Мы сами

У Ральфа было одно навязчивое желание, дающее о себе знать только в непосредственной близости от объекта этого желания. В булочной миссис Бри за деревянным прилавком стоял шкаф, все полки которого, этикетками к покупателю, были уставлены баночками со сладостями. Эти баночки манили Ральфа с семилетнего возраста, когда его рост впервые позволил ему высунуться из-за прилавка и разглядеть это добро. Его влекли не столько сами сладости, норму которых мама выдавала ему на неделю каждое воскресенье, сколько образ того, как однажды он снимает с полки целую конфетницу. Ральф никогда не видел, чтобы миссис Бри отсыпала, или, вообще, как-то трогала свои запасы, разве что, может быть, смахивала с них пыль. Причём как только Ральф выкупал свой ломоть хлеба и оказывался на воздухе, желание унести запас миссис Бри с собой растворялось. Вот и сегодня, стоя в очереди с карточкой в кармане, Ральф рассеянно разглядывал поблекшие этикетки Maynards sweets, Rowntree's cocoa и почти нечитаемую Sugerman sugar. Очередь была не длинной и тянулась от прилавка к входной двери. Воздух был пыльным, сухим и тяжёлым. Единственное окно-витрина, рядом с входной дверью, не открывалось. Прямо перед Ральфом, протиснувшись вперед в дверях булочной, стоял мистер Янг, ни то рабочий, ни то клерк, извечно мнительный, сколько бы лет он не жил на Хассел, ко всем её обитателям, включая миссис Бри. Он каждый раз проверял, верно ли отмерили ему норму или обсчитали. Перед ним стояла миссис Мейфер – одна из последних представительниц класса домохозяек на Хассел-роуд. Раздобревшая, болтливая тётенька, и, по совместительству, лучшая подруга миссис Бри, разговор с которой растягивал куплю-продажу минут на семь. У самого прилавка стояла миссис Уилкинсон, довольно въедливая бабулька, силуэтно напоминающая королеву Викторию. У неё была привычка не то чтобы терять свои карточки, но вытаскивать их из непонятно чем забитой авоськи всегда, как будто нарочно, не торопясь. Причём, нет бы она шарилась в своей сумке вот сейчас, заранее, пока миссис Бри отмеряет порцию, нет, деятельность начиналась только когда обернутые девять унций лежали перед миссис Уилкинсон. Широко зевнув, Ральф примерился с потерянным получасом. Квадрат солнечного света, пробивавшийся в тёмное царство булочной, манил плюнуть на хлеб и выбраться из душной кондитерской. Подставить лицо под порыв ветра, который раздул бы рубашку Ральфа как парусину, подталкивал бы под его спину, вниз по улице, как будто решает за Ральфа, куда ему идти сегодня. Но в то же время, Ральф знал, что никуда, без отмеренной талоном порции хлеба, он отсюда не уйдёт. Поэтому, дабы не искушать себя понапрасну, Ральф развернулся обратно к прилавку, уперев взгляд в белое пятно, вытоптанное на залаченном полу ногами дюжины постоянных покупателей и сотни заезжих. Мистер Янг глухо закашлялся, приложив кулак ко рту, за спиной у Ральфа звякнул колокольчик при входной двери, зашуршала дерматиновая сумка миссис Мейфер, с характерным щелчком открылась касса и звон-перестук сопровождал отсчитывание сдачи. Выцветшая пухленькая девочка смотрела на Ральфа с рекламы чуть сбоку от кассы. Что та предлагала у неё купить Ральф уже разглядеть не мог, но он помнил, что висит тут она ещё с довоенных времен и когда-то была блондиночкой. Рядом с ней, слева от Ральфа, был пришпилен плакат Navy cut, на котором розовощекий радист предлагал выкурить по сигарке. Только где купить такие Ральф не знал, только однажды ему попадался табак в продаже, и то не сигареты, а который надо было жевать. Ленностно шаря взглядом по булочной Ральф