Пирожное с вишенкой

Высокий темноволосый парень в хирургическом костюме такого же нежно-голубого цвета, как лепестки цикория, энергично работал шваброй, намывая полы в отделении уже минут сорок. Руки двигались автоматически, водя из стороны в сторону мокрую тряпку, а мысли Цая были где-то далеко, в стерильном боксе, где сейчас находилось самое дорогое для него на свете существо — Мацуки. Именно ради этого человека он и драил здесь полы и толчки, выносил утки за тяжёлыми больными и выполнял другую грязную санитарскую работу, лишь бы иметь возможность находиться рядом с ним в любое время суток. По коридору с грохотом прокатили каталку, на которой лежал укутанный в одеяло мужчина. Следом пронеслась медсестра с пачкой анализов в руках. Ходячие больные стайками подтягивались к процедурному кабинету на уколы. Словом, жизнь в отделении шла своим ходом. Мимо Цая, шаркая тапочками, прошёл пациент в больничном халате с книгой в руке. Он неторопливо направлялся в сторону холла, где располагался зимний сад с вечнозелёными пальмами в огромных кадках и большим аквариумом, где плавали золотые рыбки. Сейчас в лучах яркого апрельского солнца это место было особенно чудесным - Цай отметил это, когда утром протирал там пыль с подоконников. Он пообещал себе, что когда Мацуки станет лучше, он первым делом отведёт его туда и скажет, что рыбки исполняют желания. «Только вот, когда, или если?» — с грустью подумал Цай. «Гемоглобин упал до семидесяти, — вспомнил он слова лечащего врача, сказанные им утром. — Нужно переливание крови». Цай замер на мгновение, сжав черенок швабры так, что костяшки побелели. «Семьдесят — это же почти смертельно. Что будет, если он продолжит падать?» Он не стал развивать эту мысль дальше, а принялся вновь энергично тереть линолеум, хотя тот уже блестел. Затем сосредоточился на каком-то грязном пятне возле самого плинтуса и не успокоился, пока от него не осталось и следа. Закончив с мытьём пола, Цай устало опёрся на швабру, оглядывая ещё блестевшую от влаги поверхность. Затем неспеша отнёс ведро, вылил грязную воду, стащил перчатки и тщательно вымыл руки — несколько раз, до локтей, как делают только хирурги. После чего наконец отправился к Мацуки. Подойдя к дверям бокса, парень накинул на плечи чистый халат, а на лицо надел маску, как предписывала висевшая на входе инструкция, гласившая: "Нейтропения!!! Вход строго в халате, маске и сменной обуви". Цай знал, что значит это слово: риск инфекции. Никаких поцелуев. Поцелуй - это смерть. Но они обязательно дождутся того дня, когда будет можно. Он вошёл внутрь. Воздух в палате был стерильным и тяжёлым. Пахло антисептиком, горечью медикаментов, самой болезнью, и от всего этого веяло тихой безысходностью. Цай замер у порога и скользнул взглядом по неподвижной фигуре на койке: жив, или нет? Сердце в груди на мгновение болезненно сжалось. На белых простынях лежал исхудавший подросток. Его лицо с заострёнными скулами казалось восковым из-за выраженного малокровия, а обритый налысо череп делал его похожим на древнюю мумию, лежащую в саркофаге. Правда, именно ею Мацуки себя и считал, ненавидя свою беспомощность и слабость, из-за которой даже не мог самостоятельно питаться. Его кормили через тонкую трубку, проведённую через нос прямо в желудок, и она до жути раздражала своим присутствием. Мацуки постоянно хотелось почесать нос, а лучше просто выдернуть её оттуда, но она была приклеена к его щеке лейкопластырем, а сами руки — привязаны бинтами к кровати именно с целью, чтобы он что-нибудь себе не выдернул. Капельницу, например. Сейчас над ним висел пакет с донорской кровью, и тяжёлые рубиновые капли монотонно падали вниз, устремляясь по пластиковой трубке к нему в вену. Когда ты несовершеннолетний, твоего согласия никто особо не спрашивает: формально ты даже