Грехопадение

      Холод Запретного леса пробирал до костей, забирался под тонкую ткань изорванной куртки, оседал инеем на коже. Но этот холод был ничем по сравнению с тем ледяным оцепенением, что сковало мою душу. Я шёл сквозь густой, удушливый туман, переступая через узловатые корни вековых деревьев, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом в пустой, звенящей тишине. Дементоры были где-то близко, я чувствовал их могильное дыхание, но они меня больше не пугали. Внутри меня не осталось светлых воспоминаний, которыми они могли бы поживиться. Там, на дне моего истерзанного сознания, пылало лишь одно чувство. Чёрное, всепоглощающее, больное.       Я сумасшедший.       Я должен был признать это ещё тогда, когда впервые ощутил этот странный, тянущий трепет вместо положенной ненависти.       Как же долго я лгал самому себе. Как отчаянно цеплялся за маску «светлого спасителя», Мальчика-Который-Выжил, надежды всего магического мира. Они смотрели на меня — Рон, Гермиона, Дамблдор, весь Орден Феникса — и видели в моих глазах решимость борца. Они видели гнев, но они не знали, что этот гнев был направлен не на тебя. Он был направлен на меня самого. На мою собственную, необратимую, отвратительную слабость.       Я помню то кладбище в Литтл-Хэнглтоне. Запах сырой земли, ржавчины и крови. Моей крови, бурлящей в твоих восстановленных венах. Я помню, как ты восстал из котла — не тот красивый, харизматичный мальчик из дневника, которым был Том Реддл. Нет. Том Реддл был мёртв, стёрт безжалостным временем и тёмной магией. Передо мной стоял монстр. Белая, как мел, кожа, натянутая на череп. Змеиные прорези вместо носа. И эти глаза… Мерлин, эти багровые, полыхающие адским пламенем глаза с вертикальными зрачками. Я должен был испытывать лишь первобытный ужас и омерзение, и я испытывал их. Но сквозь панику, сквозь боль от разрывающегося шрама, сквозь слезы и крики по Седрику, в самом тёмном уголке моего разума зародилось нечто иное. Тёмное зерно, брошенное во вспаханную ужасом почву.       Ты дотронулся до моего шрама своим длинным, неестественно бледным пальцем, и этот холодный ожог прошил меня насквозь. Это был не просто триумф врага — это было клеймо. Признание того, что мы связаны.       С тех пор эта связь начала отравлять меня. Я чувствовал твои эмоции как свои собственные. Твою ярость, твоё ледяное спокойствие, твоё ликование. Когда ты проникал в мой разум, я кричал от боли, но где-то в глубине души, в той самой части, что была осквернена осколком твоей души, я жаждал этого. Я ждал твоих вторжений в Министерстве Магии. Когда ты завладел моим телом, когда твоя сущность сплелась с моей, Дамблдор думал, что меня спасла любовь к друзьям. Какая ирония. Меня спасло то, что моё сознание не выдержало бы этой близости, не разорвавшись на куски.       Я ненавидел себя за это. Я пытался выжечь эту скверну из своей крови. Я до крови кусал губы, практикуя Окклюменцию, не для того, чтобы закрыть свой разум от тебя, а для того, чтобы скрыть от Снейпа, от Дамблдора, от всего мира то, что именно я начинаю к тебе чувствовать. Я бил кулаками каменные стены Хогвартса, пока костяшки не превращались в кровавое месиво. Я кричал в подушку по ночам, когда просыпался от снов, в которых не убегал от тебя, а шёл тебе навстречу. Я злился. Мерлин, как я злился! Я бросался в смертельные авантюры, искал крестражи, убеждая себя, что делаю это ради мести за родителей, ради спасения мира.       Но правда в том, что каждое уничтоженное вместилище твоей души отзывалось во мне не триумфом, а глухой, ноющей болью потери. С каждым шагом к победе света я чувствовал, как погружаюсь в непроглядную тьму своего собственного падения. Фигурального, но оттого не менее страшного. Я пал перед тобой, не преклонив колен. Я проиграл эту войну в тот момент, когда понял, что не хочу убивать тебя.       Как это могло произойти? Вопреки всякому здравому смыслу. Вопреки законам природы и морали. Ты — чудовище, безжалостный убийца, садист, упивающийся чужой болью. На твоих руках кровь моих родителей, кровь Сириуса, Ремуса, Тонкс, Фреда… Ты отнял у меня всё. И всё же… всё же мой изломанный, больной разум извратил эту ненависть, переплавил её в нечто пугающе сильное. В нездоровую, отчаянную, надрывную одержимость.       В любовь.       