Никогда не поздно

Телефонный звонок разорвал тишину квартиры в четверть двенадцатого ночи.   Кира Анатольевна Шемаханская, которая в этот самый момент переписывала в тетрадь таблицы с макроэкономическими показателями и мысленно ругала себя за то, что согласилась проверить курсовую у бестолкового третьекурсника, вздрогнула. Стационарный аппарат на тумбочке в прихожей дребезжал с настойчивостью, не предвещавшей ничего хорошего. Она сняла трубку, все еще держа в другой руке карандаш.   — Алло?   — Кира? — Голос был хриплым, словно его обладатель долго молчал или кричал. Или то и другое одновременно. — Это Иван. Киврин.   Карандаш выпал из пальцев, чиркнув по таблице жирную полосу. Иван Степанович Киврин. Однокурсник, с которым они когда-то спорили до хрипоты о теории предельной полезности, а потом… А потом он женился. На высокой блондинке из параллельной группы. А Кира, не сказав ни слова, ушла в аспирантуру, на кафедру экономики — туда, где тихо, понятно и никто не разбивает тебе сердце взглядом серых глаз.   — Привет, — осторожно сказала она. — Ты чего так поздно? Случилось что?   — Случилось, — коротко ответил Иван. И на секунду замолчал. А потом из трубки, с заднего плана, донеслось — тонкое, надрывное, бесконечно жалобное: «Уа-а-а!»   Кира замерла. Это был не кошачий крик, не телевизор. Так плакал младенец. Младенец, который выкладывался в этот плач на полную катушку, без единой фальшивой ноты.   — Вань, это что? — спросила она, чувствуя, как внутри что-то сжимается.   — Это Алиса, — глухо ответил Киврин. Голос его дрогнул. — Дочь. Рита ушла. Полтора месяца назад. Сказала, что не создана для материнства и что я слишком… неважно. Сначала она оставила Алису с няней, но няня заболела, а я… Кир, я не знаю, чем ее кормить. На банке написано «развести теплой водой», я развел, а она орет. Я уже три часа пытаюсь понять, где я ошибся. Она вся красная. Ты же экономист? Ты должна знать… ну, хоть что-то про пропорции?   Кира прикрыла глаза. «Экономист. Кандидат наук. Эксперт по эластичности спроса. И консультант по детским смесям по вызову в полночь». Смешно.   — Слушай меня внимательно, — сказала она жестко, голосом, каким отчитывала студентов на семинарах. — Сними с нее ползунки. Распашонку тоже. Потрогай живот — он твердый? И перестань орать сам, ты ее пугаешь.   — Кира…   — Я сейчас приеду. Давай адрес.   Она уже натягивала джинсы, зажимая трубку плечом. Киврин назвал улицу. Район спальный, но не слишком далеко. Кира бросила трубку, схватила сумку, на секунду замерла — сунула туда упаковку печенья, паспорт и толстый учебник по микроэкономике (на всякий случай, вдруг придется читать засыпающему ребенку).   Такси она поймала за три минуты. Всю дорогу сжимала в кулаке шарф и думала: «Дура. Какая же ты дура, Кира. Десять лет молчала. Десять лет строила эконометрические модели вместо того, чтобы просто сказать: „Я люблю тебя, Ваня, дурака кусок“». А теперь едет в ночь кормить чужого ребенка, которого бросила законная мать, и сердце колотится так, будто это ее Алиса там надрывается.   Подъезд оказался с домофоном, который не работал. Дверь ей открыл сам Киврин — выскочил на лестничную клетку в растянутой футболке, небритый, с темными кругами под глазами, и на руках у него… О боже.   Ребенок был крошечный. Крошечная девочка, краснолицая, с пузырями из носа и абсолютно несчастным выражением крошечного сморщенного лица. И орала она так, словно ее пытали.   — Давай ее сюда, — сказала Кира, сбрасывая куртку прямо на пол прихожей. — И показывайте, чем ты ее кормил.   