искал, за что бы уцепиться. Свадебный торт, а точнее его муляж, стоящий в окне-витрине, был, наверное, ровесником девочки с рекламы. Он отбрасывал в том квадрате света забавную тень, вроде замка. Года два назад он ещё, вполне, мог обмануть Ральфа, но сейчас торт занимал своё место в витрине исключительно по старой памяти и привычке. Миссис Уилкинсон пересчитала свою сдачу и, забавно согнувшись, направилась к выходу. Проходя мимо Ральфа, она, – наверное, у этого взгляда есть какое-то чопорное наименование – покосилась на грязные ноги Ральфа. Потом её взор из-подлобья зацепился за распоротый ворот, и, в итоге, остановился на поясе брюк, за который Ральф их поддерживал. Упрямо уперев взгляд в точку над головой миссис Бри, Ральф с достоинством выдержал молчаливую оценку старушки. Она его даже не обижала а, наоборот, вызывала какой-то оттенок гордости. Ральф не понимал, чего именно хотели от него добиться всякими красноречивыми взглядами и замечаниями, ведь на Хассел он жил всю жизнь, и уже вполне дал понять, что невосприимчив к этим невербальным сигналам. Ральф вернулся взглядом к банкам за прилавком. "М" в Maynards треснула. Его мама, даже вполне вербальными средствами, не могла заставить зашить воротник, куда уж это миссис Уилкинсон! — К зиме-то их, говорят, свободно будут продавать. — Раздалось за спиной у Ральфа. — А? — Ральф вздрогнул и обернулся. За спиной стоял толстый мальчик в воскресном костюме. И это во вторник! Облачен он был в бутылочно-зелёный пиджак, чуть ему коротковатый, шорты, тесно сидящие на пухлых ляжках закреплялись на нём подтяжками, торчащими из-под пиджака и забавно огибавшими толстое пузо. Единственное, что воротник его рубашки был не застёгнут, но Ральф подозревал, что тот на такой бычьей шее и не застегнулся бы. "Где он так отъесться-то умудрился?" – мысленно удивился Ральф. — Говорю, шепчатся, что карточки зимой-то отменят. — громче повторил толстяк. — Но я бы, если честно, особо-то на это не рассчитывал. Что ответить, Ральф и не знал. Толстячка он видел впервые, а про карточки слышал впервые, поэтому ничего кроме как растянуть "У" он не смог. Но пришелец был доволен и этим. — Да, я думаю, ну, не только я, но... — толстый взмахнул руками, как бы одновременно и в задушеном восклицании, и признавая свою некомпетентность — экономика, в общем, у нас плохая. Ещё два-три годика так поживём. Ральф согласно пожал плечами. Миссис Бри уже заворачивала хлеб миссис Мейфер в вощёную бумагу. Ральф уже хотел повернуться обратно к затылку мистера Янга, как толстячок предпринял фланговый маневр. — Мы с тобой, получается, соседи. – Это звучало как заключение, правда, непонятно чего. – Тебя как звать-то? – Ральф, – обронил своё имя Ральф. Собеседник выждал секунды две, как-будто ожидая, что его спросят в ответ, но, не дождавшись, продолжил свой монолог. – Мы с тётей, моей, тут, в общем-то, ненадолго. – толстячок поправил слезшие на нос очки. Ральф их у него вообще не сразу заприметил, слишком увлекшись рассматриванием воскресного костюма. — Я в школу отсюдова поеду. Я по этому... – замялся, вспоминал, – акту, – не вспомнил – то есть, по программе, которая, год надо учиться, чтобы... — То есть из штрафников, – закончил за него Ральф. Краем глаза Ральф подметил, что мистеру Янгу уже взвешивали его девять унций. Если уж разговор неизбежен, а неизбежность его, собеседник Ральфу вполне внушил, оставалось только в нем поучаствовать. — Ну, недолго тебе, бедолаге, терпеть. — Я себя бедолагой нисколечки не считаю! – вдруг неожиданно рьяно всколыхнулся очкарик. "Зато я тебя считаю." – подумал Ральф, наблюдая, как