pages

      — Я не хочу, чтобы ты думал, будто я тебя к чему-то там принуждаю, но, если быть до конца откровенным, если ты спросишь меня: «Эй, Тэхён, не хочешь ли ты побыть романтичным и начать наше свидание с монастыря Сан-Франческо?», то я, может быть, прямо здесь грохнусь в обморок с тихим: «Ох, Чонгук, ты так хорошо меня выучил, что я теряю дар речи!».       Это то, что Тэхён заявляет достаточно пылко, широко улыбаясь и стоя в дверном проёме, разделяющем кухню и спальню. Чонгук, в свою очередь, не разделяет энтузиазм в восемь утра — и, со стоном откинувшись назад на подушки, бормочет:       — Я пойду туда, куда ты захочешь... но почему мы решаем это в восемь утра?..       — Сказал человек, который вчера пришёл ко мне в шесть, чтобы показать скетч для заказчика! — раздаётся беззлобное, но обвинительное. Потянувшись, Чонгук негромко смеётся: ладно, признаться, было такое.       — Он вышел отличным, — причина кроется в этом. Чонгук слишком самокритичен, чтобы в моменте, когда ему действительно нравится, что у него получилось, не побежать за подтверждением. К кому-то такому, чьё мнение до ужаса важно.       Даже если оно стало до ужаса важным за слишком быстрое время. Он в совершенном отказе от мысли, что они куда-то спешат, а сам художник ведёт себя абсолютно не так, как должна вести себя жертва насилия. В конце концов, все его психотравмы — это его тяжкая ноша, и только ему одному нужно решать, как с ней разбираться. Чонгук полагает, что не хочет лелеять свой болезненный опыт. Не тогда, когда в дверном проёме замер мужчина, который стал улыбаться намного чаще, чем в первые дни их знакомства, и даже сейчас смотрит на него... таким образом, как Алессандро никогда не смотрел.       Когда они встречаются взглядами, Чон не видит в глазах своего соседа по дому ни страсти, ни обожания — только покой, тихую радость и невероятно много добра.       Наверное, именно это — его вариант. Именно это — то самое, что он так долго искал всё это время и уже даже отчасти отчаялся когда-то найти.       Он не может сильно загадывать. Однако Тэхён ему не кажется шумным, слишком навязчивым или же самоуверенным, каким кажется он многим другим: историй о том, какому буллингу в школе тот подвергался за слишком большую экспрессию, Чонгук уже порядком наслушался. У Тэхёна очень много эмоций, и именно это — основная причина, по которой он выбрал скрипку.       — Я могу излить душу в музыку, — произносит он как-то раз, глядя на закатное небо, — я могу подарить эмоции музыке. Всё то, за что меня унижали мои одноклассники и за что меня так сильно бил мой отец, ценится и восхваляется, когда речь идёт о моих выступлениях.       — А как они все аргументировали свои позиции касательно твоего поведения? — осторожно интересуется Чон.       — Говорили, что я слишком экстра, — со смехом отвечает Тэхён. — Слишком открытый, слишком неординарный, слишком шумный, неуместный, неловкий. У меня громкий голос, смех дурацкий и тоже громкий, со мной рядом по улице идти лишний раз стыдно из-за того, что я машу руками и привлекаю внимание.       — А ты что решил делать со всем этим?       — Сначала я пытался себя поменять, — признаётся Тэхён с виноватой улыбкой, — но отцу это тоже не нравилось. Слишком закрытый, слишком обычный, слишком тихий, опять неуместный, неловкий. Не слышно, что я там бормочу, не смеюсь, когда надо смеяться и на улице теряюсь в толпе. Так в детстве я понял, что я могу быть любым, но это вовсе не значит, что он мной будет доволен. Скорее, он будет мной недоволен, что бы я ни предпринял, и смысла стараться ему угодить, в принципе, нет. Как и окружающим меня злым корейским детишкам нет тоже. И тогда я избрал новую тактику.       — Это какую же?       — Я стал громче, — не без гордости сообщает Тэхён. — Я стал таким громким, что меня хватило быть таким же, как прежде, в моей повседневности, и отдавать столько же музыке. Я удвоил свои эмоции, чувства, переживания, и начал их изливать двумя разными способами.       