Квартира была чистой, но неуютной — пустой, что ли. Женских вещей не наблюдалось. На кухне на столе стояла банка смеси, бутылочка, повсюду валялись полотенца. Кира быстро оглядела девочку, потрогала пухлые щечки, животик — не твердый, слава богу. Пахло от малышки молоком и еще чем-то сладким, родным.   — Неправильно разведено, — констатировала она, прочитав инструкцию на банке. — Воды взял кипяток, смесь сварилась, комками встала. Живот болит. Понятно.   — А как надо?   — Надо кипятить воду, остудить до сорока градусов. Сорок, Иван, а не кипяток. И разводить в бутылочке, взбивать, чтобы без комков. — Она уже мыла бутылочку, параллельно ставя чайник. — Где чистая вода?   — В кулере.   Кира справилась за семь минут. Она вообще не умела с детьми — всю жизнь кривые спроса, инфляция, безразличные цифры. Но тут руки вдруг вспомнили что-то древнее, записанное в каждой женской клетке. Налила смесь, проверила температуру — капнула на запястье, как вычитала когда-то в умной книжке.   — Давай-ка, маленькая, — сказала она, садясь на диван и принимая у Ивана орущий сверток.   Алиса сначала заартачилась, выгнулась дугой. Но Кира прижала ее покрепче, сунула соску в рот. На секунду тишина. И вдруг — всхлип, глоток, еще один. И понеслось. Малышка жадно набросилась на еду, сжимая крошечные кулачки и издавая звуки, похожие на мурлыканье маленького трактора.   Иван Степанович стоял в дверях, смотрел на них и, кажется, дышал в первый раз за последние три часа.   — Кира, — сказал он тихо. — Спасибо.   — Не благодари, — отрезала она, не поднимая глаз. — Лучше скажи, когда ты ел в последний раз? У тебя вид, как у этой… Алисы.   — Не помню. Вчера, наверное.   Кира вздохнула. С ребенком на руках, убаюканным сытой тишиной и мерным посапыванием, она чувствовала себя так, будто вот только что шагнула в параллельную вселенную. Ту, где нет диссертаций, графиков и ночных бдений над курсовыми. А есть теплая макушка младенца, пахнущая молоком, и взрослый мужчина с серыми глазами, который смотрит на тебя так, будто ты — последнее чудо на земле.   Алиса допила смесь, икнула, пошевелила губками и затихла. Кира осторожно подняла ее на плечо, похлопала по спинке. Раздалось солидное «ы-ы-ык», и малышка выдохнула, обмякла, окончательно победив колики.   — Иди сюда, — сказала Кира, вставая. — Показывай кроватку.   В комнате было темно. Она опустила Алису в кроватку, поправила одеяло, придержала ладонью на секунду — ребенок вздохнул во сне и замолк. Настоящий, глубокий, безмятежный сон.   Она стояла над кроваткой, чувствуя за спиной чужое тепло. Иван подошел ближе. Пахло от него кофе, усталостью и чем-то давно забытым — тем самым, из университета, когда они сидели в читальном зале до закрытия и спорили о природе экономических циклов.   — Кир, — прошептал он. — А ты останешься? Хоть до утра? Я… я не справлюсь один.   Кира Анатольевна Шемаханская, кандидат экономических наук, которая десять лет молчала о своих чувствах, повернулась к нему. У нее в глазах стояли слезы — она не знала, от чего: от усталости, от жалости или от огромного, страшного счастья.   — Останусь, — сказала она. — Но утром мы идем в магазин за нормальной кашей. И я покажу тебе, как кипятить ложку. Договорились?   Иван кивнул. А потом сделал то, чего она так долго ждала — просто взял ее за руку. Пальцы у него были горячие и чуть дрожали.   На кухне, за чаем, в начале двенадцатого ночи, они молчали. И в этой тишине, из спальни, доносилось ровное дыхание маленькой Алисы, которую Кира только что накормила и уложила спать.   Чужой. Пока еще чужой. Но сердце подсказывало: ненадолго.

