and there is you, and there is me

Громкая, бойкая музыка заполняет каждый уголок зала. Отблески свеч на золоте, шорох подолов и стук каблуков, перемешанный со звоном стекла. Маски животных, кукол и птиц могут подарить то, что не подарит ничто иное в этом мире — вседозволенность и возможность выйти сухим из воды. Во дворце царит атмосфера роскоши и веселья. Атмосфера победы. Капитан гвардии отстаивается у стены, свободный от тугих обязанностей на вечер. Взгляд скользит по толпе танцующих гостей, уши и сознание впитывают смех как губка, пока лёгкая улыбка — явление редкое — украшает скрытые за бокалом губы. Пару раз к нему приближаются дамы в красивых, пышных платьях, каждое из которых Цукаса хвалит от всего сердца. Будь то замысловатая вышивка, ленточки или цвет, идеально подчёркивающий красоту девушки, ничто не ускользает от зорких глаз. Потом, правда, после в который раз повторённого смущённого смеха и рассыпанных благодарностей, дама скромно предлагает потанцевать. Капитан отказывает тем же голосом, что парой минут назад делал комплимент. Спокойно, без лишних эмоций — но и реакция его теперь ждёт совершенно другая. Кто-то смиренно отступает, кто-то настаивает, кто-то демонстративно уходит. Что ж, пускай. Цукаса вздыхает, фривольным движением оттягивая ворот мундира и делая очередной глоток. Задерживает алкоголь во рту, перекатывая на языке, и возводит глаза к потолку, предаваясь тщетным размышлениям. Будь его воля, он бы ушёл ещё очень давно. Но прямого приказа, завёрнутого в просьбу, принца ослушаться непозволительно, да и подчинённые проели насквозь мозг о «возможности расслабиться и сделать передышку». Так он и оказался на крупнейшем бале-маскараде лета. Очередной вздох. Очередной глоток. Веки медленно опускаются, скрывая блистательный облик зала за желанной темнотой. Как жаль, что такое нельзя провернуть и с ушами. У него начинает побаливать голова. Рядом раздаётся шуршание, и Тенма явственно осознаёт чужое присутствие рядом. — Доброго вечера, — выученным тоном приветствует рыцарь, не открывая глаз. Наверное, это выглядит грубо с его стороны. (Не)наверное, ему уже как-то плевать. Хотя выпил он не так много, алкоголь всё равно ударяет в голову и дарит шанс улизнуть из зала. — Чудесный бал, не находите? Гость согласно мычит в ответ и, судя по звукам, делает небольшой глоток из собственного бокала. Мужчина по голосу. Настырный по поведению, пусть и не сильно разговорчивый. Ну и пускай. Тенма не против и помолчать. …хотя первая мысль обманчивая. Если поначалу присутствие получалось игнорировать, то вскоре оно начинает конкретно напрягать. Цукаса не совсем понимает, откуда исходит это странное чувство, но от гостя рядом у него холодок по спине. Как бывает только с… — Как-то Вы не сильно наслаждаетесь балом, сэр рыцарь. Вам не по вкусу шумные сборища? Веки тут же взлетают вверх, и Цукаса резко отталкивается от стены и выпрямляется, едва не уронив бокал. Ну конечно. Он тут. Маг изгибает губы в улыбке и приподнимает собственный бокал в дружелюбном жесте. — А я думал, мы так и будем стоять и молчать, как два незнакомца. — Что ты здесь делаешь? — шипит Цукаса. Нутро немеет в ужасе. Разыскиваемый по всему королевству маг торчит на самом важном событии лета и ошивается подле капитана гвардии. Прознай об этом хоть кто-то… — Наслаждаюсь танцами, музыкой и компанией, — тянет маг, покачивая вино в бокале. Золотистый глаз смотрит с надменным прищуром, половина лица скрыта за причудливой алой маской, изгибающиеся подобно корням дерева. Достаточно, чтобы провести любого другого человека. Недостаточно, чтобы Цукасу. Это катастрофа. Без единого преувеличения. Рыцарь воровато осматривается, резко ставит собственный бокал на столик — разворачивается, буквально вырывая чужой и ставя его рядом — и хватает мага за руку, утаскивая прочь. Благо сопротивляется тот больше для виду. — Боги праведные, сэр Тенма! — деланно вздыхает маг, прикладывая к груди другую ладонь. Хватка на запястье становится только сильнее, явно причиняя тому боль, но он сохраняет