И в тот момент он об этом конечно, не просит, однако Чонгук им всё равно чертовски гордится. Насколько может быть горд человек, который вообще не имел отношения к жизни другого до недавнего времени, но почему-то, он знает — он чувствует это так хорошо, как волны тепла от этой их близости, — стал вдруг крайне весомым. Ровно настолько, как стал иметь вес в его жизни Тэхён.       Может быть, в этом и скрыта главная ценность их отношений. В абсолютной взаимности и идентичном взгляде на вещи.       По крайней мере, пока что Тэхён — это единственный человек в целом мире, который может вот так, запросто, разбудить его в восемь утра и не получить на орехи при этом.       Потому что ранние подъёмы с Тэхёном — это какой-то иной уровень его преисполненности.       Потому что только Тэхёну можно, зевнув, улыбнуться и хрипло сказать:       — В тебе слишком много энергии для человека, который любит долго поспать.       — Я взбудоражен, — не выглядя таковым от слова совсем, сообщает скрипач. — Мне нравится думать, что сегодня я пойду с тобой на свидание.       — У меня есть ещё одна мысль, — сообщает Чонгук, снова зевнув.       — Ты уверен, что она мне понравится?       — Хочется верить.       — И что ты задумал? — склонив к плечу голову, Тэхён улыбается. Такой невозможно красивый, столь очаровательный в простой белой футболке и в очередных шортах, что у Чонгука невольно в голову мысль лихая закрадывается: видеть бы такого его каждый день.       Ах, точно.              Они же уже практикуют такое.       — Иди ко мне? Я хочу с тобой полежать, — и самому страшно становится от собственной дерзости. По ряду причин — совершенно неслыханной, потому что, наверное, он тоже в ответ очень спешит, торопит события и сейчас Тэхён ему в этой наглости точно откажет.       Но не отказывает. Светясь, словно фонарик, ложится с ним рядом и шепчет на ухо:       — Ты хочешь быть маленькой ложкой или большой?       — Как тебе больше нравится. Я не принципиален в позициях, — и позволяет Тэхёну обнять себя, ткнув носом в широкую грудь. Сам обнимает с большим удовольствием, вдыхая запах кондиционера с лавандой и чистоты чужой кожи. И от такой тесной близости не может пропустить тихого смеха:       — Как откровенно, однако.       — Я стараюсь быть честным со всеми, кто мне хоть чуточку дорог, — бормочет Чонгук в белую ткань, закрывая глаза.       — А насколько тебе стал дорог я?.. — робкие нотки. Чон не просто их слышит, он чувствует каждую настолько же остро, насколько стал восприимчив к чужой игре в соседней квартире.       — Как красный алмаз, — слегка в дрёму проваливаясь, отвечает художник. И ощущает касания лёгкие по своим волосам сразу же после, а затем — тихое, нежное:       — Можешь ещё подремать.       — Спасибо, что разрешил, — расслабленно выдохнув, Чонгук всё же ёрничает.       — Я останусь здесь, с тобой. Ты не против?       — Я всегда только за.       — Я тебя не обижу, Чон. Знаешь же?       — Знаю, Ким. Это взаимно.       И засыпает в чужих крепких объятиях, слушая, как негромко Тэхён начинает напевать ему колыбельную. Вроде бы, не по-корейски — по-итальянски, — и это так прекрасно звучит, что он даже жалеет, что не заставил его спеть что-нибудь раньше.       Вообще, Тэхён сделал правильно, что уехал из Кореи в Италию. Не в Испанию или Исландию, Америку или Германию — а прямо сюда, в мир, где культура ажурная, будто бы кружево, и люди активные, напевные, яркие. Тэхён и сам ярок. Но не ослепляет — греет мерно и так по-родному, будто они были друг с другом знакомы тысячу лет.       Чонгук мог бы сказать, что Тэхён подходит Италии. Но проблема заключается в том, что он совершенно прошляпил момент, когда стал считать, что не этот мужчина должен чего-то в мире заслуживать, а что самому миру предстоит хорошо постараться, чтоб заслужить Ким Тэхёна.       Так что да. Это Италия Тэхёну подходит. И никак иначе не может и быть.

