Солнечные львы

—Си мажор. Потоки мыслей сливаются с коллективным перешёптыванием,а в некоторых местах и неприкрытой болтовнёй хора. Вот девчонки, как не успокаивай, всё равно умудряются галдеть. Тихо, но галдеть. Особенно сопрано. —Си мажор! Белая-чёрная-белая-чёрная-белая-белая-чёрная клавиша.. Скукотища какая. Интересно,получится урвать лёвушку с общего стола? А чем нас вообще кормить будут?.. —Лёня, ну етить твою мать, дай нам си мажор! Всеми уважаемый Леонид Александрович, вздрогнув, очнулся и быстро нашёл приевшееся всем си-ре-фа. Сыграл. Ярослав Дмитриевич настроился сам, настроил хор и "капнул" руками в воздухе. Хор вступил. Ой, как хорошо что играть не надо. Остаётся только наслаждаться грязными аккордами, фальшью и задыхающимися солистками. Красота. Леонид свою работу очень любил. Даже не за то, что можно дико рофлить над вечно "проваливающимися" альтами. Она совмещала два его любимых дела: игру на рояле и наблюдение за одним прекрасным мужчиной. За его отточенными, плавными телодвижениями, выражением лица, за его волнением перед концертами, за его строгостью на контрольных репетициях.. Перечислять можно бесконечно и бесполезно: всё равно никто и никогда не увидит Ярослава таким, каким его видел по уши влюблённый Лёня. Ох, узнает хоть кто-то посторонний их с Яриком секрет–не поздоровится. Поэтому парни хранят его,как зеницу ока: бережно, надёжно и с опаской, вот уже несколько лет. Раннее они вместе вели только хор мальчиков, но с этого года получили новое обременение: старший концертный хор. Вместе с ним пришли и выступления нового уровня. Новые произведения,слушатели и даже города. Ярославль был в новинку всем, кроме как несложно догадаться, Ярослава и самого Леонида, но оттого город не становился менее значимым. Напротив. Остальные приехали сюда в виде туристов, а они вернулись домой. И эти особые роли требовали огромной ответственности не опозориться с крахом на родной сцене. Она внушала волнение,даже страх и заставляла горло сохнуть. То, что Ярик хочет пить Лёня уже давно заметил по его выраженному кадыку, что то и дело поднимался и опускался. Нагло будет признаться вслух, но да. Он заглядывался на его шею. На "Ангеле" Леонид Александрович особенно старался,пока его не прервали резким движением ладони и грубым "Всё, время". Порушку даже прогонять не стали. Понять и простить вполне можно: дирижёр устал сильнее остальных и желал поскорее скрыться от чужих глаз. Репетиция кончилась. Девочки, измученные неудобными каблуками мигом поснимали туфли прямо на ходу в коридоре и уместились всей гурьбой в гостевом зале, тут же налетев на воду. Ярик ушёл толкать им какую-то напутственную речь, а Лёня остался за стенкой: на, как он догадался, кухне. Уютной комнаткой это назвать было сложно: ремонт бы не помешал, но здесь хотя бы было где присесть. Он этой возможностью пока не воспользовался,итак ноги затекли за роялем. Стал ходить из стороны в сторону, разглядывая пол. Задел локтём сковородку на плите, попытался поймать, но тщетно: она с грохотом упала на пол. И если секунду назад Леонид выглядел пафосно и как древнегреческий философ или великий мыслитель расхаживал из угла в угол, сложив руки за спиной с умным видом, то сейчас, именно когда вернулся Ярик он сидел на корточках, в одной руке держа металлическую крышку как щит, а другой пытаясь в панике нащупать ручку самой сковороды и поднять её. Верхом всего этого балагана было его виновато-испуганное,сдерживающее смех лицо с выпученными от неожиданности глазами.