не можешь подписать информированное согласие на все манипуляции, которые могут тебе понадобиться. За тебя решают другие, а ты — просто объект медицинских вмешательств. В этих обстоятельствах вопрос подошедшего к постели Цая прозвучал довольно неожиданно и почти незаконно: — Хочешь чего-нибудь? Мацуки поднял на него удивлённый взгляд: ему казалось, что всем вокруг давно уже пофиг на то, что он может чего-нибудь хотеть или не хотеть. Его глаза были такие же нежно-голубые, как и хирургический костюм Цая, и это вряд ли было простым совпадением. Цай терпеливо ждал ответа. — Пирожное… — наконец тихо прошептали сухие растрескавшиеся губы Мацуки. — С вишенкой. Цай не стал вести споры о том, что это может быть не полезно, и лечащий врач точно устроит разнос им обоим, если только увидит. Он просто молча кивнул и вышел. А через пятнадцать минут вернулся назад, и в его руке было блюдце, на котором лежало идеальное маленькое пирожное: бисквит был мягким, нежным, покрытым сверху густой шапкой белоснежного крема, а на вершине красовалась вишенка — блестящая, ярко-алая, похожая на застывшую капельку крови - одну из тех, которые сейчас капали в вену Мацуки. Назвать эту штуку диетическим питанием нельзя было даже с большим натягом: как Цай умудрился пронести это мимо поста медсестры оставалось загадкой. На секунду парень заколебался. Сейчас он грубо нарушал больничный регламент, делая то, что не согласовывалось с лечащим врачом пациента. А главное, рисковал не только своей должностью, но и более серьёзными вещами. Что он будет делать, например, если Мацуки стошнит, или у него скрутит живот? Или все пойдет по самому страшному сценарию из возможных: выговор, служебная записка и запрет когда-либо появляться на отделении? - Кимура тебя точно убьет, если застукает, - тихо озвучил Мацуки его опасения. - Но ты всё равно герой, - тут же добавил он. Цай заметил, с каким восторгом Мацуки смотрит на это пирожное: его глаза сами превратились в две блестящие чёрные вишенки. И решился окончательно. Он присел на край кровати. Отломил ложкой маленький кусочек бисквита с кремом — совсем крошку. Поднёс к губам Мацуки. — Ты именно такое хотел? — спросил он, и в его голосе промелькнула непривычная теплота. Мацуки кивнул и приоткрыл рот. Бережно захватил губами содержимое ложки: изъязвлённые дёсны делали процесс немного болезненным, но он терпел. Потому что положительные эмоции были настолько сильными, что перекрывали дискомфорт. Он жевал медленно, осторожно, стараясь как следует ощутить вкус. — Ну? — спросил Цай, когда тот проглотил. — Вкусно, — выдохнул Мацуки. — Ещё. Цай протянул ему ещё кусочек. Он не торопил. Ждал, пока Мацуки прожуёт, проглотит, отдышится. Не говорил лишних слов. Не комментировал. Просто кормил. Вишенку оставил напоследок. Мацуки осторожно взял её губами, прикрыл глаза. — Это самое вкусное, что я ел в своей жизни, — тихо признался он, дожевывая последний сладкий кусочек. Его веки уже тяжелели от усталости, и он тут же заснул. Цай ещё долго сидел рядом, не решаясь уйти. Смотрел на расслабленное лицо Мацуки, на то, как его грудь равномерно вздымается и опускается во сне. Ему даже показалось, что бледные щёки Мацуки немного порозовели, и он наотрез отказывался признавать, что это, возможно, эффект переливания крови, а не того маленького чуда, которое он для него сотворил. «Пирожное — это мелочь, конечно, — размышлял Цай, — но человеку порой нужна именно мелочь, чтобы почувствовать себя живым, а не просто объектом. Тем, кого любят, и ради кого носятся по кондитерским в поисках той самой вишенки». Он отнёс в буфет ложку и блюдце и сделал это чертовски вовремя, чтобы успеть замести следы перед обходом врача. Потом вздохнул и вернулся к работе, понимая, что ординаторская, процедурный кабинет и столовая сами себя помоют.