Я заслужил это

Темнота за окном сгущалась, зеркально отражая ту бурю, что творилась в душе Леви. Воздух в дешевом гостиничном номере был тяжелым и спертым, пропитанным запахом пота, разгоряченных тел и мускуса. Вместо привычной стерильности, к которой он так стремился, его окружал липкий, животный хаос, в эпицентре которого он сейчас и находился. Разум, наконец, вынырнул из липкого, мутного марева афродизиака, оставив после себя не облегчение, а чудовищно ясную картину реальности. Каждая клетка его тела кричала о случившемся. Леви попытался сделать судорожный вдох, но горло саднило, словно по нему прошлись наждачной бумагой, издав лишь сиплый, сдавленный хрип — жалкое подобие его всегда резкого и властного голоса. Губы, искусанные в кровь, опухли и пульсировали болью, напоминая о постыдных мольбах и стонах, что слетали с них, когда разум ему не принадлежал. Тело, тренированное для убийства титанов, теперь ломило от усталости и чего-то доселе неведомого, растянутого и саднящего внутри. Он чувствовал себя запачканным до самой глубины души. Снаружи и, что самое ужасное, изнутри. Его кожа — некогда безупречная, предмет его тайной гордости, — теперь представляла собой омерзительное полотно. В отражении тусклого зеркала на стене он заметил на своей шее и плечах багрово-фиолетовые метки — засосы, словно кто-то пил из него жизнь. На бедрах расцветали синяки, точь-в-точь повторяющие форму чьих-то сильных пальцев, державших его без возможности вырваться. И самым постыдным было ощущение внутри, липкое и переполненное, словно его использовали как грязную тряпку. «Что я наделал?» — эта мысль обожгла, словно удар хлыста, пронзая остатки дурмана. В ней был не страх, а глухое, всепоглощающее отвращение. Отвращение к собственной слабости, к животному началу, что взяло верх. «Мужчина. Я, капитан разведкорпуса, переспал с мужчиной. Как последняя уличная девка». Картины прошедшей ночи вспышками проносились в голове, и каждое воспоминание вызывало новый прилив тошноты и жгучего стыда. Он, кто всегда требовал порядка и чистоты, кто вызывал трепет одним своим взглядом, сейчас валялся в мятой, влажной постели, «украшенный» следами чужой страсти, словно трофей. Он выглядел так, словно его только что лишили невинности. Убого. Жалко. Недостойно звания сильнейшего воина человечества. «Нужно убираться отсюда, — единственная здравая мысль, пробившаяся сквозь завесу паники и омерзения. — Пока он...». Леви дернулся, пытаясь подняться, игнорируя протестующий стон всего тела. Но в ту же секунду стальные руки, словно капканы, сомкнулись вокруг него, прижимая к твердой, разгоряченной мужской груди. Запах пота и мускуса ударил в нос с новой силой, смешиваясь с запахом их общего греха. Он замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как чужая сила и жар буквально вдавливают его в кровать. — Куда это ты собрался? — раздался над ухом низкий, чуть насмешливый голос. Голос его мучителя. Сульфуса. — Мы сейчас в самом разгаре. Ты же сам просил не останавливаться. Леви застыл, чувствуя, как его тело предает его, расслабляясь в этих неумолимых объятиях. «Он слышал каждое мое слово... Каждое постыдное, жалкое «еще». Проклятье. Как я мог пасть так низко?» Прежде чем он успел сформулировать хоть какой-то ответ — резкую отповедь или угрозу, достойную солдата, а не обесчещенной шлюхи, — Сульфус одним резким движением перевернул его на живот. Мир перед глазами перевернулся. А затем последовал мощный, грубый толчок, от которого Леви, не сдержавшись, издал новый сиплый, сдавленный стон. «Не может быть... Он снова...». Тело, несмотря на боль и истощение, предательски откликнулось на знакомое, грубое вторжение. Разум кричал об унижении, о том, что он превратился в безвольную куклу. Но воля, та самая, что вела его в бой с титанами, сейчас была сломлена. Оставалось только одно: пережить это. Сцепив до скрипа зубы и чувствуя во рту солоноватый привкус крови из прокушенной губы, Леви уткнулся лицом в подушку, надеясь, что та хотя бы заглушит его новые стоны. Он понимал, что эта ночь — его личное поражение, его тайный позор, о котором никто и никогда не узнает. И где-то в глубине души, под слоями боли, стыда и унижения, в этом безумном, животном ритме он чувствовал, что ему это нравится. И это пугало его больше всего. В голове билась только одна мысль, полная усталой, опустошенной злобы: **«Паршивец... Я запомню это. Я всё запомню. И ты мне за это ответишь».** Первый луч рассвета пробился сквозь щель в дешевых шторах, окрашивая номер в бледно-серые тона. Воздух был спертым, тяжелым от запаха их тел и того, что произошло между ними за эти бесконечные часы. Леви лежал неподвижно, распластанный на мятой, влажной простыне. Каждая мышца ныла, каждое прикосновение ткани к коже отзывалось болью — особенно там, где синяки от чужих пальцев расцвели особенно ярко. Между ног все саднило, растянутое и переполненное до такой степени, что он чувствовал, как чужая сперма медленно вытекает из него, пачкая и без того уничтоженные простыни. Он не мог пошевелиться. Не хотел. Впервые в жизни его тело отказалось подчиняться — не из-за травмы в бою, а из-за того, что его просто... вытрахали до полного истощения. До состояния тряпичной куклы. *«Я пуст. Абсолютно пуст. Во всех смыслах»* Он услышал, как матрас прогнулся рядом — Сульфус, наконец насытившийся, лег рядом. А затем — прикосновение. Сильные руки, те самые, что держали его всю ночь, словно тисками, теперь обхватили его осторожно, почти... нежно. Леви напрягся, ожидая продолжения издевательств, но вместо этого его прижали к горячей, твердой груди. Губы Сульфуса коснулись его лба — легко, почти благоговейно. — Поспи, — прозвучал низкий, теперь уже без насмешки, уставший голос. — Ты устал, бедненький. *«БЕДНЕНЬКИЙ?! ОН НАЗВАЛ МЕНЯ... БЕДНЕНЬКИМ?!»* Внутри Леви что-то оборвалось. Это было хуже всего. Хуже грубых толчков, хуже приказов стонать, хуже унизительных признаний. Эта внезапная, тошнотворная нежность — как будто он был капризным ребенком или изнеженной любовницей — ударила по остаткам его гордости сильнее любого кулака. Широкая ладонь начала гладить его по спине — медленно, успокаивающе. Пальцы скользили по позвоночнику, по выступающим лопаткам, по бокам, где под кожей все еще перекатывались мышцы, тренированные годами убийств. — Тише, тише... Все хорошо. Ты так хорошо справился... Такой красивый... Такой сладкий... *«Я УБЬЮ ЕГО. НЕТ. СНАЧАЛА Я ОТРЕЖУ ЕМУ ЯЗЫК. ПОТОМ РУКИ. ПОТОМ...»* Но его тело — предательское, измученное, сломанное тело — не слушалось. Мышцы, напряженные до предела всю ночь, начали непроизвольно расслабляться под этими поглаживаниями. Тепло чужого тела окутывало, словно кокон, и веки, красные и опухшие от слез, начали тяжелеть. Сульфус продолжал гладить его, словно диковинного зверька, и что-то тихо напевать — мелодию, которую Леви не знал. Его пальцы перебирали влажные черные волосы, распутывая колтуны, осторожно обходя болезненные места, где он тянул их всю ночь. — Вот так... Отдыхай... Ты заслужил отдых, маленький капитан... *«МАЛЕНЬКИЙ КАПИТАН?! Я РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КУСКИ! Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СОЖРАТЬ СОБСТВЕННЫЕ ВНУТРЕННОСТИ! Я...»* Мысль оборвалась, не закончившись. Сознание, истощенное до предела, начало проваливаться в темноту. Сопротивляться не было сил. Даже ненависть — его верный спутник, его топливо — сейчас казалась далекой и приглушенной. Осталось только тепло. Чужое, незваное, унизительное тепло, в котором он тонул. Сквозь пелену дремоты он услышал последние слова, произнесенные почти шепотом, с какой-то странной, непонятной интонацией: — Ты невероятный, Леви Аккерман... Я запомню эту ночь навсегда. *«Я тоже запомню. И когда я восстановлю силы... Когда мои руки перестанут дрожать, а голос вернется... Я найду тебя. Где бы ты ни был. И тогда... тогда мы посмотрим, кто из нас "бедненький"»* Это была его последняя ясная мысль. А потом — темнота. Глубокая, спасительная темнота без снов, где не было ни стыда, ни боли, ни этого невыносимого, предательского тепла чужих рук. *Снаружи, за стенами отеля, просыпался город. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что в одном из номеров дешевой гостиницы спит — впервые за долгие годы по-настоящему глубоким сном — сильнейший воин человечества. Сломленный. Униженный. И почему-то все еще живой. Пока живой.* Веки дрогнули. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно выплывая из густого, вязкого тумана. Первое, что почувствовал Леви — чистоту. Запах свежего белья, отсутствие липкой влаги на коже, легкость в теле, которой не должно было быть после такой ночи. Он резко распахнул глаза — инстинкт солдата, привыкшего просыпаться в полной боевой готовности. Но вместо опасности его встретила тишина. Чистая, аккуратно заправленная комната. Ни следа вчерашнего хаоса. Ни разбросанной одежды, ни перевернутой мебели, ни пятен на полу. *«Что за...»* Он приподнялся на локтях, и одеяло соскользнуло с плеч. Его тело было чистым. Кожа пахла мылом — не тем дешевым, гостиничным, а чем-то более дорогим, с легким травяным ароматом. Он осторожно пошевелился, ожидая привычной боли, но вместо этого почувствовал лишь легкое, терпимое неудобство. Там, где вчера саднило и горело, теперь ощущался прохладный, успокаивающий эффект какой-то мази. *«Он... вымыл меня? Пока я спал? И обработал... ТАМ?!»* Щеки Леви вспыхнули. Не от смущения — от ярости. От унизительной, беспомощной ярости, что кто-то посмел прикасаться к нему, беспомощному и спящему, с такой... заботой? Он огляделся. На тумбочке стоял поднос: легкий бульон, свежий хлеб, немного риса с овощами, кувшин с водой и стакан. Еда выглядела просто, но сытно — именно то, что нужно истощенному телу. На стуле, аккуратно сложенная, лежала его одежда — чистая, выглаженная. Даже его портупея и ремни были заботливо протерты и разложены в правильном порядке. *«Он все продумал. Каждую деталь. Словно... словно я его драгоценная...»* Он не закончил мысль, потому что взгляд упал на сложенный листок бумаги, придавленный стаканом. Леви потянулся за ним, игнорируя протестующий стон мышц. Развернул. Почерк был ровным, аккуратным, но в некоторых местах линии дрожали, словно писавший нервничал. --- *«Леви.* *Я знаю, что ты ненавидишь меня. Знаю, что, когда ты проснешься, первым твоим желанием будет найти меня и убить. И, честно говоря, я бы тебе это позволил. Ты имеешь на это полное право.* *Но я не хочу, чтобы ты злился сильнее, чем уже злишься. Поэтому я ухожу. Так будет лучше для нас обоих.* *Я помыл тебя и обработал твои раны — не подумай ничего такого, я просто не мог оставить тебя в таком состоянии. Ты заслуживаешь чистоты. Всегда. Я это понял.* *На столе еда. Поешь, пожалуйста. Тебе нужны силы. Одежда чистая, я нашел прачечную неподалеку.* *Я знаю, что ты не захочешь меня видеть. Наверное, никогда. Но если вдруг... если вдруг когда-нибудь ты решишь, что я заслуживаю хотя бы удара в челюсть за все, что сделал... ты знаешь, где меня искать. Я приму всё. И удар. И нож. И что угодно.* *Прости. Хотя это слово, наверное, ничего не значит после такой ночи.* *Сульфус»* --- Леви перечитал записку дважды. Потом еще раз. И тут его разум сыграл с ним злую шутку. Он *увидел* это. Словно наяву. Высокий, накачанный, невероятно красивый парень — тот самый, что всю ночь вколачивал его в матрас с животной силой — стоит перед ним, опустив голову. Его щеки залиты густым румянцем, кончики ушей горят, а голос — тот самый низкий, повелительный голос — звучит тихо, неуверенно, почти... мило. *«Я просто не хотел, чтобы ты злился... Леви...»