***

Настольная лампа мягко освещала скромную кухню, из соседней комнаты снова послышался детский плач и копошение, а скорее плач сменился тихой колыбельной. Малышке было от роду уже три с половиной месяца. Женские руки мерно укачивали создавая кокон защищенности и спокойствия. Уже начало второго ночи, на кухне за столом сидел Иван за бумагами, скоро ему предстояла защита диссертации,  прошлую ночь он пропадал на подработке в часовой мастерской, платили мало, но на скромную еду и оплату квартиры хватало.  Через пару минут из спальни вышла девушка, примерно его ровесница, она окинула усталым взглядом парня и села за стол тряхнув копной рыжих волос, под глазами уже залегли темные круги от бессонных ночей рядом с детской кроваткой, которую по доброте душевной отдали знакомые. Она примчалась к нему по первому зову, только закончив сидеть в институтской библиотеке над собственной кандидатской. Сроки защиты близились неумолимо, торопя нерасторопных аспирантов к «пяти минутам позора». - Спит... - тихо констатировала смотря на разбросанные по столу бумаги.  - Спасибо тебе, Кира, я бы без тебя пропал. - Иван смотрел на неё виновато. Начались уже третьи сутки без сна. Вот уже на протяжении двух месяцев Кира помогала ухаживать за малышкой. Ну как помогала? Она сама не успела заметить как привязалась к этому маленькому человеку, будто бы тонкая магическая ниточка связала их вместе. Пока Иван старался крутиться зарабатывая на содержание себя и дочери, Кира сидела с Алисой. Еще было рано говорить, но она точно знала, что у девочки будут такие же светлые васильковые глаза, как у Киврина. Шемаханская стала понимать смысл выражения «Чужих детей не бывает», ведь в данный момент для неё не было ничего дороже этого маленького комочка, что тихо чмокал когда пил смесь или же когда сжимал своей крохотной ручкой её палец что-то лепеча на своём языке. А о себе и своих чувствах она молчала. Почему? Кира видела как трудно даётся Ивану разрываться между работой, домом и аспирантурой. Поэтому она считала, что сейчас вообще не то время, когда можно заводить разговор об отношениях, хотя она любила и Алиса стала неким мостом между ними, маленькой хрупкой надежой о которой оба не говорили. Она не хотела, чтобы он чувствовал себя обязанным ей за помощь. Может это был какой-то юношеский максимализм, хотя она уже не была девочкой подростком, которая верила в любовь, как в книжках, но маленький огонёк надежды горел где-то глубоко в груди. Из комнаты донеслось тихое кряхтение, Алиса проснулась и стала хныкать требуя рядом взрослого. Иван только подорвался с места, когда Кира положила ему руку на плечо усаживая обратно усаживая его обратно. - Кира, я… - Отдохни, ты уже давно не спал. Я сама. Шемаханская скрылась за дверью. Алиса уже ворочалась в кроватке выражая всем своим телом крайнее недовольство. Кира мягко подхватила её на руки укачивая, достала из миски с теплой водой бутылочку со смесью и дала ребенку. Возмущения прекратились, они сменились тихим урчанием. Пару недель назад Кира ещё стала за собой замечать, что её тело стало достаточно неожиданно реагировать когда Алиса начинала капризничать, стоило раздаться детскому плачу как грудь девушки начинала ныть, да и в последнее время её грудь стала более чувствительной. По началу Кира списывала это на скорый приход месячных, но когда она утром переодевалась заметила некие полу-прозрачные выделения на сосках. Углубившись в чтение литературы по материнству и краем уха слушая рассказы уже родивших одногруппниц, Кира пришла к достаточно неожиданному выводу. Её тело настолько привязалось к ребенку, что у неё началась индуцированная лактация, появилось молозиво. Интерес все же переборол Шемаханскую, укачивая Алису на руках, она присела в старенькое кресло около детской кроватки, подняла край своего свитера, отогнула чашку лифа освободив одну грудь и приложила к себе ребенка. Алиса по началу заворочалась, открыла свой еще беззубый рот, как птенец в поиске пищи и найдя грудь обхватила губами сосок добывая для себя еду, стала работать. Кира тихо зашипела, детские дёсны относительно сильно стиснули её, но процесс пошел. Алиса тихо чмокала, было слышно как она пьёт, а на уголках губ выступает уже белесое молоко. От активных действий грудничка, Кира почувствовала как вторая грудь успела заныть, будто бы наливаясь еще больше, первый прилив, молоко стало медленно, но верно приходить. От эмоций у неё на глазах выступили слезы, она не знала магия ли это или же чистая биология, но уже поняла для себя, что если у них с Иваном ничего не получится, Кира все равно будет знать, что ради этого маленького комочка счастья стоит жить. Иван заглянул в щель двери, в темноте комнаты под мягким светом ночника на кресле сидела женщина и ласково прижимала к себе ребенка кормила её не смесью, а своим молоком. Он почувствовал как в глазах предательски защипало, но сдержался, аккуратно прикрыл дверь, дабы не смущать Киру и вернулся на кухню думая о том как за какие-то два месяца эта рыжая бестия, с которой они раньше спорили в библиотеке сидела с его ребенком, будто бы это был её собственный. Он даже успел задуматься, в какой же момент его жизни он свернул не туда, связавшись с этой Ритой, вроде соображал что творит, но почему-то понимание пришло только сейчас, что уже давно единственной любимой женщиной его жизни была не яркая блондинка, а рыжая шобутная ведьма. Счастье было совсем рядом, только руку протяни.

