Достойная замена

У Инь Юя никогда не было проблем с принятием себя, чего бы то ни касалось: умственные способности, врожденные навыки, ориентация в конце концов.  Он никогда не выделялся среди остальных, не был примером для подражания, но и к отстающим или худшим его не приписывали. Только бормотали тихую, откровенно посредственную похвалу, вечно кончающуюся чем-то вроде попытки поддержать.  «Но в следующий раз, Инь Юй, я уверена, ты справишься лучше!» «Неплохой доклад, молодой человек, очень неплохой. Старайтесь ещё больше, и Ваш средний балл, быть может, поднимется выше четырех.» «А’Юй, ты молодец, я вижу, что ты старался, но, понимаешь… Твой рассказ слишком сбивчивый, а мысли — путанные. Но за старания… Так уж и быть, сейчас я поставлю тебе четверку…» Тетрадные листы мнутся, комкаются от того, как сильно он стискивает тонкую обложку пальцами, грузно выдыхая горький табак через нос. Все четырнадцать лет учебы, каждый чертов год, триместр, день — всегда ему спешат напомнить, что он делает недостаточно. Холодный воздух весеннего вечера обдувает бледное, утратившее за длинную зиму любой намёк на остатки загара лицо, возвращая серовато-прозрачный дым тому, кто его создал. Инь Юй только щурится, неохотно прогоняя от свежестиранной рубашки сигаретный флёр тетрадью.  Нет, это не то чтобы его как-то раздражает или надоедает, просто оставляет какой-то противный осадок чего-то ядовитого в легких, явно никаким образом не мотивируя делать что-то лучше, тратить на учебу времени больше или сидеть над сраными докладами ещё дольше. Нет. Это просто бесит. Бесит и дешёвый табак, тугим узлом стягивающий нежные внутренности пищевода и гортани, сейчас провоцирующий очередной приступ горького кашля.  Пока нет крови — всё хорошо. Пока он ещё способен функционировать, смысла что-либо менять нет. Поэтому Инь Юй позволяет недокуренному бычку дотлеть своё существование в пепельнице, закрывая скрипящую балконную дверь на три оборота ключа ровно. Прошлогодний, измятый страданиями и слезами конспект остаётся там, мёрзнуть и сторожить старое гранёное стекло, оставленное в этой квартире ещё до рождения предыдущих хозяев. Инь Юю, возможно, даже немного его жалко. Возможно, ему жалко себя в том числе, но какая сейчас разница? Он знает, что большего не добьётся, знает, что склонен к болезненной фрустрации и вытекающей из нее одиозной саморефлексии, что впасть в размытое сплином уныние для него дело плевое, и что это осознание дает? Да ничего оно не даёт, в том-то и дело. Инь Юй игнорирует хмурое и мрачное нечто, в зеркале отраженное, хватая непотребный ком тёмного индиго. Фиолетовый галстук, так и не распутанный с прошлой смены, не поддается ловким движениям пальцев, привыкших разбираться с клубками и позапутанней, и Инь Юй только сильнее раздражается, лишь туже затягивая узел. Плевать. На это нет времени. Фиолетовый галстук летит куда-то вглубь квартиры, приземляясь, предположительно, на старый диван, изготовленный задолго до распада советского союза и, возможно, смерти самого Иосифа Виссарионовича. Без пятнадцати шесть. Если он снова опоздает, то ему урежут ставку. Плевать.  Инь Юй безумно хочет абстрагироваться от того, что делает. Пытается не думать, замазывая темень родинок консиллером; старается не грязнуть в мыслях, скрывая светлым тоном глубоко под кожу въевшиеся тени недосыпа; желает оказаться где-нибудь не здесь и явно не сейчас, пропахшими табачным дымом пальцами поправляя пурпурную синеву платка на выглаженном вороте рубашки. Ему будет плевать, даже если он испачкает белый хлопок остатками пепла. Чёрная зола въелась под тонкие слои кожного покрова, забралась под ногти и теплится там, гниёт, серыми пятнами на одежде изредка о себе напоминая.  