Пустота внутри

Тьма была его убежищем. И его тюрьмой. · ✦ - Скарамучча смотрел в миску с рисовым супом, и в его глазах не было голода. Только холодное, выверенное отвращение. Он не был человеком. Он не нуждался в еде так, как смертные, что набивали животы трижды в день, подчиняясь низменным потребностям плоти. Для него приём пищи был актом контроля. Или его отсутствием. Кадзуха сидел напротив, закутавшись в шарф. Он не давил. Он никогда не давил. Всегда лишь смотрел глазами, наполненными одновременно как спокойствием, так и переживанием. Скарамучча ненавидел его за это. Ненавидел то, как Кадзуха просто был рядом, не требуя, не умоляя, не тыча в лицо ложной заботой. — Ты снова не ешь, — тихо сказал Кадзуха. Это было не обвинение. Констатация. Как замечание о погоде. — Умные вещи замечаешь, — голос Скарамуччи был сладким, как яд. Он ожидал обиды. Или попытки оправдаться. Но Кадзуха лишь склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Это больно, — вдруг сказал Кадзуха, кивнув на миску. — Но не в том смысле, который ты хочешь показать. Скарамучча замер. На секунду, неуловимо. Как вспышка молнии — по его лицу скользнула тень. Затем он рассмеялся. Отрывисто, безрадостно. – Ты думаешь, что понимаешь? — Он встал, опрокинув миску. Тёплый суп растёкся по столу, капая на пол. — Моё тело — единственное, что подчиняется мне безоговорочно. И я не позволю какому-то супу решать, когда мне быть сытым. Он не сказал главного. Что внутри у него — пустота. Не отсутствие сердца. Нет, эта пустота была глубже. Она голодала. Требовала заполнить её хоть чем-то — гневом, болью других, властью. Но еда... еда была слишком реальной. Слишком человеческой. Принять её значило признать, что он может хотеть. А желание всегда ведёт к слабости. Позже, когда луна поднялась высоко, а Кадзуха ушёл собирать хворост (или сбежал, как все остальные), Скарамучча остался один. Он подошёл к ручью и смотрел на своё отражение. Бледное лицо. Острые скулы. Глаза, горящие нездоровым лихорадочным блеском. «Красивый, — подумал он с насмешкой. — Почти как человек…». Он вспомнил руки Кацурагикири. Тёплые. Ласковые. Которые кормили его, когда он впервые пытался притворяться смертным. «Съешь ещё кусочек, Куникудзуши. Ты слишком худой!» Его голос раздавался в глубине души Скарамуччи, который он пытался усердно заглушить. Скарамучча опустил пальцы в ледяную воду, наблюдая, как рябь разбивает его лицо на тысячи осколков. Потом, повинуясь внезапному импульсу, он зачерпнул горсть воды и поднёс к губам. Холодно. Горько. Он проглотил. А затем его вырвало. Кадзуха вернулся с охапкой веток и застал его сидящим на коленях у ручья. Кукольное тело содрогалось в конвульсиях, но не издавало ни звука. Ни единого всхлипа. — Не смотри на меня, уходи — прошипел Скарамучча, не оборачиваясь. Голос был сломанным, охрипшим. Кадзуха не ушёл. Он медленно сел рядом — достаточно близко, чтобы слышать дыхание, но достаточно далеко, чтобы не касаться. — Я думаю о листе клёна, — негромко начал он. — Когда он падает с ветки, он не выбирает, куда упасть. Ветер, дождь, случайный прохожий — всё решает за него. И часто лист гниёт в грязи, не поняв, что был прекрасен. — К чему эта поэзия? – Скарамучча не стал прогонять его, не хотелось тратить силы на это. Или он просто хотел, чтобы Кадзуха остался? Ведь даже одно его присутствие делало воздух теплее, мягче. Чувствовался щит, и создавался укромный мир только для них двоих. — К тому, что ты никогда не позволяешь себе упасть. Ты даже голодаешь с такой одержимостью, с какой другие сражаются за жизнь. — Кадзуха повернул голову, и в свете луны его глаза были удивительно ясными. — Это не контроль, Скарамучча. Это самое изощрённое самоубийство, которое я видел. Медленное. Красивое. Словно ты хочешь исчезнуть, но боишься сделать это быстро. — Заткнись, — выдохнул Скарамучча. Но в голосе не было силы. Только усталость. Кадзуха замолчал. Он протянул руку — не к лицу, не к плечу. Он просто положил раскрытую ладонь на землю между ними. Приглашение. Не требование. Скарамучча посмотрел на его ладонь. Она была живой. Тонкие пальцы, следы от меча. Он не взял её. Но и не ушёл. Они сидели так до рассвета. Молча. Разбитая кукла и самурай, который слишком хорошо умел слушать тишину. А где-то внутри, там, где должно было быть сердце, пустота не затянулась. Но, возможно, стала чуточку меньше. Скрамучче придется выбирать: продолжать медленно исчезать, или признать, что кто-то всё же остался рядом. И Скарамучча ненавидел это больше всего. · ✦ -