удивительное для этой ситуации спокойствие. Удивительное, потому что сам Цукаса (несмотря на хвалёное хладнокровие) стоит на пороге штормовой паники. — Разве можно вот так вот грубо обращаться с гостями и тащить не пойми куда? Что же подумают люди… — Ты не гость, Камиширо, — выплёвывает Цукаса, не оборачиваясь, и толкает стеклянные двери, ведущие в королевские сады. Место красивое и, к счастью, практически всегда пустующее — а разыскиваемый по всему королевству преступник. Чувствуешь разницу? — Хм-м, не особо, — и снова эта гадкая улыбка, которую Тенма научился чувствовать спиной. Она закрадывается холодком под мундир и впивается в кожу мелкими зубками. — И я так и не услышал причину, почему Вы не дали мне допить мой напиток. Замечательный алкоголь, дорогой, между прочим. Не то чтобы такой неотёсанный болван, как Вы, понимали разницу, конечно. — Вот уж действительно, куда мне! Сады встречают освежающей прохладой, гуляющей по дорожкам морским бризом. Вымощенный камнем путь ведёт вперёд, вглубь высаженного кустами лабиринта — места, где их приватность будет практически гарантирована. — Что ты здесь забыл? — с нажимом повторяет Цукаса, разворачиваясь к магу лицом. Тот шутливо вскидывает свободную руку в воздух, ладонью вперёд, прежде чем сорвать с лица маску. Она преображается в его руке, приобретая форму повязки, которую ловкие пальцы одним щелчком материализуют поверх изуродованного когда-то давно глаза. Его отличительная черта — и страшная сказка для малых детей и деревенских женщин. — Разве мне не положено хотеть немного развеяться и развлечься? Все мы люди, а бал такой красивый… — Что ты здесь забыл? — снова цедит Тенма, медленно выходя из себя. По известной одним богам причине любая встреча вырывала с корнем всякую выдержку. — Так и будешь талдычить одно и то же? Самому не надоело? — Он ловит почти презрительный взгляд из-под светлых ресниц и расстроенно вздыхает. — Даже не поговорить с Вами, сэр рыцарь. — Нам не о чем разговаривать. — Правда? Ну ладно, можем молча продержаться за руки, я не прочь. Лишь после Тенма отчётливо осознает, что его пальцы до сих пор сдавливают костистое, иссохшее запястье. По коже проходит разряд тока — будь то естественная реакция тела или же воздействие магии, остаётся лишь гадать, — но капитан немедля отступает. Хмурится так глубоко, что сведённые к переносице брови начинают побаливать. Только рука привычным жестом ложится поверх рукояти. Одно неверное движение, и он сразит преступника. …сразит же? — Думаешь, я здесь для того, чтобы чинить раздор? — А есть другие причины? — Отвечать вопросом на вопрос невежливо. И чему только учат молодых рыцарей в наши дни… — разочарованно вздыхает Камиширо, заводя руки за спину. — Охотиться на таких отродий, как ты, — без лишних раздумий выпаливает Цукаса. Правда, поджимает губы сразу после и на мгновение отводит взгляд в сомнении. — Отродий?.. — в этот раз голос мага звучит по-настоящему опечаленно и… холодно. Не успевает Тенма опомниться, как расстояния между из телами оказывается не так много. Немое сражение взглядов, мрачного и изучающего, сплетается в несколько секунд. И всё это время, демоны его побери, маг не перестает улыбаться. — Что, если я собираюсь что-то сделать? — Я тебя остановлю. — Как? Этой побрякушкой? — Он скашивает взгляд на меч и пожимает плечами. — Избавь меня от этого. Ты обратишься в прах прежде, чем достанешь его из ножен. — Это не… — Весьма глупое решение, сэр рыцарь, уединяться с опасным преступником в садах. Переоценили себя? Недооценили меня? Нет-нет, тут нечто большее. Есть… некая история. У меня нюх на такие вещи. Цукаса шумно выдыхает сквозь плотно стиснутые зубы. Со стороны его решение действительно максимально идиотское. Любой понимает, что рука Камиширо намного быстрее, чем его меч. Во время встречи с магом всякое оружие прекрасно исполняет роль декора, нежели чего-то истинно полезного. — Я хочу узнать, для чего ты здесь. Вот и всё. — Не боитесь, что я избавлюсь от Вас? — Нет. — О? — Хотел бы, давно так поступил. Бросай свои