На работу он с собой ничего толком не берёт: простенький запасной телефон, самые дешёвые беспроводные наушники, случайно заказанные несколько лет назад и чудом всё ещё работающие, полупустую пачку сигарет и любимую зажигалку. Она тут самая дорогая: подарок. Может и от старого знакомого, не самый лучший и местами потёртый, но всё же он ему важен. На самом деле, это единственная зажигалка Инь Юя, которая не сломалась в первый месяц использования, нигде не потерялась и не была забыта. Только в кармане серого тренча. И то — намеренно.  Инь Юй намеренно оставляет зажигалку-кольцо в тренче, чтобы лишний раз не искать по тридцати пяти квадратным метрам своей квартиры перед выходом. Ключи он хранит там же. Это практично, и экономит уйму времени.  Именно поэтому Инь Юй выходит из квартиры, хлопая сначала массивной деревянной, а потом и тяжёлой металлической дверью, и запирает обе, недовольно шагая к лестнице. Двадцать первый век, а он живёт в здании, где на стенах местами не стёрлись до конца следы агитационных плакатов совка. Вот в этом пятне ему мерещится молодой мужчина, уверенно и стойко отказывающийся от стопки водки. Иронично. Пролёт между третьим и вторым этажами Инь Юю не нравился никогда, как и эта установка.  Ступеньки сливаются в единую кашу, склизкую и мерзкую, горечью гари оседающую в гортани желчью, которую сейчас явно где-то готовят: пахнет горелым, а в квартирах второго этажа живут только старые бабушки и дедушки. Старые даже для бабушек и дедушек. Инь Юй хочет сплюнуть кислоту углей, но в подъезде плевать себе дороже, поэтому он морщится, проглатывая слюну, как и любое другое своё неудобство. Тяжёлый приступ кашля приходит наказанием, и нехватку воздуха в лёгких сопровождает надоедливый писк домофона, искаженными электрическими высотами нот говорящий, что, дескать, дверь открыта, добро пожаловать в прошлое, по возможности не убейтесь, заходя и выходя.  У Инь Юя никогда не было проблем с принятием себя. Он прекрасно понимает, что ничем не выделяется среди огромной массы других легко заменяемых деталей общества, поэтому и не пытается мнить себя особенным. Его жизнь такая же скучная, как и жизни остальных студентов. Детский сад, развод родителей в пять и десятки проведённых в судах часов, одиннадцать лет обучения в забытой всем министерством образования школе на окраине города, два с половиной месяца в терапевтическом отделении больницы, смерть важного человека и возвращающаяся периодами скорбь по нему, поступление в университет и переезд из родительской квартиры в общежитие, поиск работы и снова переезд — в маленькую однушку в сталинке.  Вот вроде целая жизнь, а на деле базовый набор переживаемых чуть ли не каждым событий: возьми себя в руки, подойди к прохожему, спроси о любом событии из списка и, скорее всего, получи положительный ответ и слезливую историю о нём. Инь Юй не переживал ничего особенного, что делало бы таковым и его самого. Или нужно сначала стать особенным, и уже потом что-то особенное начнёт происходить с тобой?  Ботинки грязнут в куче почек. Инь Юй отбрасывает их носками, смотрит, как они подлетают, разносятся в разные стороны ветром и быстро опускаются на кривой асфальт, тяжёло о него ударяясь и рассыпаясь маленькими чешуйками. Всё, лишь бы не наблюдать лица прохожих. Если поднять взгляд и пытаться всмотреться в людей, можно случайно с ними им пересечься. А это уже целый зрительный контакт. А даже зрительный контакт, в какой-то степени, относится к социальным взаимодействиям, и вот уже их Инь Юй на дух не переносит. Не может и всё, до тошноты в горле и желчи на языке. И нет, конечно же это не из-за того, что нормально в последний раз он ел утром, а из недавнего в желудок поступали только пары табака да случайно найденные в рюкзаке леденцы.   Ключи в кармане лязгают, громко и маняще, и Инь Юй не думает, хватает звенящее и совсем легкое из кармана и начинает вертеть им в ладони, средний палец просунув в большое колечко — не хватало ещё по пути в бар потерять доступ и к нему, и к уже почти полюбившейся, противным, мерзким комом в глотке стоящей квартире. Дыра в асфальте.  