* — шепчет этот воображаемый Сульфус, теребя край своей рубашки, не смея поднять глаз. Леви тряхнул головой, отгоняя наваждение. *«Что за бред?! Он — чудовище. Он трахал меня всю ночь, заставлял умолять, унижал, а теперь... ТЕПЕРЬ ОН СТРОИТ ИЗ СЕБЯ СМУЩЕННОГО МАЛЬЧИКА?!»* Он скомкал записку в кулаке. Хотел разорвать. Выбросить. Сжечь к чертовой матери вместе с этим отелем и всеми воспоминаниями. Но не разорвал. Вместо этого он снова разгладил смятый листок, сложил его — аккуратно, как складывают важные документы — и убрал в карман чистой рубашки, лежащей на стуле. *«Я сохраню это. Как напоминание. Как доказательство. И когда-нибудь... когда я найду тебя, Сульфус... я зачитаю тебе эту записку вслух. Прежде чем ты заплатишь за каждую секунду этой ночи»* Он сел на край кровати, налил воды из кувшина и сделал несколько глотков. Холодная жидкость приятно освежила саднящее горло. Затем, повинуясь скорее голосу разума, чем желанию, он взял ложку и начал есть бульон. Медленно. Размеренно. Еда была вкусной. Теплой. Сытной. *«Он даже это продумал. Бульон — чтобы не нагружать желудок после истощения. Рис — для энергии. Ничего тяжелого. Ничего, что могло бы навредить»* Леви поймал себя на мысли, что анализирует заботу своего мучителя, как военную тактику. И от этого становилось еще противнее. Потому что забота была... грамотной. Продуманной. Почти идеальной. *«Кто ты такой, Сульфус? Откуда ты знаешь, как обращаться с телом после... такого? Почему ты смущенно пишешь записки после того, как всю ночь называл меня "своим" и заставлял выкрикивать твое имя?»* Он доел в тишине. Затем встал — ноги держали, хотя и с легкой дрожью — и начал одеваться. Каждое движение отзывалось в теле эхом прошедшей ночи. Мазь, нанесенная заботливыми руками, делала свое дело — боль притуплялась, уступая место лишь ноющей памяти о вторжении. Когда он застегнул последний ремень портупеи, в зеркале напротив отразился капитан Леви Аккерман. Собранный. Опасный. С холодным, ничего не выражающим взглядом серых глаз. Ни следа той сломленной, стонущей, умоляющей твари, которой он был этой ночью. Почти ни следа. Затянутые синяки на шее он прикрыл воротником. За искусанные, все еще припухшие губы — спасибо мази, скоро заживут. А то, что внутри... это никто не увидит. Он вышел из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь. Спустился по лестнице. Прошел через холл, не глядя на администратора. И только когда вечерний воздух коснулся его лица, он позволил себе одну-единственную мысль, которую не стал подавлять: *«Я найду тебя, Сульфус. Чего бы мне это ни стоило»* В его кармане, сложенная вчетверо, лежала записка. Написанная дрожащей рукой. С розовым от смущения лицом. С милым тоном. Он представил это снова. И на этот раз — на долю секунды, которую он ни за что не признает, — в его груди что-то дрогнуло. Не только ненависть. Три недели спустя. Разведкорпус, штаб. Леви стоял у окна в своем кабинете, глядя на тренировочный плац внизу. Молодые рекруты отрабатывали маневры на УПМ, их неуклюжие движения заставляли его кривиться. Раньше он бы уже спустился, наорал, заставил повторять до кровавых мозолей. Но сейчас его мысли были далеко. Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Каждую ночь он просыпался в холодном поту — и не от кошмаров с титанами. От других снов. Горячих. Липких. В которых сильные руки сжимали его бедра, а низкий голос шептал: *«Скажи, что ты мой, Леви»*. Он просыпался с бешено колотящимся сердцем и ненавидел себя за то, что его тело — предательское, похотливое тело — реагировало на эти воспоминания. Записка лежала в потайном кармане его кителя. Он перечитывал её каждый вечер. Каждый. Чертов. Вечер. *«Я должен найти его. Должен посмотреть ему в глаза. Должен... что?»