притворства, Камиширо. Маг замолкает на мгновение, окидывая рыцаря почти оценивающим взглядом, прежде чем обогнуть его по кругу. Вальяжно, нарочито растягивая шаг и медленно покачиваясь из стороны в сторону. Тело инстинктивно напрягается, но Цукаса не оборачивается. Заставляет себя стоять смирно и ждать — решение, за которой бы последовала верная смерть в любой другой ситуации. — На самом деле, я действительно здесь, чтобы кое-что украсть, — наконец звучит вердикт, когда Камиширо всё-таки заканчивает со своим демонстративным расшаркиванием. И без того плохое настроение портится ещё больше. Тенма хмурится и сжимается пальцы на рукояти меча. Он надеялся, очень и очень сильно надеялся, что до этого не дойдёт, но… — Камиширо, — предупреждающе шипит он. А магу как с гуся вода, честное слово. Он тянет губы в лукавой улыбке и, постучав по ним указательным пальцем в претенциозном акте размышлений, наконец объявляет: — Я собираюсь украсть Ваше сердце, сэр рыцарь. Как думаете, у меня получится? — …что? — Ваше сердце, сэр рыцарь. Величайшую драгоценность королевства. — Я не в настроении для твоих шуток, — ворчит Цукаса, растирая переносицу между двух пальцев. — Если ты закончил издеваться, возвращайся домой. — Но я ведь не могу уйти с бала, так и не поучаствовав в его главном развлечении. Путь до дворца отнял у меня немало времени, сэр Тенма. Заставите меня уйти? — Заставлю. — Беда-а-а. В таком случае мне придётся вернуться завтра. — Я выставлю тебя снова. — Как и я — вернусь. Насколько Вас хватит?.. — Я-я не… — Цукаса спотыкается о собственные слова, понимая, что начинает нешуточно заводиться. Но так заканчивался каждый их разговор с магом, пора бы и привыкнуть. Да только всё не привыкается. — Ну что мне, даму тебе на вечер найти? Что ты от меня хочешь? Глаза Камиширо слабо поблёскивают в свете редких уличных фонарей, рассыпанных по саду и украшающих витиеватые кустарники, восходящие стенами к небу. Ветер шелестит листьями, зарываясь в свободные одежды мага, и едва взъерошивает и без того растрёпанные, собранные в нетугой узел волосы. — Я хочу танец с Вами, сэр рыцарь. Цукаса понимает, что должен съязвить что-нибудь ещё, не оставив последнее слово за Камиширо. Даже открывает рот в тщетной попытке, но любой упрёк застревает поперёк, выставляя капитана гвардии умалишённым заикой. Такой себе вид. Только вот… Первоначальное раздражение умирает. Будь тому странное чувство, свербящее в груди, или обезоруживающий, сверкающий едва незаметной неуверенностью взгляд. Нет ни надменности, ни широкой улыбки — та давно сошла со сцены, уступая место редкой искренности, скрытой за претенциозностью. Он должен отказать. Даже не так. Обязан. По той простой причине, что их положение, статус обязывают. Тенма должен выхватить меч из ножен и пронзить насквозь человека, связанного с ним узами бюрократической ненависти. …но пальцы медленно разжимаются. Здравый смысл вопит тише, чем стоило бы в этой ситуации. Цукаса зажимает ему рот твёрдым движением и протягивает затянутую в перчатку ладонь, немного склонившись. Приглашая к танцу. — Для меня станет большой… — Он сглатывает, когда жар, вспыхнувший в груди, достигает щёк и кончиков ушей. — Б-большой честью разделить с Вами танец. Он ждёт и ждёт, не смея поднять глаз. Боится, что может в них увидеть? Боится, что эта ночь может что-то изменить? Но это ведь танец, ни больше, ни меньше. И всё… Отстутствие какого-либо движения убивает. Сминает какую-никакую уверенность, ещё теплящуюся в сознании. И лишь запоздало там вспыхивает мысль, что эта просьба — очередная возможность поиздеваться над Цукасой. Сколько лет они играют в эти извращённые и бесконечные «кошки-мышки», собственноручно позволяя им продолжаться, а капитан гвардии до сих пор позволяет себе заблуждаться в отношении этого человека. Жар смущения превращается в стыд. Но едва Тенма предпринимает попытку выпрямиться, огрызнуться — и в принципе хоть как-то выплеснуть обиду в сторону отказа (чистосердечного, между прочим, предложения), — как чужие пальцы робко касаются