Свидание: в последний раз

Жизнь Феликса делилась на чёрное и белое: смрад умирающего городка и далёкие мечты о несуществующей жизни, где вместо ранней смерти существовала рутина из любящей жены, кучки счастливых детей и нелюбимой работы. Однако, реальность была такова, что мечты навсегда оставались мечтами, а жизнь останавливалась в лучшем случае на тридцатом году. Такие же, как Феликс, и до двадцати не доживали. За его плечами расстилалась дорога из смертей, болезней, бесследных пропаж и укусов собак. Впереди маячила точно такая же участь, ведь в мире, где дышать возможно только в определённых безопасных зонах, а медицина деградировала до народных методов, подхватить болезнь лёгких — прямой путь в гроб. И поделать что-либо с этим никто ничего не мог, поэтому Феликс на интуитивном уровне забил на лечение, а потому уже с пятнадцати лет не переставал дымить со знакомыми за гаражами. Иной раз вспоминался Бан Чан, который обязательно пожурил бы за наплевательское отношение к своему здоровью. Да, впрочем, и сам Феликс был не особо рад своему образу жизни, однако же, стресс, растущий исключительно вверх и не желающий сбавлять темп, бросить своё нездоровое занятие Феликсу не то чтобы не позволял — запрещал. Даже врач — единственная медсестра на весь злосчастный город — разводила руками и обещала кончину, в лучшем случае, через год. В худшем — даже думать не хотелось. Сам Чан ушёл из жизни ещё на двенадцатом году, когда прикрыл несмышлённого Чонина и позволил дворовой собаке оставить укус на собственной ноге. Болезнь скосила его моментально — уже через пару дней такой отважный лидер их небольшой шайки из семи человек окончательно впал в горячку. Врачей в их приюте отроду не водилось и лечением занималась самопровозглашённая Кан, названная так директором (или кем он был в том захолустье?) жуткого здания, едва сводящего концы с концами. Чего только стоили обветшалые брёвна, держащиеся на одном честном слове. Однако же, Чан в период тяжёлой болезни, которую Кан назвала бешенством, на столь неприятное строение здания сетовать не спешил. Он в целом не особо разговаривал и ушёл из жизни спустя день. Парни сильно тосковали, а Чонин оказался не готов к чувству вины и умчался в лес за одиночеством. Обратно так и не вернулся — лес окружал всё здание и заканчивался через пятнадцать километров от него. Говорили, что Чонина съели волки или другие дикие звери. Другие думали на самоубийство. В шайке же было принято считать это самопожертвованием, хотя Чонина, конечно, никто никогда и не винил в уходе Бан Чана. Но, к сожалению, сказать ему об этом уже не могли. Феликс дёрнулся, когда в него прилетела ручка учителя истории. Тот смотрел на него не со злостью, а, скорее, печально. Не было секретом и происхождение Феликса, и его нелёгкая судьба. Одноклассники не спешили кидаться колкостями, а сочувствовали, ведь оказаться в приюте с рождения было худшим сценарием, когда как все они так или иначе (в полной или не совсем) выросли в семье. Конечно, почти в каждой из них царило насилие. Но суть была в том, что в семьях кормить голодные рты приходилось в разы меньше, тогда как в приюте по несколько дней не бывало провианта и оставалось только скрести хлебные крошки с подушек и матрасов, чтобы не свести счёты с жизнью преждевременно. По окончании занятия перед носом Феликса в очередной раз приземлилась коробка с самыми вкусными конфетами, которые могли делать в их небольшом городе. Изящная, почти аристократическая, рука уже говорила о том, что перед ним вновь выросла фигура того самого человека, которого многие называли «ангелом». Сам «ангел» был о себе другого мнения, но спорить ни с кем не спешил, очевидно укладываясь в рамки своего характера. Феликса это подкупало и, не прошло и года, он влюбился. Наблюдать за «ангелом» украдкой — стало любимым занятием, а представлять сюжеты о счастливой жизни в его компании, лёжа на грязном и отсыревшем матрасе дырявой комнаты, оказалось единственным спасением перед мыслями о самоубийстве. Иногда хотелось большего: прикосновений, долгих взглядов, вечерних свиданий. Однако, реальность была такова, что «ангел» будто прятался от Феликса, а сам Феликс не хотел его пугать. В этот раз всё оказалось иначе. В этот раз он понял, что, кажется, действительно умирает. — Хёнджин, — Феликс схватил тонкое запястье, обращая на себя внимание. Его грубый голос стал ещё ниже из-за долгого молчания. — Ты что-то хотел? — спокойно ответил Хёнджин, подталкивая коробку конфет ближе и выпуская свою руку из плена чужих, огрубевших пальцев. Феликс помолчал