* Он сам не знал ответа. Убить? Изнасиловать в ответ, чтобы почувствовать себя отмщенным? Просто понять, почему этот человек — чудовище и заботливый дурак в одном лице — сделал с ним то, что сделал? Ответ пришел неожиданно. В виде донесения от Ханджи. — Леви! — она ворвалась в кабинет без стука, как всегда, сияя безумным энтузиазмом. — У нас новый рекрут! Ты не поверишь — высоченный, накачанный, красивый как греческий бог! И сильный — отжался сто раз на одной руке, пока заполнял анкету! Я уже хочу его препарировать! Сердце Леви пропустило удар. — Имя, — его голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — Сульфус. Странное имя, да? Говорит, из дальнего района за стеной Роза. О, он как раз во дворе, смотри! Леви подошел к окну. И замер. Внизу, на плацу, стоял он. Высокий. Накачанный. Стройный. С идеальной осанкой и плавными, хищными движениями, которые Леви слишком хорошо помнил. Солнце играло в его светлых волосах, а на лице — Леви прищурился — на лице была та самая мягкая, немного смущенная улыбка, которую он представлял, читая записку. *«Нашел. Сам пришел. Прямо в мой кабинет. В мою армию. В МОИ ВЛАДЕНИЯ»* Внутри Леви что-то щелкнуло. Холодное. Опасное. И в то же время — предательски-горячее, поднимающееся от низа живота к груди. — Ханджи, — произнес он, не отрывая взгляда от фигуры внизу, — этого рекрута я беру под личную опеку. Полную. Круглосуточную. — Э-э-э... Леви, ты уверен? Ты обычно не... — Я сказал, — в его голосе зазвенела сталь, — ЛИЧНУЮ. ОПЕКУ. Подготовь для него отдельную комнату. Рядом с моей. Ханджи моргнула, почувствовав опасные флюиды, и поспешно ретировалась. Леви остался у окна. Внизу Сульфус, словно почувствовав взгляд, поднял голову. Их глаза встретились через стекло — серые, холодные, как лезвие клинка, и голубые, теплые, с той самой проклятой нежностью. Сульфус улыбнулся. Не нагло. Не самодовольно. А так, как улыбаются, увидев того, по кому скучали. И слегка, едва заметно, покраснел. Леви отвернулся от окна. Сжал кулаки так, что побелели костяшки. *«Ты пришел сам. Ты в моем мире. В моей армии. Под моим командованием»* Он медленно выдохнул. Затем — впервые за три недели — на его губах появилась улыбка. Холодная. Опасная. Многообещающая. *«О, Сульфус... Ты даже не представляешь, ЧТО я с тобой сделаю. И это будет не убийство. Это будет нечто гораздо, гораздо хуже»* Он развернулся и направился к двери. В его походке появилась та особая, хищная грация, с которой он обычно шел на убийство титанов. Только теперь его добыча была другой. *«Для начала... я заставлю тебя страдать. Дисциплина. Тренировки до изнеможения. Ночные дежурства. Бесконечная чистка конюшен — ты будешь драить их зубной щеткой, пока не запомнишь каждую трещину в камнях. Я буду холоден. Безразличен. Я буду смотреть сквозь тебя, как на пустое место»* Он спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом его плана. *«А потом... когда ты будешь на грани отчаяния, когда решишь, что я тебя ненавижу и никогда не прощу... я приду к тебе ночью. В твою комнату. Рядом с моей. И тогда...»* Он толкнул дверь на плац. Солнечный свет ударил в глаза. В нескольких метрах от него стоял Сульфус — живой, настоящий, с этим его дурацким смущенным румянцем и теплыми глазами. — Капитан Леви, — произнес он, и его голос дрогнул. — Я... я знаю, что вы меня ненавидите. Я заслужил. Но я хотел... я должен был... — Молчать, — оборвал его Леви. Холодно. Резко. Как ножом. — Рекрут Сульфус. С сегодняшнего дня вы под моим личным командованием. Вы будете выполнять каждый мой приказ. Беспрекословно. В любое время дня и ночи. Ясно? Сульфус вздрогнул. Опустил голову. Его щеки — Леви с мрачным удовлетворением отметил — стали еще розовее. — Да, капитан. Ясно. — Хорошо. Тогда начнем. Прямо сейчас. Тренировочный плац. УПМ. Сто кругов. В полном обмундировании. — Но... рекрутам обычно дают пять... — Я