его ладони. Взгляд мечется вверх, ловит заметный румянец на бледных скулах и смятение такое, что ему впору тягаться с Цукасой. — Я с… — тише обычного откликается маг. — С превеликим удовольствием, сэр Тенма. Кажется, ни один, ни другой не ожидал, что это, быть может, шуточное в зерне предложение сможет зайти так далеко. Однако Цукаса не позволяет себе более вариться в этих мыслях. Громко захлопывает к ним дверь и бережно обхватывает чужие пальцы, притягивая мага чуть ближе. Другая ладонь ложится на поясницу и, поддавшись совершенно безумному желанию, проводит вдоль. Камиширо совсем близко, возвышается над капитаном гвардии, но ни в его глазах, ни в действиях нет ни надменности, ни игривой издёвки, как прежде. Перед Цукасой сейчас… обычный смущённый мужчина, чей взгляд стыдливо скрывается за ресницами. Если бы кто-то когда-то сказал ему, что он увидит опаснейшего человека таким, робким и молчаливым, а главное — послушным в его руках, он бы рассмеялся в полный голос. Так не бывает. Не было до этого вечера. Цукаса чувствует, как тонкие пальцы аккуратно ложатся на грудь, чуть задевая ордена на расшитом мундире, прежде чем сместиться выше, к плечу. Чужое тело, скрытое мешковатыми, цветастыми одеждами, оказывается куда худощавее и хрупче, чем Тенма представлял. Оно порождает иррациональное желание оберегать этого человека и защищать, сжимать в объятиях так нежно, как вообще способны эти руки. Весь этот вечер сюрреалистичен. Первые аккорды несуществующей музыки дают начало танцу. Цукаса делает шаг назад, простое па, уводя мага за собой. Тот следует беспрекословно и даже не думает смотреть себе под ноги, разглядывая лицо рыцаря с безоговорочным доверием. — Вы хорошо танцуете, — тихо мурчит он в очередном развороте. Немного быстром для них двоих, тем, что заставляет Камиширо прижаться спиной к чужой груди. Слова касаются губ и кончика носа, спаляя осознанной близостью. Цукаса снова сглатывает и старается держать лицо. — Для неотёсанной деревенщины? — Нет. Вы просто… замечательны. Сюрреалистичен их разговор. Ощущение пространства. Прикосновений. Слов. Цукаса готов поспорить, что о околдован или попросту спит — что угодно, что могло бы поставить под сомнение реальность происходящего. Он вновь проворачивет Камиширо и затягивает в танец. Сейчас уже медленный, неторопливый, где каждый шаг — не взвешенное решение, а исключительное желание насладиться контактом как можно дольше. — Спасибо, — так же тихо шепчет Тенма, находя в себе всё меньше и меньше сил смотреть ему в глаза. Каблуки негромко стучат по плитке, рядом журчит вода в фонтане. Ночной ветер становится совсем уж беспощадным, облизывая оголённые участки кожи и обхватывая горящие румянцем щёки. Взгляд Цукасы мимолётно останавливается на чужих губах. Так быстро, что он сам себе не отдаёт в этом отчёта. Но в горле всё равно сохнет, и кончик языка стремительно облизывает собственные, прежде чем горькое осознание оседает на подкорке мозга. Правильно ли хотеть своего врага так? Вопрос риторический, конечно. — Сэр рыцарь, — вдруг прерывает затянувшееся молчание Камиширо, чуть склонив голову и намеренно выискивая чужое внимание, — Вы сильно разозлитесь, если я попрошу Вас кое о чём ещё? Цукаса выдыхает. Дышать становится труднее с каждым тягучим моментом, сердце бьётся в груди непозволительно быстро. Ему жарко и душно — так, как не должно быть в прохладе угасающего в ночи вечера. Он ловит чужой взгляд — подцепляет и сплетает с собственным, испытывая странное предвкушение и граничащее со слабостью умиление при виде лёгкой неуверенности на лице напротив. — Что я могу для тебя сделать? — Голос звучит мягко, почти ласково. Ему действительно хочется услышать, какая идея родилась в голове мага. Но, что куда опаснее, его нутро рвётся её исполнить, сколь бы непосильно она ни была. — …поцелуйте меня. Слова отдаются оглушительным звоном в голове, расходящимся залпом пушек. Глаза расширяются. Цукаса спотыкается обо что-то и застывает, чуть раскрыв губы. Его душит не сама просьба, нет. Готовность её