее, с плотно сжатыми губами. Только глаза выдавали его: в их глубине металось что-то темное, дикое, похожее на загнанного зверя. Он смотрел на Матиаса так, словно видел его впервые, и в то же время так, будто не мог наглядеться. Будто не мог вдоволь насладиться этими короткими моментами, когда у них получается побыть наедине.       — Ты хоть понимаешь, по какому краю мы ходим? Ты вел себя как мальчишка, Матиас, — голос Симона дрогнул. — Ты подставил не только себя, но и меня. Настоятель уже спрашивал, почему я поощряю твои вольности.       — Так вот что тебя волнует? — Матиас вскинул голову, в его глазах застыли слезы. — Твоя репутация? Ты наказываешь меня, чтобы наказать себя за то, что любишь меня. Разве это не большой грех — лгать самому себе?       Брат Симон несколькими размашистыми шагами сократил оставшееся между ними расстояние. Матиас почувствовал исходящий от него жар и знакомый запах ладана, который теперь так внушительно смешивался с горьким ароматом ивовых прутьев. Симон взял его за подбородок, вынуждая поднять голову. Прикосновение. Его дыхание, прерывистое и горячее, вдруг обжигало лицо Матиаса.       — Ты роешь нам могилы, — прошептал Симон прямо в его губы.       Матиас продолжил смотреть с вызовом. Ужас перед грядущей карой смешивался с острой, почти болезненной нежностью. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, как каждый мускул в его теле натянулся, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.       — Делай то, что должен, — бездонная, покорная преданность. — Но не проси меня каяться в том, что я сказал. Потому что это правда.       Симон резко отпустил его подбородок, но рука его вдруг на мгновение задержалась, ласково скользнув по щеке Матиаса, словно он пытался запомнить это тепло перед тем, как причинить боль. Его взгляд смягчился, наполнившись такой неприкрытой тревогой, что Матиас невольно затаил дыхание.       — Я боюсь за тебя, глупый ты мальчишка, — почти бесшумно прошептал Симон. — Я боюсь, что однажды твоё сердце окажется громче твоего разума, и тогда я не смогу защитить тебя.       — Так не защищай, — в шёпот его просочился яд. — Накажи, как заслуженно. Пусть это единственный способ побыть с тобою.       Он указал на молитвенную скамью, но в этом жесте не было приказа — лишь тихая, тяжелая просьба. Матиас видел, как дрожат пальцы Симона, когда тот перехватывает пучок розог, как тень его невольно содрогается. В этом не было никакого порядка; Симон выглядел так, будто сам готовился взойти на эшафот. Он медленно подошел к скамье, когда Матиас скинул рясу и опустился на неё... на мгновение положил свободную руку ему на затылок, слегка сжимая светлые кудри в успокаивающем жесте.       — Потерпи, — выдохнул Симон, склонившись к самому его уху. — Просто потерпи. Мы должны сделать это так, чтобы снаружи никто не усомнился в моей строгости. Понимаешь?       Матиас кивнул, уткнувшись лбом в сложенные руки. Трепет в животе не исчез, но он перестал быть ледяным. Теперь это было жаркое, томительное ожидание чего-то неизбежного, но с тем где-то даже желанного.       Симон выпрямился. Он медленно отвел руку с розгами назад, примеряясь, и Матиас услышал тихий, почти жалобный вздох, сорвавшийся с губ старшего за мгновение до того, как первая лоза со свистом рассекла его кожу. Любовь вперемешку с болью — единственный способ, которым они могли сейчас защитить своё право быть рядом. Единственный способ вообще находиться наедине в одной комнате.       На этот раз не было флирта. Не было игры. Розги впивались в бедра с сухим, хлестким звуком. Матиас зажмурился, закусил кисть, чтобы не закричать. Это была не та нежная порка-прелюдия, которую он ждал, это было дисциплинарное взыскание — тяжелое и честное.       Свист прутьев в тишине кельи. Каждый новый удар ложился рядом с предыдущим, вычерчивая на коже Матиаса горящие, вспухающие одна за другой, полосы.       Матиас чувствовал, как с каждым разом Симон медлит всё дольше, прежде чем снова замахнуться. Старший послушник дышал тяжело, рвано; в промежутках между ударами слышалось лишь его сдавленное, почти болезненное сопение. Он бил крепко, как того требовал устав, но Матиас кожей чувствовал, как после каждого касания лозы рука Симона едва заметно тянется к нему, словно инстинктивно пытаясь успокоить его, попросить прощения.       — Двенадцать, — случайно озвучил сдавленно Матиас и всхлипнул.       Брат Симон вдруг остановился, набрал воздух, чтобы сказать что-то, но не осмелился. Продолжил начатое.       Боль стала монотонной, пульсирующей, она заполняла собой всё пространство, вытесняя страх и оставляя место только для странного, горького единения. Он чувствовал, как по его руке, которую он так отчаянно закусил, стекает пот. Ему хотелось обернуться, поймать взгляд Симона и сказать, что он понимает — понимает, почему это должно быть именно так. Но тоже не свершилось.       Когда двадцатый удар стих, в комнате воцарилась такая мертвая тишина, что было слышно, как догорает фитиль свечи. Розги выпали из ослабевших пальцев Симона на стол. Матиас не шевелился, лишь спина вздымалась в попытках выровнять дыхание.       Симон не выдержал и двух секунд; рухнул на колени прямо там, где стоял, и его руки, еще мгновение назад причинявшие боль, теперь с лихорадочной нежностью накрыли плечи Матиаса. Он прижался лбом к его лопаткам, и юноша вдруг почувствовал, как ткань его подрясника становится влажной. Симон плакал — беззвучно, содрогаясь всем телом, оплакивая ту необходимость, которая заставила его поднять руку на единственного человека, ради которого он был готов пойти против Бога и людей. Был готов, но никак не шёл.       — Матиас... Матиас, посмотри на меня, — умолял он, зарываясь лицом в его золотистые кудри. — Пожалуйста, скажи, что ты не возненавидел меня за это.       Матиас медленно, преодолевая боль в мышцах, развернулся. Его лицо было бледным, со следами зубов на кисти, но в глазах не было ни тени обиды — только бесконечная, тихая печаль. Он протянул дрожащую руку и коснулся мокрой щеки Симона, стирая слезы.       — Тише, — прошептал Матиас, и в его голосе было столько нежности, что Симон вздрогнул. — Я здесь. Я никуда не уйду. Ты просто защищал нас... я знаю. Знаю...