сказал — СТО. Выполнять. Сульфус бросил на него быстрый взгляд — не обиженный, не злой, а... понимающий? Словно он ожидал этого. Словно он принимал это. И в глубине этих голубых глаз Леви увидел то, от чего его сердце снова пропустило удар. *«Я приму всё. И удар. И нож. И что угодно»* Сульфус развернулся и побежал к снаряжению. А Леви остался стоять, глядя ему вслед. В его кармане, у самого сердца, лежала сложенная записка. А в душе — клокочущая, темная, опасная смесь из ненависти, желания и чего-то еще, чему он отказывался давать имя. *«Ты даже не представляешь, Сульфус, как долго я ждал. И как долго ты будешь расплачиваться. За каждую секунду той ночи. За каждый стон. За каждую слезу. За эту чертову записку, которую я не могу выбросить»* Он смотрел, как высокая фигура начинает первый круг по плацу, и на его губах снова появилась та самая улыбка. *«И самое страшное... ты будешь благодарен мне за каждое наказание. Потому что ты этого хочешь. Потому что ты пришел сюда ЗА ЭТИМ. И ты получишь. Всё. До последней капли»* Вечернее солнце окрасило плац в золотистые тона. Где-то вдалеке кричали чайки. А в центре тренировочной площадки капитан Леви Аккерман наблюдал за своей добычей, плетя паутину мести, которая — он знал это где-то глубоко внутри — опутает их обоих гораздо сильнее, чем он планировал. *«Игра началась, Сульфус. И на этот раз... правила устанавливаю я»* Всю неделю перед вылазкой Леви гонял Сульфуса до полного изнеможения. Тройные нормативы. Ночные тренировки. Чистка снаряжения до блеска, который он потом придирчиво стирал пальцем и заставлял переделывать. Каждый вечер Сульфус падал на кровать, не в силах даже снять сапоги. Мышцы горели огнем, руки дрожали от перенапряжения, перед глазами плыли круги. Но он не жаловался. Ни разу. Только смотрел на Леви своими голубыми глазами — уставшими, но понимающими. И этот взгляд бесил капитана больше всего. *«Почему ты не злишься? Почему не кричишь? Почему принимаешь всё, словно... словно заслужил это?»* За день до вылазки Сульфус пришел в его кабинет. Выглядел он ужасно — осунувшийся, с темными кругами под глазами, едва держась на ногах. — Капитан Леви, — его голос звучал хрипло, почти умоляюще, — я... я не уверен, что готов к завтрашней миссии. Я едва стою. Если я выйду за стены в таком состоянии, я стану обузой. Я могу погибнуть сам и подвергнуть опасности других. Пожалуйста... оставьте меня в гарнизоне. На этот раз. Леви медленно поднял взгляд от бумаг. Его серые глаза были холодны, как лед. — Ты просишь поблажки, рекрут Сульфус? — Я прошу здравого смысла, капитан. Я не трус, но я реалист. Я не хочу, чтобы из-за моей усталости кто-то... — Ты пойдешь, — отрезал Леви. — Это приказ. — Но... — Ты. Пойдешь. И если ты посмеешь умереть там, — его голос упал до опасного шепота, — я найду способ вернуть тебя с того света и убью снова. Собственноручно. Ясно? Сульфус замолчал. Опустил голову. Его плечи поникли. — Ясно, капитан. Он развернулся и вышел, оставив Леви одного в тишине кабинета. И где-то глубоко внутри, под слоями холода и мести, что-то дрогнуло. Что-то, похожее на... сожаление? *«Нет. Он заслужил. Он заплатит за всё. Он будет стоять на ногах, пока я не скажу обратного»* --- **День вылазки. За стеной Роза.** Небо было серым, тяжелым, словно предвещало беду. Отряд рассредоточился по местности, двигаясь к точке назначения. Леви летел впереди, его движения были идеальны, как всегда. Но краем глаза он следил за Сульфусом. Рекрут держался. Еле-еле. Его тросы цеплялись за деревья с опозданием, траектория была неровной, а лицо — бледным, как у мертвеца. Несколько раз его заносило, и он чудом выравнивал полет. *«Держись. Просто держись, черт тебя побери. Я не позволю тебе умереть здесь. Не так. Не сейчас»* А потом из леса вышли они. Титаны. Трое. Десятиметровые, с пустыми, голодными глазами. Один