***

      Они не идут на свидание. И даже не потому, что кто-то из них решил отказаться или плохо себя начал чувствовать.       Нет, всё куда прозаичнее: просто Чонгук открывает глаза приблизительно в полдень, и стойко чувствует на себе удар дежавю, потому что Тэхён вновь спит рядом с ним, обняв руками-ногами и не позволяя подвинуться. Уснул, очевидно, не очень давно: ещё пахнет ветром и слегка — сигаретной отдушкой, которая от волос чувствуется сильно острее. Это невероятно комфортно — просто вот так вот лежать и иметь возможность коснуться.       «Я тебя не обижу». Так он сказал, и Чонгук склонен верить. Он вообще много моментов упустил за последние дни: и когда этот скрипач неожиданно стал так до ужаса важен; и когда ему захотелось подарить вдруг весь мир; и когда чувство доверия к кому-то другому стало настолько стойким и непреклонным, что почти как себе.       Когда они на днях говорили с Юнги, тот заметил, что лучший друг звучит лучше. Как раньше — ещё до той поры, когда начал жить с Алессандро. Выглядит так, будто выздоровел, а Чонгук, улыбаясь, почему-то пока что не смог рассказать своему ворчливому хёну о том, кто неожиданно стал для него панацеей.       Тэхён на данный момент — это слишком о личном.       Тэхён — это то, кого хочется показать всему миру, но разделить вместе с тем то самое таинство, что зовётся хрупкой ноткой заботы.       Защиты.       Комфорта.       Всего этого в одном Чон Чонгуке по отношению к этому молодому мужчине, что вызвался утром быть большой ложкой, а сейчас лежит, прижавшись к нему, так неожиданно много, что... он абсолютно спокоен. Ровно настолько, чтобы смиренно признать свою участь.       Кажется, он этого парня всю жизнь и ждал.       Кажется, тот ждал его тоже.       Совсем, как дожидается одного Чон Чонгука уже немного остывший кофе без молока и даже толики сахара рядом с хрустящими тостами.       Чонгук, наверное, слишком многого ждёт. Может быть, всё ещё мыслит не так, как ему нужно бы мыслить — неверно бросаться из одного колодца в другой. Но как быть, если первый колодец оказался до страшного пропитан ядом, а вода в нём была холоднее вод Арктики? А тот, в котором он плещется прямо сейчас, обещал не быть таковым, а его воды тёплые, нежные, трепетные?       А аура вокруг такая душевная, что отчётливо кажется: он вернулся домой.       Нет, они не идут на свидание.       Тэхён спит до самого вечера, пока Чонгук почему-то рисует, рисует, рисует его, а остановиться не может. Проснувшись, скрипач чертыхнётся, на итальянский манер начнёт корить себя за то, что они вот так вот прошляпили день, будет смешно и достаточно громко ругать себя — Чонгук, глаза закатив, с улыбкой пойдёт наливать ему чай, слушая эти стенания, в которых ничего от серьёзного.       Но только до той самой минуты, пока не подойдёт к столу с громким: «Ты планшет забыл заблокировать!», потому что после этого в комнате повиснет тишина вековая. А Чонгук будет знать, что Ким всё же увидел.       Себя.       Его взглядом.       Такого красивого, до невероятного трепетного, чуткого, радостного или, напротив, губы надувшего в мнимой обиде.       Всякого.       Одним словом — совершенного во всех отношениях.       А потом Чонгук услышит всхлип тихий, и поймёт, что то плач не плохой, а напротив: несущий в себе всё позитивное, что только и может нести человек человеку. И ненадолго на кухне задержится.       В конце концов, ему фору давали.       Теперь его черёд передать эстафету.