Испачканная неведомо чем и покоцанная тем же латунь блестит, скоро вращаясь в ловких руках, и в этом неясном круговороте двух ключей мелькают чёрно-фиолетовым отросшие ногти, которые, по-хорошему, стоило бы подпилить да перекрасить заново. Очередная яма. Бесит. Пальцы подрагивают от холода, в горле першит, потому что никотиновая зависимость — не шутки, а Инь Юй курит слишком давно и часто, чтобы избежать её получения.  Скорее, не совсем так. Он сам сделал шаг в эту пропасть, окунулся в табачный дым, омылся сажей и золой, привык к их едкому запаху и зудящей после него коже. Легкие сжимаются колючим спазмом, и Инь Юй заходится приступом сильного кашля, останавливаясь посреди дороги. Он добровольно подписал договор с этой зависимостью, никто не сподвигал его на это.  Неприятное, болючее, комом в гортани вставшее выходит с сухим воздухом из горла и груди, покидает уставшее тело и не возвращается, и Инь Юй ускоряет шаг, убирая промёрзшие ладошки в холодные карманы.  Когда из жизни уходит Солнце, его все оплакивают.  Когда Солнце умирает, на его место претендуют тучи, облака, смесь мельчайших капель воды и кристаллов льда, и они точно не спешат вслед за Ним гаснуть.  Они преследуют, гнетут своею возвышенностью и вседозволенностью, льют слёзы и очерчивают снегом крыши, скамейки, детские площадки, куртки людей и их лица, прекрасно зная, что жар главной Звезды в Млечном пути не придёт, не накажет за проступки, не растопит прохладную белизну и не согреет человеческие сердца, покрывшиеся слоем изо льда и им же угробленные.  Инь Юй заменил свет своего собственного Солнца, покинувшего мир непозволительно рано, облаками никотина, и почти перестал об этом жалеть: иногда сигареты греют, обжигают тлением пальцы, освещают сгорающим табаком непроглядную тьму, тут же рассыпаясь прахом в ладонях.  Его Солнце было ярким, улыбчивым и звонким. Инь Юй не думал, не знал, даже не догадывался, что люди могут быть такими, такими… Такими позитивными до последнего, такими искренними вообще во всем, думающими сначала о других, а только после — о себе.  Когда погаснет Солнце, у Земли останется Луна.  Как жаль, что Луна лишь отражает Его свет, не имея своего.  Тяжёлая металлическая дверь маячит теплотой спасения. Ключ исчезает в замочной скважине, и чем дольше он не поворачивается, тем сильнее у Инь Юя начинает дергаться глаз и гудеть голова. Его пальцы дрожат — то ли от злости, то ли от холода, то ли от всего вместе, но незамысловатый механизм всё никак не поддаётся. Возможно, из-за этой самой дрожи, ключ же не мог изменить свою форму за семнадцать часов, что его здесь не было. Или замок. Не мог же..?  — Ты вставил ключ не тот, — говорят ему чуть ли не на ухо, фамильярно — слишком, если спросить Инь Юя — приобнимая со спины. — Тебе нужен этот.  И показывают на нужный изящными пальцами, теплом касания почти ровной линией очертив талию, предплечье и бледные, замёрзшие ладони. Инь Юй терпит его не самое приличное приветствие, передавая контроль над собственными руками чужим: себе он уже не доверяет, а открыть дверь надо. Тем более, что первый посетитель уже за его спиной.  — Мог бы сказать, что придешь. — Больше из принципа бурчит Инь Юй, отведя взгляд от, определенно, места преступления. Его пальцы смотрятся невозможно хрупкими, ломкими, будто лишнее движение чужих костяшек их правда сломит, хотя это явно не так. — Я просто хотел увидеться. Нельзя? — Снова этот его тон. Инь Юй грузно вздыхает, не отвечая. Чужие пальцы несколько лишних секунд остаются на тыльной стороне его ладони, мягко поглаживая нежными подушечками. Инь Юй не понимал, что он делает, не понимает и вряд ли начнёт. Но не подметить контраст размера и температуры их рук невозможно. Это слишком заметно.  