Дыши мной, пока не сдохнем

***

Нил работает в кафе «У Джека». Место, куда нормальные люди не заходят. Забегаловка на первом этаже расселённой общаги, где по ночам торгуют «конфетами», а по утрам подают яичницу и кофе, который больше похож на кипяток с пеплом. Нил моет полы, варит этот кофе, разгружает товар. Нил закрывает глаза на то, что через чёрный ход в четыре утра привозят пакеты, от которых у нормальных людей едет крыша. В четыре утра, когда город ещё спит, а алкаши только начинают просыпаться, через черный ход завозят «сладкое». Никто не называет это по имени. Джек мужик с вечно, вечно недовольным лицом, просто говорит: «Колян привез конфеты. Разложи». Нил раскладывает. «Конфеты» — это мелкие цветные пакетики. Некоторые — в порошке, некоторые — в кристаллах. Нил вдыхает запах. Он не употребляет сам — он слишком хорошо знает, чем это кончается. Но он продаёт. Потому что жить на одну зарплату мойщика в этом районе — значит сдохнуть от голода или от холода, или от чьих-то кулаков. Здесь либо ты бьёшь, либо бьют тебя. Пять тысяч в неделю плюс халявный ужин и возможность спать в подсобке на старом диване, если на улице минус двадцать. Нил спит там почти всегда. Дома у него нет.

***

Эндрю Миньярда не бьют. Эндрю Миньярд сам бьёт. Ему двадцать три — на пять лет больше, чем Нилу. Пять лет в этом мире — это вечность. За пять лет можно стать мусором, которого все топчут. Или стать тем, кто топчет. Эндрю — топчет. Он работает с закладками в соседнем районе, где живут люди с деньгами и дурными привычками. Но и район в котором живет его. Он не похож на торчка — он похож на смерть. Вечно в чёрной худи с капюшоном, лицо прячет в тени, но когда поднимает глаза — в них ничего нет. Пустота. Такая глубокая, что если смотреть слишком долго, начинаешь проваливаться. Нил провалился уже давно. Он бесшумно скользит по асфальту в своих стоптанных берцах, прячет «гостинцы» в щелях между гаражами, под детскими горками, за трансформаторными будками. Ему платят больше. Намного больше. Но он всё равно ходит в кафе «У Джека», потому что у них лучший растворимый кофе и потому что там работает рыжий. Рыжий — это Нил. Эндрю знает его настоящее имя. Не то чтобы ему было всё равно. Скорее, имя — это лишняя деталь. Рыжий — просто рыжий. Вечно в грязном фартуке, с ведром и тряпкой, с разбитой губой и горящими глазами. У Нила тоже есть имя для Эндрю. «Придурок», «псих» или «старший». Но иногда, когда особенно больно, просто хриплый выдох без слов.

***

Впервые Эндрю зашёл в кафе три года назад. Нилу было пятнадцать, он только начал работать у Джека, ещё не знал про чёрный ход и «конфеты», просто драил посуду и мечтал сдохнуть, потому что жизнь до этого была хуже, чем сейчас. Эндрю сел за угловой столик, заказал кофе и сказал: «Ты слишком живой для этого места. Долго не протянешь». Нил ответил: «Пошел нахуй». Эндрю улыбнулся. В первый и последний раз улыбнулся, как нормальный человек. А потом сказал: «Ты мне нравишься, рыжий». С того дня они начали играть в свою игру. Игра без правил. Игра, где победителей не бывает — только выжившие.