***

Первые полгода пролетели как один долгий, бессонный, но счастливый день.Кира научилась различать оттенки Алисиного плача — «хочу есть», «болит живот», «просто скучно и приложите меня к себе». Она знала, на какой сантиметр приоткрывать форточку, чтобы девочка спала, но не замёрзла. Знала, что порошок «Ушастый нянь» оставляет на коже аллергическую реакцию, а дешёвый «Детский» из соседней аптеки — нет. Иван защитил диссертацию. В маленькой кухне собрались гости — три человека, два из которых были коллегами. Кира пекла пирог с яблоками, потому что знала: Иван Степанович любит яблоки. Алиса сидела в стульчике и сжимала в кулачке погремушку, и в какой-то момент девочка протянула ручки к Кире. — Ма-ма-ма, — сказала Алиса. Беззубо, невнятно, но отчётливо. Кира замерла. Иван поперхнулся чаем. Гостья - какая-то женщина с кафедры — деликатно отвела глаза. — Первое слово, — улыбнулась гостья. — Поздравляю, папа. Она поздравила папу. Не маму. В тот вечер Кира впервые не уснула. Лежала на раскладном диване, слушала, как Иван ворочается в спальне (теперь он спал с Алисой в одной комнате, а Киру вытеснили на кухню — не специально, просто так вышло, и она не возражала, потому что кому нужны её возражения?), и думала. Первое слово. Она назвала меня мамой. Но я ей не мама. Рита не появлялась. Ни разу за полгода не позвонила, не прислала весточку. Иван иногда щерился, когда заходил разговор о бывшей жене, но потом сжимал челюсти и говорил: «Плевать. Она её лишилась. А мы… мы справимся». Мы. Кира каждый раз вздрагивала от этого слова. Потому что в нём было обещание, которого он, возможно, не давал. К восьми месяцам Алиса уже ползала. Быстро, с сосредоточенным выражением лица, будто решала задачу оптимального выбора траектории — тут Кира с радостью признала экономическую жилку. Девочка тянулась к ней постоянно: хватала за штанину, лезла на колени, утыкалась носом в шею и засыпала, оставляя на ключице липкое слюнявое пятно. И Кира таяла. А потом застывала от ужаса. Потому что чем сильнее Алиса её любила, тем яснее становилось: она не имеет права на эту любовь. Иван стал реже просить её остаться на ночь. Не потому, что не нуждался — просто привык. Справиться с ребёнком теперь мог и сам. Он варил каши, стирал ползунки, гулял по три часа, пока Алиса спала в коляске. Вечерами они сидели на кухне, и Кира проверяла его статьи (она всегда проверяла его статьи, это была их игра), но разговоры стали короче, взгляды — быстрее. Однажды Иван сказал: — Кир, ты знаешь, что ты для нас сделала. Я никогда этого не забуду. Для нас. Опять это слово. Но в нём слышалось что-то другое. Благодарность. Глубокая, искренняя, но — только благодарность. Кира кивнула и ушла в ванную. Слишком долго сидела на краю ванны, глядя на кафель. В год Алиса пошла. Шатаясь, широко расставив ноги, как маленький пингвин. Иван улыбался, Кира стояла в дверях и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Потому что в этом доме ей больше не было роли. Няня. Добрая тётя. «Подруга семьи» — если быть очень вежливой. Она начала приходить к этим мыслям каждый вечер. Сначала они казались глупыми — «да как ты можешь, Кира, ты же нужна, ты нужна ребёнку, нужна Ивану». Но он перестал брать её за руку. Перестал смотреть так, будто она последнее чудо на земле. Он смотрел тепло, но не жадно. Как на старого друга. Как на сестру. — Ты можешь жить у нас сколько хочешь, — сказал он однажды, когда они разбирали игрушки. — Комната твоя, ты здесь своя. Своя. Но не любимая. Кира