Как слишком заметно и то, что Инь Юй безбожно много о чужих руках думает.  Дверь открывается, и тепло бара уже не кажется таким манящим.  — Можно, — Инь Юй аккуратно снимает тренч, обмороженными, непослушными пальцами путаясь в пуговицах. — Просто я не думал, что ты снова так скоро… — Насколько я помню, — перебивает он, вплотную к Инь Юю подходя и с пуговицами расправиться помогая, — мы в прошлый раз всё обсудили и сошлись на том, что я могу распоряжаться своим временем так, как хочу.  Его руки тёплые. Инь Юй закрывает глаза, слабо дёргаясь каждый раз, когда этот нестерпимый жар мажет по ткани рубашки, чтобы не смотреть. Не смотреть. Нельзя. — И сегодня я хотел тебя, — его обходят, стягивая с плеч уже расстёгнутый плащ. Инь Юй задыхается в флёре дорогих духов. — Увидеть. Ты опять прячешь родинку? Зачем? Затем. Потому что может. Потому что хочет. Когда её нет, люди на него меньше обращают внимания.  — Я открываю смену только через полчаса. А ты пришел раньше. Намеренно. Почему? Инь Юй открывает глаза, слыша смех, смотрит на черноту длинных волос и обворожительную, невозможно хитрую улыбку, из груди выбивающую весь тот немногий воздух, что там есть, и закашливается, рукой хватаясь за чужое плечо, чтобы не упасть.  — Чтобы ты не задохнулся тут, — ложь. Инь Юй знает, что ложь, но от тепла рук на спине не уходит, принимает его, наконец выпрямляясь. — Сколько сегодня?  Не твоё дело. Не лезь. К тебе это никак не относится. Тебе это не важно.  —…четыре. — Почему? Инь Юю смотреть на тревогу в чёрных зрачках приятно. Приятно видеть, что за тебя волнуются, жаль, что это — напускное. — Не начинай. Я знаю свой организм, у меня нет проблем с этим. — Тогда брось. — Жар покидает спину, поддержка исчезает, и Инь Юя слегка качает в пространстве.  — Зачем ты пришел? — пытается перевести тему он, взглядом сверля перекатывающиеся под водолазкой мышцы.  — Бросай курить, Инь Юй. — бордовая куртка скрывает блёклый и местами выцветший тренч. Инь Юю хочется смеяться, хочется плакать, но он только отворачивается, уходя от разговора переворачивать стулья.  — Если захочу — брошу.  Ведь он знает себя. Понимает свои проблемы и зависимости. Курение — далеко не главная. Сигареты просто помогают жить и жизнью наслаждаться. Инь Юй не первый и не единственный человек, кто погряз в табачном дыме глубоко и вылезать из этого тумана не хочет.  Если захочет — бросит. Сейчас ему не хочется, желания нет, причин нет, смысла. Был бы смысл — бросил бы. Но смысла нет. Смысла и не было, да и вряд ли он появится, ведь яркое, нежное Солнце Инь Юя покоится под землёй, разложенное и полусгнившее.  — Так зачем ты пришел?  — Хотел увидеться, сказал же, — он в два шага подходит к только что поставленному на пол стулу, смотря, как переворачивают ещё один. Гнетуще-комфортная тишина бара разбавляется перезвоном цепочек и бижутерии, и Инь Юй слабо морщится. Ну конечно. Увидеться просто. Как же.  — Хуа Чэн, давай ближе к делу. — Устало хрипит он, ставя стул громче, чем до этого. Как бы утвердительно-убеждающей точкой. — Я сегодня не особо в настроении, так что отбрось всю эту спесь.  У Инь Юя издательство не приняло статью. Линвень верно говорила, что любые хоть немного негативные нужно публиковать или самостоятельно, или через посредников. От чужого имени. Она свои так публикует. Но нет, у Инь Юя — контракт. И он также не может. Из мыслей его вытягивают руками, разворачивают к себе насильно и подбородок пальцами приподнимают, чтоб глаза-в-глаза смотреть.  А глаза, между прочим, у Хуа Чэна красивые. Глубокие, тёмные, знающие. Он сам по себе такой же. Не зря же глаза — отражение души. А душа у него определённо старая, древняя, ибо у хитрых подонков вроде него души только такие. Инь Юю иногда кажется, что где-то на дне его глаз теплится огонь, пожар, горячий и пылающий, потому что об его взгляд обжечься легко, совсем-совсем легко, особенно, когда смотрит он так. Легче, наверное, только отдаться ему в добровольное рабство. Если Инь Юй, конечно, ещё не в нём.  — Ты вообще спал? — обеспокоенно, с тревогой в голосе требует ответ. Наглый, лживый мерзавец.  — Около пяти часов, думаю, — он тоже лжец. Только врёт Инь Юй в другом, и чаще всего — себе. — Пусти.  В глазах Хуа Чэна — пламя, и пламя это заживо Инь Юя сжигает. Но он слишком сильно скучает по теплу своего Солнца, поэтому готов терпеть ожоги и жуткие, наливающиеся сукровицей волдыри, которые чужой огонь оставляет на коже.  — Нет. Заставь.  И телом вдавливается в плоть Инь Юя, пальцы с подбородка не убирая, а смещая ниже — к шее, к слабо пульсирующей на ней вене и ходящему туда-сюда кадыку. Не давая даже попытаться заставить — целуя. Собственно, Инь Юй бы и без этого ничего не сделал.  Хуа Чэн ухмыляется, чувствуя дрожь иньюевого тела сквозь ткань, чужие губы прикусывает слегка, оттягивая, и поцелуй углубляет, пальцами ускорившийся пульс ощущая. Мята и табак. Это — всегда мята и табак, и Хуа Чэн постепенно к ним привыкает, хотя сам сигареты не то чтобы любит. У Инь Юя нет проблем с принятием себя.  Его волнами окутывает горячее удовольствие, где-то под рёбрами пожар разжигающее. Хуа Чэн целуется хорошо. Возможно, потому что до него Инь Юй в принципе мало с кем целовался и сравнивать ему не с чем, но даже при этом всём под его губами и касаниями он млеет, тает, расслабляется и обмякает, ладонью затылок чужой хватая и к себе ближе притягивая.  Инь Юй прекрасно знает, что Хуа Чэн ему нравится, знает это также хорошо, как и то, что самому Хуа Чэну он не особо-то и интересен. И его вовлеченность в их… связь — отношениями назвать такое даже у него язык не повернётся — всегда поражает, каждый раз как в первый.  Инь Юй — не особенный, в отличие от Хуа Чэна. Не удивительно, что его к нему влечёт, удивительно, что на эту вовлечённость он отвечает, требует большего и иногда даже интересуется сверх. Хуа Чэн — хороший человек и партнер. Особенно хорош он сейчас, когда коленом меж бёдер Инь Юя вклинивается, к стене только сильнее прижимая, и давит, давит, рваные вздохи прямо в поцелуй ответом получая.  И волосы у него мягкие. Приятные. Инь Юй слабо за них тянет, отстраняя Хуа Чэна от себя, тычется лбом в крепость его плеча, сгорбливаясь, и губу свою прикусывает, потому что сгорает.  — Мы с улицы, — на выдохе шепчет он, ладонь из чёрного шёлка волос нехотя доставая. — Надо хотя бы руки вымыть. И… И, по-хорошему, уйти из зала, да. В помещении для персонала, например, есть терпимое кресло. Да, не роскошь лав-отелей с мягкими перинами и дорогими тканями постельного белья, но точно лучше, чем твёрдые, хрупкие стулья да столы.  Хуа Чэн тихо посмеивается, с бледной шеи руку убирая. Инь Юй уже согласился на всё. Даже на то, что озвучено ещё не было.  — И у нас не больше двадцати минут.  Девятнадцати, думается ему, когда свет в туалете начинает мельтешить, а замок основной двери звонко щёлкает. Если падать в эту пропасть с Хуа Чэном, то хотя бы подготовившись. По крайней мере, избавившись от возможных посетителей.  Холодная вода и белая мыльная пена не отрезвляют совсем, только ярче распаляют пламя где-то внутри сжигаемым кислородом, из груди воздух выбивая. Или просто Инь Юй дышит слишком часто, скорым сердцебиением и прокуренными лёгкими преданный? Сейчас, собственно, это значения как такового не имеет, потому что во тьме чужих глаз пляшут похотливые демоны, зовущие за собой куда-то далеко, чтобы уединиться, насладиться им и наслаждение ему подарить.  Восемнадцати — мельтешит в мыслях ненужное время, пока он скользит взглядом по уж больно довольному лицу Хуа Чэна, садящегося в то самое кресло и на него залезть сверху предлагающего. Инь Юй, вторя обычно привычному для самого Хуа Чэну жесту, изгибает бровь, немо вопрошая.  — Ты сам сказал, что у нас времени мало, — отвечают ему, потому что слишком хорошо знают. — Давай садись, не мешкай, сейчас стесняться уже поздно.  А сейчас стесняться и вправду слишком поздно, поэтому Инь Юй больше не думает ни о чём вообще. Только ослабляет слишком сильно на шее повязанный платок, глубоко вздыхая и пытаясь текущую по венам лаву остудить. Инь Юй знает, что влекут его только парни. Он не стыдится своей ориентации. Особенно не стыдится сейчас, когда садится к Хуа Чэну на колени, по-блядски раздвигая ноги, чтобы целоваться было удобнее.  Ему не стыдно держаться за чёрные пряди, не стыдно иногда их оттягивать и не стыдно чужие губы кусать, мягкие и пухлые, от смущения покрасневшие. Инь Юй тонет в аромате его парфюма, и насколько же приятно задыхаться именно так — грудью к груди, один воздух на двоих разделяя.  Инь Юй не понимает, в какой момент его руки оказались под тьмой водолазки, тонкой тканью придавленные к жару нежной кожи. Но водить пальцами по плотным мышцам — горячо. Он знает, что потом ладони будут болеть, огнём в почти чистом виде обожжённые, но сейчас — сейчас, когда времени на раздумья толком нет, а касания отзываются невозможным наслаждением в груди, что-то в животе пробуждая, до этого дела нет.  Хуа Чэн — страсть в чистом виде.  Хуа Чэн, подтянутый, умный и божественно красивый, поддерживает на себе Инь Юя руками, сжимает пальцами бёдра, едва ли пытаясь сдерживаться, и зубами мажет по уж слишком бледной шее. По провокационно бледной шее. Хуа Чэн точно знает — не зря же дизайнер — его платку нужно что-то в тон, что-то такое же фиолетовое, чтобы сочеталось. Помады в цвет у него с собой, увы, нет, но пара лишних отметин, в принципе, тоже пойдет. Если сочетаться не будут, то перетянут внимание на себя, а это уже что-то.  Инь Юй в принципе внимание на себя перетягивает всем. Хуа Чэн свободной ладонью ведёт по белому хлопку, сжимает чужую грудь, от себя Инь Юя отталкивая, и к его опухшим губам большой палец приставляет, мешая их закусывать, — уж больно сладкие полувздохи-полустоны глушатся иньюевым стыдом. Теперь, собственно, не глушатся, наоборот: чем глубже в шею врезаются клыки, тем громче он выдыхает, стараясь не кричать. Чем нежнее Хуа Чэн после зализывает укус, уже не такую уж и бледную кожу в рот всасывая, тем сильнее Инь Юй впивается отросшими ногтями в его спину, царапая и попутно языком плавно обводя на зубах лежащий большой палец.  Жарко. В этой каморке невозможно жарко. А ещё невозможно жаркий Хуа Чэн, невозможно тесно в брюках, невозможной тяжестью наливается голова, потому что Инь Юй — лжец, спал он часа два от силы, а когда ел — не помнит. Зато отлично помнит, на ком он сидит, чем они сейчас занимаются и то, что метки не сойдут ещё несколько дней, потому что ставят их далеко не в первый раз. Разврат. Какой же разврат.  — Пехештавай, — больше молит, чем требует Инь Юй, глубже в рот вбирая фалангу хуачэновского пальца и ощущая, как горит огнём от укусов красная шея.  Хуа Чэн отстраняется, полным вожделения взглядом смотря на такого разморённого Инь Юя. Как же мало для этого нужно. Как же всегда мало для этого нужно.  У него в глазах — поволока, на щеках — румянец, а шея блестит от слюны и с каждой секундой всё сильнее меняется в цвете, темнея. А во рту — смоченный его же слюной палец, меж алых губ выглядящий настолько гармонично, насколько вообще может. Хуа Чэн усмехается и ведёт им там, где должна быть родинка, стирает тональник и расплывается в улыбке, крадя ещё один поцелуй, от которого у него окончательно закрепляется дискомфорт в штанах, а у Инь Юя закатываются глаза. Не столько от поцелуя, конечно, сколько от сминающей сквозь ткань брюк член ладони, но в общем счёте это неважно. Итог-то один: украденный из легких воздух, совсем скоро вздымающаяся грудь и полное отсутствие мыслей в голове. У Инь Юя, соответственно.  