краснеет круглая рожица. — Давно так сделать надо было, а то рабочих у нас выпускается много – толстяк развёл руки в стороны, показывая "много", – а делать-то они ни-че-гошеньки не умеют. Ральф даже обиделся: он сам относился к этим ни-че-гошеньки не умеющим. — И вот нет бы, до войны это всё удумать было. – последние слова вышли у него с какой-то хрипотцой. Толстячок всё распалялся и распалялся, всё краснел и краснел. Ральф с интересом наблюдал за этими метамарфозами и не только он: на звук политического спора обернулся мистер Янг и вроде даже хотел что-то вставить. — Нет! — задушенно взвизгнул толстяк и тут же зашёлся кашлем. Казалось, ещё немного — и он выкашляет из себя всю свою политическую программу. Он зашарил пухлыми пальцами по воротнику и поняв, что тот уже расстегнут принялся выковыривать следующую пуговицу. Оголив часть бледной широкой груди, толстяк успокоился и задышал ровнее. — В общем, кормили лишь бы хорошо там, и не дразнили б, как в школе моей прошлой. — Отдышавшись, резюмировал свои политические предпочтения очкарик. — А так я, в общем-то, и доволен всем. — А как дразнили? Толстяк оглянулся по сторонам, как бы высматривая потенциального шпиона, но мистер Янг уже повернулся и рассчитывался с миссис Бри. Очкарик поколебался, посмотрел на Ральфа, закусил губу и наклонился к нему. — Ты только никому — просопел на ухо Ральфу толстяк, и, собравшись, выдал: — Хрюшей звали. Будь Ральф младше на три года, не сдержался бы. Точнее наименования толстячку – а Ральф мысленно перебрал несколько и самым близким по смыслу был "Боров" – придумать было нельзя. — Ты никому только. — повторил "Хрюша" почти шёпотом. — Да кому я тут... — пожал плечами и с театральной ноткой, показательно, оглядел булочную. Хотя, у Ральфа чесалось поддразнить толстячка. В школе у него был такой же толстячок, только без очков. Он был неплохим, только глупым, и глупость его перечеркивала все остальные добродетели. Сзади звякнул колокольчик, оповещая, что мистер Янг покинул удушливую темень. С Хрюшей надо было прощаться. Тот как-то растерялся, когда Ральф хлопнул его по плечу со стандартным "бывай", развернувшись к прилавку. — Пока! — с запоздалым запалом крикнул уже покидающему душную преисподню Ральфу Хрюша. Они были такие одинаковые, эти толстячки, как будто под копирку. Ральф зуб бы дал, что его, школьный, распрощался бы точно так же, будто он, Ральф, не то друг детства им, не то девочка, к которой питают нежнейшие чувства. Звон колокольчика растворился над Хассел-роуд. Солнце, ещё по-летнему теплое, напекало кожу на плечах, грело шею, щеки. Влажные ветерок теребил отросшую чёлку. Ральф давно пометил для себя, что её надо бы отстричь, но постоянно откладывал этот момент. Несмотря на то, что Ральф много раз видел обратное собственными глазами, ему до сих пор казалось, что у всех моряков должна быть растрепанная отросшая грива, а не практично остриженные, если не обритые, головы. Со стороны порта несло рыбой. Этот запах не стоял над Хассел удушливой занавеской, но когда ветер дул с севера он чувствовался даже на языке. Улица проходила почти параллельно береговой линии, но ряд террасных домов огораживал Хассел-роуд от морского бриза. С девяти утра до пяти вечера – с получасовым перерывом в районе двух — улица вымирала. Редкая бабулька со своей ручной тележкой или плетёной авоськой ползла вверх по улице к булочной миссис Бри или ещё выше, к портовому рынку. За время войны улица поредела, но относительно остального города отделалась слабо. Только один дом разбомбили под корень — совсем у доков — и ещё из двух семьи