***

Их первые разы были не свиданиями. Эндрю заходил за «кофе» в три ночи, когда Нил заканчивал драить плиту. У Нила иногда была истерика. Дома (в подсобке) не было сигарет, а с похмелья трясло так, что руки не держали кружку. Он швырнул грязную тряпку в Эндрю, тот даже не увернулся. Он стоял, смотрел на него сверху вниз (пять лет разницы — это рост и вес, и гнилая самоуверенность взрослого) и молчал. Потом сказал: — Успокойся, котенок. Или я помогу. «Помочь» в его понимании означало вмазать так, чтобы Нил отлетел к холодильнику. Нил в ответ выхватил нож для разделки мяса. Эмоции оказались сильнее. Порезал Эндрю предплечье — не глубоко, но обильно. Кровь закапала на линолеум. Эндрю посмотрел на порез, лизнул его языком, потом шагнул вперед и поцеловал Нила — жестко, с прикусом, разбивая его и без того треснувшую губу. Нил взвыл от боли и… не отстранился. Потому что это было единственное, что он чувствовал последние три года. Боль была честной. Сейчас они живут так. Эндрю появляется всегда неожиданно. В кафе он не входит через дверь — он лезет через окно туалета, потому что ему нравится смотреть, как Нил вздрагивает от скрипа рамы. Он садится на подоконник, закуривает прямо в помещении, стряхивая пепел в раковину. — Принес? — Нил даже не оборачивается. Он нарезает лимоны для чая. Руки дрожат. Не от страха. От ломки? Нил не употребляет, но его организм давно пропитался «конфетной» пыльцой, и это уже не отмыть. Каждый день в кожу впитывается малая часть товара. — Десять штук, — Эндрю выкладывает на стол смятые купюры. Это за прошлую неделю. За «конфеты», которые Нил толкает с черного хода. Нил не берёт деньги руками. Он сгребёт их потом, когда Эндрю уйдёт. Сейчас нельзя показывать, что он жадный. Эндрю ненавидит жадность. Он ненавидит слабость. Он ненавидит всё, кроме одного — когда Нил огрызается. — Слышал, ты вчера толкнул пакет мусорщику, — Эндрю выпускает дым Нилу в лицо. — Тому, с севера. Зачем? — Деньги нужны, — Нил не кашляет. Он давно не кашляет. Он щурится и улыбается — криво, с кровью на десне (вчера Эндрю выбил зуб, когда Нил сказал, что его закладки — дно). — Ты не мой папочка, Миньярд. Не указывай мне. Эндрю медленно встаёт с подоконника. В тесной кухне кафе он занимает всё пространство. Пахнет от него потом, дешёвым пивом, табаком, оружейной смазкой и ещё чем-то сладковато-едким. «Конфеты». — Ты мой, — говорит Эндрю без интонации. — Если я говорю не работать с левыми, значит, не работать. Или я тебе объясню по-другому. Нил бросает нож на разделочную доску. Поворачивается. Смотрит в глаза Эндрю — в эти мёртвые, пустые глаза, которые, однако, загораются, только когда рядом рыжий. — Объясни, — шепчет Нил. Эндрю бьёт первым. Всегда первым. Это не драка, это ритуал. Удар в солнечное сплетение — Нил сгибается пополам, но не падает. Он умеет держать удар. Эндрю учил его несколько лет. Затем Нил бьёт головой в переносицу — это запрещённый приём, в уличных драках за такое убивают, но Эндрю не убивает. Он только отступает на шаг, из носа течёт красное, и он улыбается. Улыбка Эндрю — страшная вещь. Это не радость. Это предвкушение. Дальше — кто кого прижмёт к стене. Сегодня Нил быстрее. Он заламывает Эндрю руку за спину, утыкает его лицом в грязный стол. Эндрю не сопротивляется — он позволяет, чтобы потом было слаще. Игра разжигает огонь. Эндрю дает лишь иллюзию того, что Нил может иметь какое-то влияние. Нил дышит ему в затылок: — Я сказал — я сам решаю. Понял, псих? — Конечно, котенок, — шепчет Эндрю в столешницу. — Ты у нас босс. Он выворачивается резко, как угорь, и через секунду Нил уже на полу, а Эндрю сидит на нём сверху, сжимая его горло. Не душит — именно сжимает, давая ровно столько воздуха, чтобы Нил не вырубился. — Ты решаешь, — кивает Эндрю, глядя в расширенные зрачки Нила. — Решай, сука. Скажи «нет» — и я уйду. Скажи «пошёл вон» — и я свалю нахрен. Давай. Скажи. Нил не говорит. Он мог бы. Легко. Три буквы — и он снова один в своей подсобке, на старом диване, без Эндрю, без боли, без всего. Но без Эндрю он умрёт. Не от пули, не от передоза, не от ножа в подворотне. А просто — перестанет существовать. Потому что Эндрю — это тот, кто видит его настоящего. Грязного, сломанного, агрессивного, с руками, вымазанными в «конфетной» пыли, с вечными синяками под глазами. Никто другой не видит. Для других Нил — просто рыжий дурачок, который моет полы и готовит кофе по утрам. Вместо «нет» Нил выплёвывает в лицо Эндрю смесь слюны и крови. Эндрю слизывает это с губ. И наклоняется для поцелуя. Их поцелуи — это не про нежность. Это про то, как сдирать кожу зубами. Эндрю кусает Нила за нижнюю губу, пока не чувствует металлический вкус. В их «отношениях» нет места нежности.