У Хуа Чэна мыслей сейчас наоборот много, и он из них двоих единственный, кто отдалённо, самым краем сознания, помнит, что времени — совсем чуть-чуть.  — Хочешь — отсосу? — спрашивает он чисто ради чужой реакции, уже расстегивая ширинку чёрных джинсов и чувствуя влагу предэякулята пальцами.  Инь Юй раскрывает полузакрытые глаза, давится остатками воздуха и нервно, немного неуверенно кивает, под чужими пальцами плавясь, как воск — Хуа Чэн намеренно задевает головку, обтянутую тканью боксеров. И снова. И снова. Не помогая ни слезть с колен, ни снять джинсы, ни даже приподняться.  — Скажи, что ты хочешь, — с нажимом в голосе и пальцах говорит Хуа Чэн, сдавливая, возможно, сильнее, чем Инь Юй сейчас может выдержать. Возможно. Но он же хороший мальчик, он обязательно выдержит и выскулит ответ.  А Инь Юю настолько плохо, что аж хорошо становится, потому что икры давно затекли, бёдра дрожат, а всё остальное — горит, сливается в единое пламя и сжигает заживо и тело, и душу. Но он собирается с силами, обхватывает своими тёплыми пальцами жар руки Хуа Чэна, отодвигает от паха и, смотря в тьму бездонных глаз, субтильно молит:  — Хуа Чэ-е-ен, — Инь Юя хватают за бёдра, на ягодицах пять рваных ожогов оставляя, и это, несомненно, мешает собирать и так расплавленные, лавой от сердца к мозгу и до члена растекающиеся мысли. — Пож-жалуйста, п-помоги мне… Ну а кто Хуа Чэн такой, чтобы отказывать в помощи нуждающимся Инь Юям? Он вырывает свою руку из слабой хватки, не глядя затыкает дрожащие губы влажным касанием своих, лижет языком нёбо и вбирает им терпкость табачного дыма, на нём осевшем. Снимает с себя распаленное ласками тело, на весу удерживая, звучно шипит в поцелуй, когда Инь Юй проезжается пальцами по твёрдости розовых сосков, опускает его на кресло вместо себя, на колени падая, и ладонью трепетно ведёт по внутренней стороне чужого обтянутого джинсой бедра, тут же видя, слыша и чувствуя реакцию. — С-сними их, — просит, молит, требует Инь Юй, одной рукой свою голову поддерживая, второй — пробираясь в спутанные пряди Хуа Чэна. Но его требование, просьбу, мольбу — игнорируют.  Инь Юй млеет, смотря на беснующий во взгляде Хуа Чэна огонь, ощущая жар его касаний абсолютно везде, но не получая прямого контакта.  Инь Юй давится измученным стоном, когда Хуа Чэн гладит, трогает всё, кроме того, что нужно.  Инь Юй тянет его за волосы, вынуждает поднять глаза, слабо привставая.  — Отсоси м-мне..  — Молодец, хороший мальчик. Так бы сразу, — тут же ему в запястье шепчет Хуа Чэн, целуя быстро-быстро пульсирующую венку на нём. И стягивает джинсы с трусами до колен. Разом, тоже больше не имея должной выдержки и терпения.  Носом проводит по бледности бёдер, языком мажет едва-едва, даже не кусаясь, игнорирует нетерпеливый взгляд, отливающий в полумраке чем-то фиолетовым, и хватает ладонью возбужденный член, большим пальцем размазывая влагу по головке, расплывается в улыбке. Инь Юй толком не дышит, до него всё происходящее доходит с легким опозданием, и осознает себя он уже в плену горячего рта, крепкой хватки у самого основания и абсолютно безбожного блеска тёмных глаз.  Хуа Чэн не насаживается, только лижет, губами проехавшись по выступившему предэякуляту и ими же всю красноту обхватив. Втягивает щёки, макушкой чувствуя пристальный и такой вечно неловкий взгляд, задевает кожу крайней плоти языком и сжимает налившуюся кровью мошонку ладонью, стимулируя.  Всё своё тепло Хуа Чэн передал Инь Юю, потому что его руки кажутся холодными, они жгут морозом и леденят, и Инь Юй под жестоким напором вообще всего стонет, выгибается, толкается в такую приятную узость, навстречу расслабляющему тело, мозг и мышцы удовольствию и сладкой истоме. Копна волос под пальцами и между не ощущается правильной, но ощущается нужной, необходимой. Поэтому, только поэтому он наматывает длину прядей на кулак и вынуждает брать глубже, больше, приятнее. Когда стон Хуа Чэна глушится его членом, а звук по стволу тянется вибрацией, Инь Юю хорошо.  