pages

      В Ким Тэхёне всегда было очень много эмоций.       Зачастую бывало и так, что они мешали ему принимать какие-либо решения; мешали ему быть в безопасности дома; мешали ему найти контакт с одноклассниками. Ким Тэхён всю жизнь был тем человеком, который любил действовать наверняка и сгоряча — как психолог скажет впоследствии, то был результат сильного духа и горячего сердца, что бросало вызов отцу. Пока соседи с сочувствием и, самое главное, молча взирали на побитого мальчика, а бабуля из соседнего дома, давая конфетку, шептала: «Не провоцируй», Тэхён, душой горя, не провоцировал, а не отступался.       Потому что эмоций в нём всегда было много. Он был из тех самых детей, что мечтали ярко гореть и летать высоко — и с упорством барана взлетал даже тогда, когда обстоятельства висли на его ногах кандалами.       Слегка повзрослев, он действительно думал что-то менять: в конце концов, нельзя же с упорством барана диктовать людям вокруг свои правила, верно? Требовать от других адаптации, не желая принимать чужие границы — и этот виток его бытия знаменуется фразой: «Стал тише».       Стал тише — потерялся совсем.       Стал тише — всё-таки надломился.       Стал тише — не выдержали крылья из воска тех кандалов, что тяжким грузом повисли на щиколотках.       Стал тише и перестал вовсе спорить и доказывать дома, что имеет право на жизнь, так его начали бить в три раза сильнее, ведь: «Мужик должен уметь отвечать». В какой-то момент Тэхёну и вовсе хотелось сказать, что он не мужик, а, чёрт возьми, мальчик, который не хочет жить вовсе, но то были эмоции, а работать с ними он уже начал учиться.       Правда, совершенно запамятовал, как на мосту оказался. Но отчётливо помнит ту горечь, что в глотке застыла: не смог и не справился. Почему-то не хватило ни сил, ни хвалёных эмоций на то, чтобы точку поставить и больше не терпеть это всё.       Это всё — когда одноклассники синхронно говорят своё: «Педик» и никто не говорит с ним на протяжении месяца, хотя он никогда не давал кому-либо повода, чтобы за ним такой ярлык закрепился.       Это всё — когда в ответ на своё: «Почему я, по-вашему, гей?» получил логичное: «Слишком манерный и истеришь, как подстилка».       Это всё — когда не смог от удара отца по лицу слёз сдержать вечером в комнате, и рыдал в подушку неистово, хотя разбитые губы страшно болели.       Это всё.       Это... действительно всё. По крайней мере, так думал пятнадцатилетний Тэхён, глядя на гипс на руке и на остатки от скрипки, для покупки которой работал всё лето: отец ударил его молотком по руке, чтоб «занимался не гейской вознёй, а мужскими делами», однако был слишком пьян и не смог раздробить кости в пыль. Врач сказал, что если он будет следовать рекомендациям, то вскоре сможет вернуться к игре, а затем, внимательно глядя в глаза, спросил, не нуждается ли он, глупый мальчишка, в какой-нибудь помощи.       Глупый — это из-за того, видимо, что Тэхён головой замотал в отрицании, а не позволил кому-то умнее натравить на отца соцработников и лишить того родительских прав. Не потому, что в детдом не хотел — там, он уверен, было бы лучше.       Просто всё, что осталось внутри к нестойким шестнадцати — это всепоглощающий страх, который он испытал, когда инструмент протяжно завыл при поломке. Как тонко и коротко взвизгнули струны из-за того, что их рвали без сожаления, он помнит и по сей день. Как по сей день обломки хранит — из благодарности к тому самому чуду, что позволило ему продержаться.       Позволило ему найти в себе силы стать громче, а затем, быть может, это было неправильным, но всё же ударить в ответ.       С хлёстким:       — Я не позволю тебе больше коснуться меня. Только попробуй, блять, разок замахнись, и я тебе руку сломаю, старик.       В Ким Тэхёне всегда было много эмоций.       