эвакуировались, они сейчас заколоченные стояли. Шаркающей походкой Ральф направился домой. Ему хотелось поскорее сдать покупку и отправиться гулять, работать у него сегодня настроения не было. Может, пройти мимо старой школы, так, чтобы старые товарищи, обделенные удачей, обязательно его заметили. Дом их с мамой был от булочной в двух шагах. Краснокирпичный, двухэтажный, он был уже и несколько закопченым, и местами сыплющийся, но куда более аккуратным, чем соседние дома. Пару лет назад мама засыпала узенькую лужайку перед домом кирпичной крошкой, оставив только островок клумбы с георгинами, и тем самым положила конец пествованию убогенького газона. Когда-то окрашенная в зелёный дверь облупилась и краска, перед тем, как отпасть, скатывалась в рогалики, которые Ральф любил обдирать. Распахнув дверь широким движением — днём её никогда не запирали — он вошёл в прихожую. С кухни, проход в которую располагался прямо напротив входной двери, тарахтело радио – верный признак, что мама дома. Слева выступала в узенькое пространство лестница на второй этаж, частично залитая светом из окна за спиной у Ральфа. Темно-зеленые обои, с каким-то невнятным цветочным мотивом, не переклеивали с переезда. Справа от Ральфа был расположен шкаф, тоже оставшийся от прошлых хозяев, и до верхних полок которого не дотягивался ни, довольно низкорослый, Ральф, ни его мама. В календаре, пришпиленном на стене в коридоре, ещё не оторвали вчерашнюю дату – седьмое сентября сорок шестого года. Секунды две потоптавшись на половике своими босыми ногами, он прошествовал на кухню. Мама стояла, отвернувшись к раковине и в большом металлическом тазу мыла посуду. Ральф был почти точной её копией. Какая-нибудь, очередная, миссис, которой мама за чаем покажет их старые семейные фотографии, ещё с папой, не пременёт заметить: "Да он же вылитая ты!" – имея ввиду сочетание перешедшего Ральфу невнятного, блёкло-карего цвета глаз, широкого рта, светло-русых волос и "силуэтной схожести", чего бы это там не значило. Кухня их была длинной и узкой, как и прихожая. Слева, параллельно входной двери стоял стол с двумя стульями. Напротив располагался буфет, с набором подаренных на их новоселье стерильно-белых тарелок, и нескольких старых, привезенных с собой, с синими человечками. Рядом была раковина, а точнее медный таз – воду им ещё не провели. "...переговоры между британскими и американскими властями относительно экономического управления оккупационными зонами продолжаются. Окончательное решение пока не принято, и пока...." – Ральф щёлкнул ручкой радиоприемника, и то замолкло. — Ты купил? — несколько рассеянно спросила мама, не поворачиваясь от раковины. Ральф, запихнув свой груз в хлебницу на небольшом обеденном столе, показательно защелкнул крышку. — Молодец, — интонация её была какой-то сосредоточенной. — Можно я тогда?.. —спросил Ральф, кивнув в сторону прихожей. Что ветер куда-то дует, он понимал, но вот куда сообразить не мог. — Нет, погоди, — мама вытерла руки о передник и выпрямилась, повернувшись к Ральфу. — Помнишь, я тебе говорила о школе, в Норфолке? Ральф не помнил ни о каком Норфолке, но вот предмет школы в их разговорах всплывал частенько. Мама вела неравную борьбу с администрациями нескольких графств, чтобы так ловко избежавшего штрафного года Ральфа запихнуть куда-нибудь отбывать отмеренный сэром Батлером срок. — Да, — осторожно, как-то подкоркой понимая, куда дело движется, ответил Ральф. — Так вот, сегодня утром мне ответил... — Мам, я туда не поеду. — Перебил Ральф. — Я отдала уже документы. — среагировала мама. — Через три дня заезд.