Мост, ведьма и дыня.

— Чуя, забери его! — Сам с ней таскайся! — Фууу, мои руки теперь липкие! — Естественно они, блять, липкие! Это же ебучая дыня! «Кромешный пиздец,» — мысленно вздыхает Чуя, слушая вполуха ещё ряд брезгливых причитаний, льющихся ему в спину, и машинально цепляясь взглядом за небольшую группку девочек лет одиннадцати, разодетых в костюмы карикатурных ведьм. За полчаса шляний по узким тихим улочкам, он увидел уже по меньшей мере десять детей в полосатых колготках, тёмно-фиолетовых платьях и шляпах, раза в два превышающих размеры их голов. Кажется, немцы не очень уж выделяются оригинальностью, когда дело доходит до выбора наряда для дочери на Хэллоуин. Ситуация малость комичная, если учитывать, что оказались они изначально в этой глуши из-за эспера, перешедшего дорогу мафии и спрятавшегося здесь, где даже связь ловить нормально начала только ближе к центру. Немецкий городок населением с тысяч семнадцать человек, если не меньше, название которого выговорить не получилось бы, хэллоуинская ночь, куча детей, косящихся на них с подозрением, — потому что кровь того самого эспера, пусть сегодня и вызывает намного меньше подозрений, но костюмы им оформила такие себе — и дыня вместо тыквы. Эту самую дыню Дазай успешно спиздил за пять минут до закрытия магазина, в который изначально они зашли за перекусом. Чего-то годного ожидать было глупо, но в руках Чуи оказались пара перемороженных онигири, пачка чипсов, банка солёного арахиса и спайка из шести банок пива. А в руках Дазая — дыня, ака Гарет, ака его новорожденный перекошенный сын. — Нахуй тебе дыня? — спросил его Чуя, как только они вышли из магазина, и он заприметил маленький округлый жёлтый объект под подмышкой. — Ну так Хэллоуин же! — Разве на Хэллоуин не тыквами закупаются? — Дыня тоже входит в семейство тыквенных, глупый Чуя. Дай нож. — Чё? Не дам. Ты мне его потом засранным вернёшь. — Нужно заняться твоей дрессировкой, совсем от рук отбился… И Дазай вытягивает из своего кармана нож. Ранее спизженный у Чуи, судя по очень знакомой форме и рукоятке. Через три минуты его скрупулёзной работы на небольшом жёлтом шарике вырисовывается, точнее вырезается, три треугольных страшненьких глаза и перекошенная ухмылка-оскал с торчащими вперёд зубами. Какой… — Какой уродец. — Сам ты уродец, Чуя! Гарет весьма симпатичный малый, не наговаривай на него! — Почему у него три глаза? — Третий — всевидящее око. Знаешь, что оно видит? Чуя этот вопрос тактично игнорирует, но это не мешает Дазаю продолжить. — Что Чуя глупее чихуа-хуа. От подзатыльника тот уклоняется, зато всё равно ловит своей костлявой задницей его пинок, и они двигаются дальше, привычно препираясь. Под церковью в центре они усаживаются на лавочку, и Чуя открывает им по банке пива, безбожник, лопает пачку чипсов и высыпает половину себе на джинсы, матерится, а Осаму смеётся и… чёрт. На душе весело и запузырено, как-то даже пьяно, хотя он не сделал ещё ни глотка. Многочисленные магазинчики увешаны искусственной паутиной, уставлены тыквами и электрическими свечами. Тихо, только вороны хлопают крыльями где-то далеко, за пределами их зрения и освещённой фонарями брусчатки. Они говорят о какой-то бессмыслице, спорят о том, насколько дерьмовое Гарет имя, перекидываются каламбурами и глупыми шутками про собак и рыб, играют в ассоциации. Всё равно уехать отсюда они смогут только утром, так что забить это время чем-то надо. — Чуя, ты знал, что дельфины на самом деле отвратительные животные? Они собираются группами и насилуют самку по-очереди, а потом… — Фу, блять, знаю! Ты рассказывал об этом пятнадцать минут назад! — У тебя удивительно хорошая память для существа со столь крохотным мозгом! Это стоило бы изучить… — Долбоёб, — скорее как-то беззлобно выдыхает Чуя, стряхивая последние капли из банки тебе в рот и докидывает её до ближайшей мусорки. — Сам такой, — парирует тот по-детсадовски и намеренно промахивается банкой мимо мусорки, а потом падает тёмной макушкой на его плечо. Ёрзает ею, носом в него тычется. Пальцы, сука, свои липкие о его джинсы трёт. — Пакли убери, они грязные. Вместо ответа Дазай колит его острым локтем в бок, заставляя посмотреть на себя. Губы сухие и красные, искусанные и истерзанные его собственными пальцами, глаз только один этот его, пустой, подобный засушенной рыбине, щёки, за которые порой хочется укусить. Они было уже тянутся друг к другу, когда Чуя замечает краем глаза ту самую группку девочек. Все, как одна: полосатые колготки, тёмно-фиолетовые платья, шляпы до смешного большие. Шестеро сюрреалистично одинаковых пар глаз пялят на них и не то, чтобы от этого было страшно, но от этого точно не по себе. — И ни одной рыжей. Чуя бы подошёл на роль ведьмы… Сабрины, маленькой ведьм… ммпф. — Да закройся ты уже, пошли отсюда. Я не собираюсь тут сосаться на глазах у этих детей. Откуда они тут вообще? Какого чёрта?! Девочки смотрят на них, как на нечто, вероятно, из самых глубин дьявольских пучин, когда Чуя продолжает ругаться на неразборчивом для них языке и утягивает Дазая с собой за угол. Переулками они выходят к небольшой речушке. Скорее ручейку, который течёт неясно откуда и неясно куда. Рядом детская площадка, пустая и неосвещённая, но они останавливаются на мосте через этот самый ручей. Он увешан опустевшими к концу октября клумбами, но выглядит весьма прилично и ухожено. Точно не как тот ветхий, не ясно как ещё не развалившийся, мост, которым они вышли к дороге в городок. — Прощай, мой сын, тебе пора во взрослую жизнь… С этими словами Дазай сбрасывает дыню с моста, очевидно выдавая, что кривоватый и липкий тыквенный ребёнок за это время ему успел надоесть, а Чуя лишь прыскает на это. Какой же чёртов идиот… И весьма хреновый отец, что неудивительно. — Так зачем там Чуя вытягивал своим противные губёшки… — Ой, блять, закройся ты уже… И они всё же тянутся. Тянутся и дотягиваются друг до друга. — Дазай, ублюдок, пальцы свои, блять, липкие убер.. пф-м… мм-м…