Они действительно часто не давали ему по-человечески жить: преисполненный кучей сомнений, он долгое время метался от одного дела к другому, а когда нашёл себя, наконец-то, его инструмент был разбит, как был разбит музыкант. А затем был сломлен и дух.       Однако в момент, когда он упивался ненавистью к собственной слабости, к факту того, что он так и не смог покончить с собой, в душу подростка вдруг снизошло озарение. Оно было простейшим и лёгким, но поразило в самое сердце своей очевидностью.       Если ты всё ещё жив, значит, это всё-таки нужно Вселенной.       И если сейчас тебе плохо, значит, что таков твой путь для того, чтобы ты стал достойным своих заслуг в будущем.       Не бывает таких тяжёлых преград, которых не смог бы преодолеть Человек.       Не пошлёт тебе жизнь таких сложностей, которые могли бы тебя поломать.       Лишь закалить.       Если тебе сложно очень, то это значит одно: большая Вселенная оценила тебя как человека, которому хватит сил и закалки на то, чтобы со временем посмотреть на себя свысока. И если кому-то что-то легче даётся, то это вовсе не значит, что этот кто-то успешнее. Или везучий.       Нет. Ему просто-напросто ввиду его естественной слабости дали фору на том сложном пути, который ты пройдёшь от и до. И награда будет жирнее. Не смотри на других, смотри на себя — в свою суть, в свою душу, найди в себе самом отклик сердечный, чтобы двигаться дальше. Не благодаря — вопреки.       И именно по этой причине малолетний Тэхён берёт себя в руки. Преодолевает огромное количество сложностей, школу заканчивает, отдаёт долг своей родине и, наконец, осуществляет мечту: поступает в консерваторию, где эмоций своих океан настоящий выливает в игру в таком количестве, что на отчётных концертах люди рыдают.       Когда три года назад ему предлагают переехать в Италию, получив рабочую визу, Тэхён не отказывается.       Потому что в свои двадцать шесть себе цену как музыканту знает отлично. Проблема кроется в том, что дать оценку себе как человеку всё же не может — и ждёт терпеливо, пока кто-нибудь его отсканирует и достойно продаст на аукционе безграничного течения Жизни.       А после — Верона.       И венцом творения в ней — Чон Чонгук, который не хочет его никуда продавать, но жаждет, чтобы Тэхён себя полюбил. Не так, как привык любить — вопреки.       А уже всё-таки... благодаря.

***

      — Я думал, что ты сразу начнёшь со мной драться, — он его не боится: спиной отвернувшись, пускает гостя в квартиру, тщательно скрывая острое чувство брезгливости, что сердце рвёт в этот момент. Не ненависти — слишком сильное чувство даже для такой сволочи, как этот мужчина, что переступает порог. В Тэхёне много эмоций, что отныне раскрываются под новым углом, однако теперь в нём много и здравого смысла, так что хватает рассудка на то, чтобы не лезть на рожон откровенно. Только лишь с вызовом лёгким, ведь человек, который вторгается в это пространство, пришёл сюда для того, чтобы решить вновь поломать то несчастное, шаткое, что он так кропотливо чинил всё это время.       — Я уже говорил ему, что изменился. Что как раньше не будет. Вот, подтверждаю теперь, — Алессандро, хитрый ты пёс, дураков ищи в другом доме. В этом Тэхёну не нужен диплом психиатра, чтобы заметить нездоровый блеск карих глаз и маниакальную жажду на дне чёрных зрачков: ты ведь его ищешь и ждёшь, когда же покажется из-за угла.       Не покажется, полицай недоделанный. Или, как здесь говорят: «Arma dei Carabinieri». У Тэхёна есть мысли, есть план и есть пара весомых причин для того, чтобы тебя больше не было здесь — и если Чонгук, бедный Чонгук, простой художник, не может себя защитить, то это сделает простой музыкант.       — Как подтверждаешь? — тянет время Тэхён, кивая в сторону кухни и жестом указывая этому парню, что готов принести в жертву один из десятка сортов своего любимого чая из сокровенных запасов. Алессандро идёт за ним без тени сомнения: уверен в себе. Будто бы знает, что, невзирая на судебный запрет, полиция никуда не приедет, ведь он, мать его, сам «Capitano», и не просто какой-то, а «Primo».       — Не бью тебе рожу за то, что ты посягнул на моё, и выражаю терпимость. Даже готов распить с тобой чай.       — А что ты имеешь в виду под «своим»? — уточняет Тэхён, склонив к плечу голову.       — Чонгука, конечно. Мы любим друг друга.       — Он не любит тебя, Алессандро. Он буквально подал иск на тебя, в результате чего на тебя наложили судебный запрет о приближении, который ты уже нарушаешь вторично. Я ведь говорю сейчас правду? Он не соврал?       — Да, ты говоришь правду, — чертыхается тот, — я нарушил запрет, когда он жил в Тиволи, и сейчас опять нарушаю. Но ради него сейчас не конфликтую, а просто пытаюсь до тебя донести: мы любим друг друга, просто он этого пока что не понял, вот и играет с тобой.       — Разве преследованием хоть когда-нибудь можно было добиться расположения? Это, напротив, только пугает, — спокойно произносит Тэхён.       — Я всего лишь пытаюсь доказать ему, что изменился.       — Дважды нарушив судебный запрет?       — Дважды нарушив судебный запрет, — кивает бывший парень Чонгука. — Мне пришлось задействовать связи и в Тиволи, и здесь, чтобы хотя бы просто поговорить с ним. Ты должен понять.       — Но я не понимаю, — отвечает Тэхён абсолютно спокойно. — Не понимаю, как можно ударить того, кого любишь, а ты Чонгука довёл до больницы, и сейчас маниакально преследуешь и не даёшь ему жить полной жизнью. Разве это можно назвать формой любви?       — Он просто пока что не понял, что мой, — отвечает ему Алессандро.       А затем... это случается. В лице конкретной персоны и наряда полиции, который, постучав, всё-таки входит в квартиру с широкого жеста Тэхёна.       Если Чонгук, бедный Чонгук, простой художник, не может себя защитить, то это сделает простой музыкант. Музыкантом быть порой выгодно — порой тебя слушает не просто толпа туристов-зевак, а люди куда более высокого уровня, которые после просят тебя за определённую плату скрасить какое-то празднование. Например, день рождения прекрасной жены, которая в полном восторге от всего того, что ты делаешь.       — Синьор Грациани! — поклонившись с восторгом, восклицает Тэхён, глядя так же на фигурки двух дев-свидетелей, которым тоже успел позвонить до того, как Алессандро приехал на место. — Бога ради, простите, что из-за меня вам пришлось совершить такой перелёт!       — Брось, дорогой, — отвечает мужчина, который всего лишь занимает пост начальника Генерального штаба, — Мариза как только узнала, что у тебя есть проблемы, которые могу решить только я, так чуть с ума не сошла. Всё причитала: «Он так часто срывался к нам для того, чтобы выступить, сорвись и ты к нему раз». Как я могу отказать вам обоим? Так это тот самый, как ты говоришь, капитан?       — У меня есть все доказательства, — кивает Тэхён, — здесь — документы на аренду квартиры на имя Чонгука, за вашими спинами — две бывшие соседки Чонгука по дому, синьора Де Шильо — владелица этих квартир — может подтвердить, что Чонгук живёт здесь, а эти две девушки знакомы с ним лично. Факт нарушения двух судебных запретов, коррупционных действий и превышения должностных полномочий у меня так же в наличии, — и, достав телефон, демонстрирует собравшимся в квартире экран, на котором идёт отсчёт секунд диктофона. — Синьор предоставил их мне самолично пару мгновений назад. Думаю, этого хватит, чтобы меня и моего партнёра больше не беспокоили, верно?       — Вполне, уважаемые. Синьор Рамаццотти, вы арестованы для дальнейших разбирательств по данному делу. Прошу, пройдите за нами.