Да, я осмеливаюсь назвать это так в свои последние минуты. Это не та светлая, исцеляющая любовь, о которой говорил Дамблдор. Это любовь-яд, любовь-болезнь. Это тяга мотылька к ревущему пламени пожара, который сожрёт его за долю секунды. Меня манит твоя абсолютная, бесчеловечная сила. Меня завораживает грация хищника, с которой ты двигаешься. Меня сводит с ума твой высокий, холодный голос, отдающийся в моей голове.       Я больше не властен над собой. Моё сердце — этот жалкий, трепещущий комок мышц в груди — давно предало идеалы Ордена. Оно бьётся не ради Гриффиндора, не ради магической Британии. Оно бьётся лишь в унисон с пульсацией магии в твоей палочке. Оно бьётся ради моего злейшего врага. Ради Лорда Воландеморта.       Мне говорили, что любовь побеждает смерть. Но моя любовь и есть смерть. И я иду к ней.       Деревья расступились. Туман слегка поредел, открывая взгляду поляну, окутанную зловещим мерцанием костра. В воздухе тяжело висел запах хвои, озона от сильной магии и сырой земли. Вокруг огня молчаливыми тенями стояли Пожиратели смерти. Я видел маску Беллатрисы, её безумные глаза, блестящие в отсветах пламени. Видел Долохова, Яксли. Видел связанного Хагрида, привязанного к толстому стволу дерева — его огромная фигура сотрясалась от беззвучных рыданий.       Но мой взгляд искал только одного человека. Точнее, того, кто когда-то был человеком.       Он стоял в центре поляны, окруженный почтительным, трепетным кругом пустоты. Лорд Воландеморт. Высокий, пугающе худой, облачённый в черную мантию, которая казалась сотканной из самой тьмы. В неверном свете костра его кожа казалась ещё белее, мертвеннее. Длинные, паукообразные пальцы мягко, почти ласково поглаживали деревце Бузинной палочки. Огромная змея, Нагайна, толстыми кольцами свивалась у его ног, защищенная мерцающей магической сферой.       Мой шрам не просто заболел — он взорвался агонией, от которой перед глазами поплыли красные круги, но вместе с этой физической мукой пришла странная, больная эйфория. Я дошёл. Я здесь. С ним.        Воландеморт медленно повернул голову. Его тонкие губы изогнулись, змеиные ноздри дрогнули, улавливая мой запах. Багровые глаза с узкими щёлочками зрачков вонзились в меня с такой силой, словно хотели выпотрошить мою душу прямо здесь, на глазах у его слуг. В его взгляде не было ни капли понимания того, что творится в моей душе. Там было лишь ледяное торжество, предвкушение победы и безграничная, чистая ненависть.       И это было правильно. Он не должен был знать. Моё падение — это только моё бремя.       Если бы он понял, какую власть имеет надо мной не только через страх, но и через эту извращённую преданность, он бы счёл это отвратительной слабостью. Для него любви не существовало.       Поляна погрузилась в мёртвую тишину. Слышался лишь треск поленьев в костре да тяжелое, сбивчивое дыхание Хагрида. Пожиратели смерти замерли, не веря своим глазам. Воландеморт склонил голову набок, разглядывая меня, как диковинное насекомое, которое он наконец-то поймал.       — Гарри Поттер, — его высокий, холодный голос разрезал тишину. — Мальчик, который выжил… Пришёл умереть, — его губы растянулись в жёстокой, лишенной веселья улыбке. Пальцы крепче сжали Бузинную палочку.       Я стоял прямо. Я не потянулся к карману куртки, где лежала моя палочка из остролиста. Мои руки свободно висели вдоль туловища. Я чувствовал, как колотится моё сердце — быстро, отчаянно, выбивая ритм моей последней исповеди, которую никто никогда не услышит. Я смотрел в это ужасающее, нечеловеческое лицо, и где-то на дне моей души расцветала горькая, отравленная нежность.

Я люблю тебя. Я ненавижу тебя за то, что люблю тебя. И я отдаю тебе свою жизнь — не ради них, а потому что не могу больше жить в мире, где мы с тобой по разные стороны.

      Я не произнес ни слова. Я лишь чуть приподнял подбородок, глядя прямо в его пылающие багровые глаза, обнажая свою душу, зная, что он увидит там лишь покорность судьбе.       Воландеморт поднял руку. В его жесте была грация истинного тёмного властелина. Ни тени сомнения, ни секунды колебания. Он смотрел на меня, и в этот краткий миг между нами не было ничего, кроме неизбежности.       — Авада Кедавра!       Вспышка ослепительно-зелёного света залила поляну, стирая тени, стирая лица Пожирателей, стирая боль. Последним, что я увидел, был взмах мантии и багровый блеск глаз того, кому я добровольно, в полном отчаянии и безграничном сумасшествии, отдал не только свою жизнь, но и своё сердце.