Ему очень хорошо, и он прекрасно это осознает, откидывая голову к стене и в горячую глотку головкой упираясь.  Хуа Чэна слишком много. Он везде и всюду, и Инь Юй не может определиться, что именно по этому поводу испытывает. А испытывает он слишком многое разом, стонет, не в силах всё в себе сдерживать, и прячет наворачивающиеся на глазах слёзы ресницами. Потому что Инь Юй — не особенный. Он самый обычный и неинтересный, и почему ему сейчас отсасывает Хуа Чэн — не знает, но знает, что это невозможно приятно, невозможно жарко и холодно одновременно, и что вскоре его накроет оргазмом.  Ведь Хуа Чэн — страсть в чистом виде.  Настоящая лава, плавящая всё своими касаниями, истинный огонь, обжигающий языком, прекрасный любовник, умеющий доставлять удовольствие.  — Я с-сейчас… — Инь Юй давится вздохом, не начинает кашлять, но задыхается и пытается за волосы оттянуть от себя Хуа Чэна, но он лишь сильнее льнет, игнорируя слабую боль в затылке, и перестает двигаться — акцентирует внимание губ и языка на головке, пальцами скользя по смоченному его же слюной стволу.  Инь Юю сносит крышу, скручивает лёгкие, распускает слишком туго завязанный узел удовольствия где-то внутри. Он кончает, выдыхая имя Хуа Чэна тихим стоном, и изливается в его рот.  Под веками — звёзды, под ладонью — влажные волосы, а между ног — только что проглотивший иньюеву сперму Хуа Чэн. Почему-то Инь Юй уверен, что он ухмыляется и показывает чистый язык. Хуа Чэн не ухмыляется, а источает искреннюю радость, мило улыбаясь и — да — показывая чистый язык. Инь Юю только и остается смотреть на него нежно-нежно да притянуть для поцелуя ватными руками.  Всё ещё табак и мята. Инь Юй — всегда табак и мята, даже после солоновато-горькой спермы в горле.  Прошло, конечно же, больше двадцати минут. Конечно же Инь Юю влетит потом. Как же ему плевать на это сейчас.  Он прекрасно знает себя, свои привычки и желания. И единственное, чего ему хочется в данную минуту — остаться в этом моменте настолько долго, насколько можно.  Потому что объятия Хуа Чэна — горячие, потому что целуется он хорошо, и с ним Инь Юй не задыхается, потому что делит один с ним кислород на два вдоха и выдоха.  — Тебя надо в порядок привести, — отрывается от горьких губ Хуа Чэн, обрывая тонкую нить слюны. — Мы тут немного задержались.  Насрать. Он притягивает его обратно, бедром чувствуя стояк. Хуа Чэн глушит стон в новом поцелуе, потому что Инь Юй задел ногой его пах.  — Инь Юй, я понимаю, что ты бы хотел ощутить меня не только на себе, но и внутри, — он делает паузу, — но давай это уже после твоей смены. Вставай.  Ему не хочется. Хуа Чэн — лжец, он опять уйдет в девять, потому что к кому-то там нужно. К модели его. Наряд переделывать. Раз такой занятой — лучше бы вообще не приезжал.  — Посмотри на меня, — Инь Юй чувствует на лице ладонь. Пальцами Хуа Чэн гладит его щёку. — Я буду сидеть в углу и потягивать коньяк. А потом мы вместе поедем ко мне. Договорились?  Инь Юй льнет к касаниям, неуверенно кивает и нехотя встает. Хорошо. Допустим на этот раз он ему поверит. Какой «этот раз» по счёту — не помнит из них двоих никто.  Но в квартире Хуа Чэна есть запасная зубная щётка и пачка сигарет, когда-то забытая на подоконнике в спальне. А в тренче Инь Юя — зажигалка-кольцо, которую ему подарил Хуа Чэн, потому что хотел сделать приятно.  Одежда липнет к вспотевшей коже, платок не скрывает слишком высоко поставленный засос, а дверь уже открыта.  Но ничего. Инь Юй притягивает собой внимание только Хуа Чэна, остальным посетителям до него дела нет.  Возможно, потому что их за лишние мысли и слишком долгие взгляды начинает высматривать постоянник в углу. Возможно. Хуа Чэн не уверен наверняка. Но уверен, что никто другой не отсасывал Инь Юю в подсобке. Однозначно.