***

      — Могу ли я начать возмущаться?! — сетует синьора Де Шильо, уперев руки в боки, и выглядит очень сурово. Насколько сурово может в принципе выглядеть маленькая кудрявая женщина, что беспрестанно хлопочет в квартире уже второй час.       А Чонгук негромко смеётся на это, прижавшись щекой к чужому плечу.       — Синьора, прошу, мы никому не говорили ни слова!       — Вы не позвали меня на свою свадьбу! — и, экспрессивно топнув маленькой ножкой, женщина не забывает всплеснуть и руками. — Мои сыновья не позвали меня, свою мать!       — Синьора... — начинает было Чонгук, но его перебивает заливистый смех его уже мужа, который Тэхён не может сдержать:       — Мы позвали только лучшего друга Чонгука, потому что он ещё два года назад хотел вместо Чонгука крикнуть «да» в ЗАГСе, синьора. Не обижайтесь!       — Нет, вы только подумайте! Мои сыновья не позвали меня на свою свадьбу, а теперь и вообще хотят съехать!       — Синьора... — вздохнув, тянет Чонгук, — мы просто сказали, что думаем о покупке своего жилья через год-два...       — Они хотят съехать!       — Но мы же не можем снимать у вас квартиры до старости, верно? — вставляет Тэхён. Маленькая милая женщина тут же к нему разворачивается, скрестив на груди худые ручки, и произносит не без вызова в голосе:       — И почему это?       — Потому что мы состаримся позже, чем вы, — прямолинейно ставит точку Тэхён, покачав головой и поднимаясь со стула с целью в очередной раз налить себе чай. — Вот и всё.       — А что мне делать со всем этим имуществом после того, как я помру?! — восклицает она.       — Синьора, почём же нам знать? Это же ваша недвижимость! — вопит он в ответ.       — Я не понимаю ни слова, — негромко произносит Юнги по-корейски, попивая свой сок, — но, судя по тону, она будто хочет, чтобы эти квартиры достались вам двоим.       — Я старая тётка без детей и мужчины! А вы — двое молодых мальчиков, которым нужно где-нибудь жить! Я могу отдать вам эти квартиры по цене одной, Бога ради, хоть в рассрочку, хоть на честном слове!       — Ты не поверишь, — отвечает Чонгук по-корейски, отойдя от первичного шока, — но это именно то, что она предлагает.       — Синьора, вы сошли с ума?! — восклицает Тэхён, схватившись за голову. — Вам они что, не нужны?!       — У меня пенсия, как зарплата у мэра этого города! Ты правда думаешь, что я бы сдавала эти квартиры, если бы они мне были нужны?! Забирайте их, Бога ради, потом рассчитаемся! Самое главное, что всё плохое, что было, теперь позади, верно ведь? И что вы двое впредь будете счастливы! «Знаю, почему я остался. Разум твердит, что всё сделал правильно. Именно так, как должен был поступить когда-то давно, но слава Богу, что не поступил, потому что иначе моя жизнь сложилась бы совсем по-другому, разве не так? Может быть, всё дело в том, что раньше я слишком боялся ответственности. Может быть, потому что я был всё-таки слаб. Причин достаточно много, но знаменатель один: теперь я доволен. Я доволен собственной жизнью, я доволен собой, доволен всем тем, что меня окружает — только от мысли о том, что мне всегда есть и будет, куда возвращаться, мне становится очень тепло. Надеюсь, что это никогда не закончится. Забавен тот факт, что сейчас я больше не стремлюсь убегать. Раньше всенепременно сбежал бы, а сейчас больше всего тянет быть здесь — заземлиться, как когда-то ему обещал. И теперь меня, человека, который когда-то обкатал половину Италии, очень гнетёт перспектива ненадолго поехать в Рим, чтобы там выступить — но я ведь вернусь. Я теперь всегда к нему возвращаюсь, как он ко мне возвращается. Эй, Ким Чонгук. Я же знаю, что ты прочитаешь это, когда утром проснёшься: я не просто так ведь «забыл» на столе эту тетрадь, с которой всё началось. Я люблю тебя. И себя тоже люблю и буду любить. Спасибо тебе за тебя, хорошо? И спасибо за то, что два года назад всё же засунул свой нос в эти страницы, потому что твоё любопытство сделало меня самым счастливым на свете».