сразу бросился на левый фланг, где были молодые рекруты. Леви рванул к нему, вращая клинками. Бой был быстрым. Смертельным. Кровь титана испарялась в воздухе, пока Леви приземлялся на ветку, оценивая обстановку. Двое убиты. Третий... Он обернулся. И его сердце остановилось. Сульфус висел на тросах, запутавшись в ветвях. Его голова безвольно свесилась на грудь. Он потерял сознание. Прямо в воздухе. Прямо перед мордой последнего, пятиметрового титана. — СУЛЬФУС! — крик вырвался из горла Леви раньше, чем он успел подумать. Огромная, грязная рука сомкнулась вокруг тела рекрута. Тонкие тросы УПМ лопнули, как нитки. Титан поднял безвольное тело к своей морде — к широкой, ухмыляющейся пасти, полной зубов размером с человеческую ладонь. Леви уже летел. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Его клинки рассекали воздух, но расстояние было слишком большим. Он видел, как пасть открывается шире. Как слюна капает с желтых зубов. Как безжизненное тело Сульфуса поднимается всё ближе к этому кошмару. *«НЕТ! НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ОН! Я НЕ ПОЗВОЛЮ! Я ЕЩЕ НЕ... Я ЕЩЕ НЕ СКАЗАЛ ЕМУ...»* Что именно он не сказал — Леви не знал. Знал только, что если эта пасть сомкнется, что-то внутри него умрет навсегда. Что-то, что он только начал осознавать за эти недели пыток и наказаний. Он не успевал. Математика была безжалостна — расстояние, скорость, время. Он не успевал. — СУЛЬФУС, ОЧНИСЬ! — заорал он, срывая голос. — БОРИСЬ! ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ, ОТКРОЙ ГЛАЗА! И в этот момент, за долю секунды до того, как зубы сомкнулись, Сульфус открыл глаза. Мир замер. Время остановилось. Леви видел всё, словно в кошмарном, замедленном сне. Как голубые глаза Сульфуса открываются — не в панике, не в ужасе, а с какой-то странной, умиротворенной ясностью. Как его губы, те самые губы, что три недели назад покрывали поцелуями его шею, растягиваются в мягкой, почти нежной улыбке. Улыбке, адресованной только ему. А потом — слова. Тихие, едва слышные за хрустом костей, но Леви услышал их. Каждое. Словно их прошептали прямо в его душу. *«Я заслужил это... Наверное, теперь ты доволен... Теперь ты счастлив... Леви...»* И затем — хруст. Чудовищный, влажный, окончательный хруст. Кровь брызнула во все стороны — алая, горячая, настоящая. Тело Сульфуса, такое сильное, такое красивое, такое живое всего секунду назад, обмякло в лапе титана. Голова исчезла в пасти. Осталось только тело — безвольное, пустое, из обрубка шеи фонтаном била кровь, заливая землю, траву, всё вокруг. Леви закричал. Это был не крик солдата. Не крик командира. Это был животный, раздирающий горло вопль, полный такой боли, какой он не испытывал никогда. Даже когда погибли Фарлан и Изабель. Даже когда он терял целые отряды. Ничто не сравнилось с ЭТИМ. Он долетел до титана за секунду. Его клинки вошли в загривок с такой силой, что рукояти треснули в ладонях. Титан рухнул, испаряясь, а Леви уже падал вниз, к земле, к телу, которое еще мгновение назад было живым. Он поймал его в воздухе. Прижал к себе. Они рухнули на траву вместе — капитан и его мертвый рекрут, его жертва, его... *«Его кто? Кто он мне был?»* Кровь Сульфуса пропитала его форму, его руки, его лицо. Она была теплой. Еще теплой. Леви сидел на коленях в траве, прижимая к груди обезглавленное тело, и не мог дышать. Не мог думать. Не мог ничего. *«Я заслужил это»* Слова звучали в голове, снова и снова, как проклятие. Как приговор. *«Я заслужил это»* Он мучил его. Три недели. Каждый день. До полного изнеможения. До темных кругов под глазами. До дрожащих рук и подкашивающихся ног. *«Наверное, теперь ты доволен»* Он просил остаться. Умолял. Говорил, что не готов, что станет обузой, что погибнет. А Леви — холодный, мстительный, жестокий Леви — приказал идти. Потому что хотел наказать. Хотел видеть, как тот страдает. Хотел... *«Теперь ты счастлив»* — НЕТ! — его крик разнесся над полем, вспугивая птиц. — НЕТ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ, НЕТ! Я НЕ ЭТОГО ХОТЕЛ! НЕ ТАК! НЕ ТАК, СЛЫШИШЬ?! Он тряс мертвое тело, словно мог вернуть его к жизни силой своей ярости и отчаяния. — ТЫ НЕ ИМЕЛ ПРАВА! НЕ ИМЕЛ ПРАВА УМИРАТЬ С ТАКИМИ СЛОВАМИ! ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ЗЛИТЬСЯ! НЕНАВИДЕТЬ! БОРОТЬСЯ! А НЕ... НЕ... Слезы — горячие, чужие, невозможные — покатились по его щекам. Капитан Леви Аккерман, сильнейший воин человечества, плакал над телом человека, которого три недели называл своей добычей. Своей местью. Своим наказанием. *«Кем ты был для меня на самом деле?»* Он вспомнил первую ночь. Вспомнил, как Сульфус мыл его, спящего. Как обрабатывал раны. Как оставил еду и чистую одежду. Как написал ту дурацкую, смущенную записку с неровным почерком. *«Я просто не мог оставить тебя в таком состоянии. Ты заслуживаешь чистоты. Всегда»* Он вспомнил, как Сульфус краснел, глядя на него. Как выполнял все приказы без единой жалобы. Как смотрел — всегда с этим пониманием, с этой тихой готовностью принять всё, что Леви ему даст. *«Я приму всё. И удар. И нож. И что угодно»* — Ты принял даже это, — прошептал Леви, глядя на тело в своих руках. — Ты принял даже смерть. С улыбкой. Ради меня. Думая, что я буду счастлив. Вокруг уже собирались солдаты. Кто-то кричал. Кто-то пытался оттащить его от тела. Но Леви ничего не слышал. Он только крепче прижимал к себе Сульфуса, словно мог вдохнуть в него жизнь через свою боль. *«Я не был счастлив. Я ни секунды не был счастлив, мучая тебя. Я просто... я просто не знал, как иначе. Как сказать тебе, что та ночь... что ты... что я...»* Он не закончил мысль. Потому что правда была слишком страшной. Слишком невозможной для такого, как он. В кармане его кителя, пропитанном кровью, лежала записка. Та самая. Которую он перечитывал каждый вечер. Которую не мог выбросить. Которую носил у сердца. *«Прости. Хотя это слово, наверное, ничего не значит после такой ночи»* — Значит, — прошептал Леви в пустоту, в окровавленную траву, в безмолвное небо. — Это слово значит всё. А я... я так и не сказал его тебе. Ни разу. За три недели. Я так и не сказал... Он замолчал. Потому что говорить было некому. Только ветер, только кровь, только тело в его руках — то, что осталось от человека, который улыбнулся ему перед смертью. Который подумал, что Леви будет счастлив. *«Я никогда не буду счастлив. Никогда. Потому что единственный, кто видел меня сломленным и не отвернулся... единственный, кто заботился обо мне даже после того, что сделал... единственный, кто принял мою жестокость с благодарностью... умер с мыслью, что я его ненавижу»* Он опустил голову на грудь мертвого Сульфуса и закрыл глаза. *«Я найду тебя. Не в этом мире — так в следующем. И когда найду... я скажу тебе то, что должен был сказать при жизни. Я скажу, что та ночь была не наказанием. И эти три недели были не местью. Я просто... я просто не умею по-другому. Не умею любить, не причиняя боль»* Где-то вдалеке Ханджи кричала приказы. Солдаты добивали оставшихся титанов. Война продолжалась. Но для Леви Аккермана всё закончилось здесь — на окровавленной траве, с телом в руках и запиской у сердца. Он поднял голову к серому небу. Слезы все еще текли по щекам — первые слезы за многие годы. И в этом небе, в этих облаках, ему на мгновение почудилась улыбка. Та самая. Мягкая. Понимающая. С легким румянцем. *«Я заслужил это»* — Нет, — прошептал Леви в последний раз. — Это я заслужил. А ты... ты просто любил меня так, как умел. И я убил тебя за это. Ветер унес его слова. Война продолжалась. А где-то там, за гранью, Сульфус, возможно, наконец услышал то, чего ждал при жизни. И улыбнулся своей мягкой, смущенной улыбкой. *«Я знаю, Леви. Я всегда знал»*