исполнить. Маг не торопит, Тенма не предпринимает действий, но оба понимают подсознательно, что дальнейший исход уже предрешён. Как и то, что Цукаса с судорожным вздохом приближает лицо к Руи. Как и то, что тот прикрывает глаза и почти забавно ждёт, проявляя нехарактерное ему доверие. Как и то, что рыцарь ловит чужие губы в коротком, нежном поцелуе. Прижимается неумело, не представляя в себе ничего иного, но ладонь в перчатке, могильно-ледяная, накрывает щёку, пока её обладатель льнёт и льнёт, подобно коту. Их первая близость — не совсем то, что представлял себе Тенма (не то чтобы он сильно тешил себя подобными фантазиями, однако). В его голове их отношения достигали кульминации в голодном, полном борьбы поцелуе с прижатыми над головой руками и унизительными оскорблениями, вставленными между влажным касанием языков. Так, как писали в книгах, которые продавались на городской площади и которые Цукаса совершенно точно не читал перед сном, представляя… то, что представлять не стоило. А вместо этого он целует Руи бережно, нежно. Как целуют любимого человека. Об этом действительно стоит задуматься на досуге. Стоит, наверное… — Похищение прошло успешно, — шепчет Руи в самые губы и снова тянется за поцелуем. Цукаса отвечает с готовностью, аккуратно оглаживая большим пальцем чужую поясницу. — Не скажете, сэр Тенма? — Не скажу, — усмехается он и утягивает мага в очередной оборот, прижимаясь чуть ближе. Подобие танца медленно загасает и превращается в лёгкое покачивание — объятия в укромном, залитом лунном свете уголке сада. — О-о? Разве могу я считаться опасным преступником, если мне не под силу провернуть подобное? — Хочешь сказать, что моё сердце легко добыть? — Хочу ли? Определённо нет. Однако… — Руи легко улыбается и прижимается лбом к чужому. Кончики носа едва соприкасаются, движение сбивает ритм. Танец и вовсе умирает, подходя к своему логическому завершению. Музыка вдалеке, её едва различимые ноты, замирают в высшей точке и обрываются, позволяя тишине садов укрыть подобно кокону. — Я не привык к поражениям, сэр рыцарь. — Как самоуверенно. Почему они шепчут, зная, что разговор не достигнет чужих ушей? Почему Цукаса крадёт поцелуи, зная, что в случае обнаружения его ждёт смертная казнь? Почему сердце так отчаянно тянется к единственному человеку, быть с которым категорически нельзя? Столько «почему» вертятся в голове и на языке, но так и не покидают их пределов. Цукаса не решается их озвучить — не сейчас, не в этот хрупкий момент, повторения которого он будет жаждать ночами напролёт, оставшись в комнате на казарме в полном одиночестве. — Что же, без единой подсказки с Вашей стороны? — Назови меня по имени. — По имени? Право, сэр рыцарь, как же это… — Руи деланно возводит глаза к небу, да только за реакциями тела у него уследить не выходит. Он мнётся и шутит только для вида, обмякая в руках и в размышлениях. — Я не… не думаю, что это… — Позволено? — подхватывает Тенма и криво улыбается, поворачивая голову и устраивая её на груди у Руи. Разница в росте ощущается особенно явно и чувственно в его руках. Уязвимость и искренность, симпатия и нечто опасное, что запретно даже называть по имени — это в новинку для Цукасы. И безумно, безумно приятно. До лёгкой, волнительной дрожи по всему телу. — Не уверен, что хоть что-то из того, что мы сейчас делаем, позволено. — Вы готовы нарушить ещё одно правило? Обращение к капитану гвардии по имени карается публичным наказанием. — Что ещё одно в целой куче? К тому же давно это тебя стали волновать правила? Что дальше? Явка с повинной? Становление на путь истинный и отречение от тёмной магии? — Мечтать изволите, сэр рыцарь? — Строить вполне себе логичные догадки. После сегодняшнего, кхм… вечера я готов уверовать в чудеса. — О-о, капитан королевской гвардии не может произнести слово «поцелуй»? — Не паясничай. — Я и подумать не мог, что на главенствующие посты берут таких оторв. Узнали бы Ваши рыцари, какими непристойностями Вы занимаетесь в саду с преступником, точно бы… — Руи. Улыбка мигом испаряется с лица