улыбнулась. Почистила Алисе зубы (девочка уже знала, как открывать рот и терпеть щётку, и терпела только с Кирой — с папой капризничала), уложила спать. Почитала «Репку» — в двенадцатый раз за неделю. Алиса уснула, ухватившись за её палец. И Кира сидела в темноте, пока рука не затекла, и всё ждала, когда маленькие пальчики разожмутся сами. А если я уйду сейчас, она забудет меня через месяц. Через два. У неё будет новая жизнь. Может, даже новая мама. Настоящая. Мысль пришла не однажды — она созревала. Кира стала замечать, как Иван разговаривает с продавщицей в молочном отделе — миловидной брюнеткой с веснушками. Как задерживается на работе, потому что на кафедру пришла молодая стажёрка. Как смеётся с ней о чём-то своём, непонятном. Она не ревновала. Вернее, ревновала так сильно, что сворачивало скулы от напряжения, но запрещала себе это чувство. Ты никто. Ты просто хороший человек, который помог. А теперь пора уходить, пока тебя не попросили. Каждый вечер она открывала сумку и смотрела на чистый лист бумаги. Писать не решалась. А потом решила. Это случилось в четверг. Иван ушёл в университет — у него была лекция до двух, потом заседание кафедры. Кира осталась с Алисой. Обычный день: завтрак (манная каша с клубникой, потому что Алиса любила красные кусочки), прогулка (качели, песочница, слёзы из-за сломанной формочки), обед (суп-пюре, который девочка выплюнула на слюнявчик), тихий час. Пока Алиса спала, Кира сидела на кухне и писала. В тот раз получилось с первого раза. «Иван. Я ухожу. Не ищи меня, пожалуйста. Ты справишься — ты уже справляешься, лучше, чем сам думаешь. Алиса замечательная, ты замечательный отец. Я помогла, чем могла, но теперь вам нужно самим. Без меня. Это правильно. Спасибо за всё. Я люблю вас обоих. Прости, если было больно. Кира». Она положила записку на холодильник, придавив магнитом — котом в сапогах, который Алиса обожала отдирать и таскать в зубах. Потом зашла в комнату. Алиса спала на боку, раскинув руки, губы сложены бантиком, на щеке — след от наволочки. Кира долго стояла над кроваткой. Смотрела. Запоминала каждую ресничку. Погладила тёплую головку. — Прости, маленькая, — прошептала она. — Твоя мама где-то есть. Настоящая. А я… я просто ошибка в твоей судьбе. Хорошая ошибка, но ошибка. Она вышла из квартиры тихо. Ключи положила в щель между дверью и косяком — так, чтобы Иван увидел сразу. На лестничной клетке остановилась, а потом просто ушла. Внизу, у подъезда, она села на лавочку и просидела десять минут. Ждала, что Иван выскочит — забыл же что-то, вернулся, прочитал записку? Но нет. Он был в университете. А она была одна. Сумка с вещами — лёгкая, как будто она и не жила здесь полтора года. Паспорт, учебник по микроэкономике, пачка печенья. Кира подняла голову. На третьем этаже горел свет в детской — ночник, который она сама купила, с проекцией звёздного неба. «Пока», — сказала она одними губами. И ушла в никуда. А вечером Иван вернулся домой. Усталый, голодный, с пакетом клубники — Алиса просила, когда он уходил утром, «яго-яго», и он пообещал. Записка на холодильнике била в глаза сразу. Он прочитал её один раз. Второй. Третий. Алиса в этот момент проснулась и закричала — требовательно, звонко: «Ки-ка!» «Ки-ка!» Так она звала Киру. Не «мама», нет, просто «Кика» — потому что «Кира» было слишком сложно, а «Кика» получалось легко. Иван сполз по стене на пол. Прижал записку к лицу. А в квартире пахло пирогом, который Кира испекла утром. Яблочным. Для них. И этот запах был невыносимее всего.