мгновение, впервые так долго удерживая зрительный контакт с тем, кто не покидал его голову на протяжении уже двух лет. Раньше на этом месте был Чанбин. Сильный, отважный мальчик из приюта, слишком разумный для своих четырнадцати. Однако, его жизнь в том же возрасте и оборвалась от клещевого укуса, придавившего его к постели намертво. Причём буквально. Феликс долго горевал о своей первой любви, даже решив, что больше никогда и не полюбит. Но решение оказалось ложным и он был этому даже рад. — Давай сходим на свидание, — всё же произнёс Феликс и едва не рассмеялся от округлившихся до невиданных размеров глаз Хёнджина. Он был не просто шокирован, но и вовсе потерял дар речи, открывая и закрывая рот, будто рыба. — Если не хочешь, я не... — Хочу! — слишком резко прервал оправдания Феликса Хёнджин и смутился ещё больше. В этот раз сдержать смех не удалось, но Хёнджин на это только улыбнулся, заправил прядь каштановых волос за ухо и вновь ткнул пальцем в коробку с конфетами. — Ешь. На этот раз Феликс и сам не нашёлся с ответом, вместо этого предложив встретиться вечером на соседней улице, где продавали различные побрякушки и вкусности. Хёнджин активно закивал головой, явно одобряя время и место встречи, и умчался в другой класс. Они учились не вместе, но частенько пересекались в коридорах, где и познакомились. В ожидании вечера Феликс извёл себя до невозможности. Сынмин сказал бы, что это нервное, но ещё в тринадцать лет пропал в приёмной семье. Позже в приюте прошёлся слух, что попал Сынмин в логово маньяков, и Феликс охотно верил, действительно прочитав об этом в местной газете. И даже нашёл там имя самого Сынмина, после всплакнув над его участью, пытаясь уснуть в приютской жёсткой кровати. Перед встречей с Хёнджином оставалось ещё большое количество времени, поэтому Феликс решил вернуться в свою конуру и найти приемлемый вариант одежды для такого события. Выбор пал, очевидно, на самую целую комплектацию: местами потёртые серые штаны, застиранная чёрная футболка, такого же цвета кофта, на которой потерялся замок, а на ноги едва живые кеды. Зеркала у него не было, но Феликс понадеялся на своё природное очарование и поспешил на место встречи. Пришёл он, кстати говоря, на полчаса раньше, поэтому решил заранее посчитать мелочь, которую наскрёб в закромах своей жалкой лачуги, чтобы сделать Хёнджину подарок. Выходило в общей сложности немного, но на что-то стоящее у него должно было хватить. С такой мыслью он принялся ждать Хёнджина и не заметил, как за подсчётом редких птиц тот подкрался со спины. Феликс едва не вскрикнул, услышав «бу» родным голосом, и обернулся, оказавшись в драгоценных объятиях. На глазах даже выступили слёзы от нахлынувших эмоций, которые он спрятал в плече Хёнджина. Вскоре после разглядывания друг друга на расстоянии вытянутой руки они всё же решили пройтись по улице в попытке найти что-нибудь стоящее. И даже почти отчаялись, пока Феликсу не показалось, что кулон, продававшийся вполне милой старушкой, был цвета глаз Хёнджина. И стоил он почти столько же, сколько было на руках у Феликса, поэтому отдать деньги счастливой старушке он решил без раздумий. Хёнджин от подарка растрогался, едва не заплакав. — Ты такой чувствительный, — беззлобно сказал Феликс, а Хёнджин покачал головой. Они отошли в безлюдное место, куда обычно никто не ступал. — Просто ты слишком хороший, — ответил он, сцепив руки в замок за спиной. Феликс осознал, что момент был подходящим, поэтому схватил Хёнджина за плечи и потянулся к нему, чтобы уровнять рост. Хёнджин на это лишь глупо хлопал глазами, но вскоре понял суть игры и, притянув за талию Феликса, первым впился в пухлые губы. Что удивительно, целовался он грязно, даже по́шло, что совсем не вязалось с его ангельским образом. Но Феликсу это нравилось даже больше. Минхо с Джисоном наверняка посмеялись бы над ним и устроили праздник в честь отношений Феликса, ведь для них любой повод был значительным, но сделать они этого уже не могли. Минхо вскрылся, когда ему было десять, а Джисон угас вслед за ним через год. Они были не разлей вода и разлука сгубила и вторую часть единого целого. Феликс отстранился. Дыхание сбилось, а взгляд не спешил фокусироваться, но эйфория постепенно улетучивалась, сменяясь слабостью в ногах. И дело было далеко не в положительных ощущениях. — Хёнджин... — слабо произнёс Феликс, всеми силами цепляясь за родные руки, — ты мне нравишься. Ответа он уже не услышал. Он в целом больше никогда ничего не слышал. И лишь одинокая роза, приносимая каждый месяц на каменное надгробие, отвечала взаимностью.