мага, сменяясь искренним удивлением. Камиширо смаргивает озадаченно, будто не до конца понимая, что именно сейчас произошло. Но его имя на языке ощущается так правильно — так, как должно было очень и очень давно. Цукаса победоносно улыбается. Чужое сердце бьётся громко и часто, он и сам не может поверить, что это всё происходит по-настоящему. — Мне кажется, ты кое-что мне задолжал, — с беззлобной усмешкой подсказывает он и снова выпрямляется, оказываясь лицом к лицу с обомлевшим магом. Знай он, какой это очаровательный и забавный вид, то… Что, поцеловал его во время одной из охот? В чаще леса, скрывшись за стволами деревьев, жадно прижимаясь и шепча всякие глупости на ухо, пока, на минуточку, разыскиваемый преступник плавится от его прикосновений? М-да, Вам, господин Тенма, поменьше бы пить как на раутах, так и на маскарадах. Пока глупости только у Вас в голове. Две такие мысли (и одно вполне себе конкретное действие) за последние пять минут явно не идут на пользу. Но внутренняя сумятица никак не отражается на принявшим уже игривый тон голосе, — Руи. Маг рвано выдыхает и наконец опускает голову. Закусывает нижнюю губу, решаясь, пока ожидание заставляет трепетать и тянуться. Наконец с тонких губ срывается мелодичный смех — и даже лёгкая хрипотца в нём не в состоянии скрыть очарование, сердце от которого заходится в бешеном танце. Руи качает головой и, деля его имя на слоги, произносит: — Цу-ка-са. И вновь их положение оказывается перевёрнуто и смято. Тенма задерживает дыхание на несколько секунд, таращась на мага. В одном слове нет ничего необычного… только вот в этой жизни оно доступно лишь двум людям: сестре и наследному принцу, в приватной обстановке. Это длилось так долго, что его титул и статус стали чем-то большим, чем собственное имя. Слышать его сейчас, от этого человека… Цукаса робко улыбается и снова утыкается лбом в чужое плечо, негромко смеясь. — Что? Только не говори, сэ… Цукаса, что окончательно сошёл с ума. Знаешь ведь, что говорят про смех без причины, — поучительно вещает Руи, поглаживая рыцаря по спине. Тот лишь фыркает в ответ и устраивает голову поудобнее, опаляя дыханием бледный шрам от ожога на тонкой шее. Его неровные края едва заметны над воротом свободной блузы, оставляя воображению возможность дорисовывать его границы. — От счастья? Это вообще возможно? — Хм-м, кто знает? Мы всегда можем провести эксперимент. — Как-нибудь в другой раз, — отмахивается Цукаса и выпрямляется. Он до сих пор сжимает чужую руку, но время поджимает, и танец, эту тайную встречу, настаёт пора оканчивать. — Завтра всё вернётся на круги своя, — констатирует маг. — Да. — Ты пустишься в погоню за мной? — едва слышно шепчет Руи и делает несколько шагов назад, кланяясь. Цукаса вторит движению и заглядывает в чужие глаза. — Разве могу я иначе? Ты бросишься прочь, заводя меня в лесную чащу… — …и ты последуешь за мной. — К чему обязывает охота. — Надеюсь, за возможной поимкой меня будет ждать достойная награда? — Это… немного не так работает. — Хм-м, у тебя должен быть стимул меня ловить, а у меня — сдаваться в твои сильные руки. — Что же, неужели у меня всё-таки получится поставить тебя на путь истинный? Оба знают, что значит этот вопрос. Здоровая рука почти неловко перекрывает иссохшую, с губ срывается вздох. Но Руи — человек своенравный, отходчивый. На его губах вновь расцветает улыбка, в глазах сверкает азарт, который, признаться, передаётся и рыцарю. Конечно, он бы хотел, чтобы этого разговора не состоялось вовсе. Чтобы магия в их мире отнимала не так много, как отнимает на самом деле. Но это лишь тщетные мечтания глупого рыцаря. Он сглатывает и качает головой, безмолвно прося не давать ответа на последний вопрос. — Кража увенчалась успехом, Руи, — нежно произносит он и, вопреки голосу здравого смысла, подхватывает чужую руку под ладонь, и подносит к губам, запечатлев на нём лёгкий поцелуй. — Я буду ждать нашей следующей встречи. — С нетерпением, мой драгоценный рыцарь. И так их охота продолжается вновь. До самого горького конца. Вместе.