Ты можешь лучше.

Они стояли друг против друга, оба ровные, что копья, с прямыми крылами, такими мягкими на вид, но если приглядеться, можно было увидеть, что ветер не трогает жёсткие, стальные перья. Одним движением они обнажили мечи и приняли боевую стойку, будто отражая друг друга на серебристой глади воды. Напряжённая тишина звенела будто тысячи кристалликов льда. Секунда, две — они отчитывали время ударами сердца, пронзая друг друга глазами. Наконец они сорвались с места, почти одновременно, как идеально выверенный кузнечный станок. Ни для кого уже не было секретом, что Аман и Белерианд накроет война, великая и разрушительная, хотя это не называли ни войной, ни даже нападением. Глашатай перестал скрывать свой новый титул главнокомандующего и ужесточающуюся с каждым днём подготовку, бесконечные построения и инспекции, визиты в кузни, целительские палаты, двор Тулкаса и леса Оромэ. Целые поля изымались под учения, огороженные частоколом и строжайшим запретом посещения кем угодно кроме солдат. Дворец на Таникветиль опустел. Даже те хищники, которым было позволено вести свободную жизнь отправлялись на строевую подготовку наряду с майар Охотника и Воина. И только сотня выученных бойцов наконец почувствовала, что настал их час. Попасть в ряды Сталекрылых было престижно. Глашатай отбирал только лучших, сильнейших, вернейших. Они тренировались отдельно — и тренировались всегда. Выше них был только сам глашатай и Король. Наученные противостоять страшнейшим угрозам и убивать, они никогда не расслаблялись. Ах, как их любили хрупкие птички, как уважали гордые охотники с оленьими глазами. Одним из главных испытаний, отсеивавших недостойных, было победить лучшего воина Арды, самого искусного фехтовальщика, личный заточенный клинок Короля. Но мало кому из них удавалось сделать это дважды. Йорамо не был «самым», но точно входил в число первых. Эонвэ не отдавал предпочтение никому, но подмечал сильные и слабые стороны каждого. У кого-то сильных сторон было больше, чем у других, но кого именно командир считал таковым, не знал никто кроме самого командира. Даже личному отряду он не доверял полностью. Почему же именно Йорамо он отдавал невольное предпочтение, он объяснить не мог. Вернее, мог. Но не хотел. Жёлтая радужка, утопавшая в красном кольце, сияла, будто жерла доменных печей. Лучи Ариэн играли на коротко обрубленных всклокоченных рыжих волосах и таких же рыжих с белым вздыбившихся перьях. Рыжий с белым отражались в начищенных клинках. Он двигался быстро и хаотично, будто колышущийся на ветру огонёк свечи, совсем не так, как делал бы он, и это одновременно успокаивало и раздражало. Эонвэ парировал удары чуть ли не преувеличенно чётко, словно по книжке, хотя это не было легко. Очередной выпад, и Йорамо попытался сбить командира с ног крылом. Звон перьев — и этот удар Эонвэ тоже отразил, бросив короткое «недостаточно». О, это только распаляло соперника. Он ещё не научился не отвлекаться на комментарии и свои собственные эмоции. От этого град замечаний посыпался на солдата сильнее. — Быстрее! Клинок ровнее! Сильнее! Блокируй. Ты не успеваешь. Быстрее. Быстрее! Недос… Всего одно стремительное движение — и Эонвэ даже не успевает заметить, как оказывается на земле. Йорамо навис над ним, упираясь ладонями по обе стороны от головы, впившись лихорадочно блестящими глазами в белое, лишь на секунду изменившее бесстрастное выражение лицо, но, о, как безумно сладка была эта секунда. Йорамо даже позабыл о мече в своей руке и лишь спустя долгие мгновения сообразил выбить меч из руки главнокомандующего. Выбил — и вжал запястье в траву. Победил. Победил? Казалось, взгляд глашатая затуманился и поплыл. Казалось, он даже расслабился. Он даже приоткрыл губы, эти персиковые губы, мягкие, что спелый плод, и холодные, что мрамор. Йорамо застыл, не смея даже моргать. И тогда командир резко вытолкнул себя вперёд, упираясь крыльями в землю и сбрасывая подчинённого с себя. Чужой клинок оказался в его руке, и теперь они поменялись местами. Йорамо хотел было повторить манёвр, но Эонвэ встал ногой на его крыло, а вторую поставил на грудь. — Ты отвлёкся. Лезвие меча скользнуло по груди вверх, прошлось по ложбинке между ключицами и упёрлось кончиком под самую бороду, больше напоминавшую мягкие встрёпанные перья. Эонвэ осмотрел поверженного противника ледяным взглядом. Потом вдруг резко вонзил меч в дюйме от шеи проигравшего, наблюдая, как дёрнулся его кадык, и мягко, но настойчиво провёл ладонью под его голенью, заставляя поднять ногу. Ягнятник повиновался, и из сапога его выпал кинжал, который Эонвэ тут же поймал второй рукой. — Что это? Йорамо сглотнул. — Ты принёс нож на фехтовальный поединок? — герольд презрительно осмотрел лезвие. — Так что же ты его не использовал? У тебя был шанс, и ты его упустил. Он медленно сел, проводя ладонью вниз по чужому бедру, и поставив колено Сталекрылому меж ног. Попробовав клинок на остроту, он упёр его точно посередине груди, покручивая туда-сюда, будто пытаясь проткнуть одежду. — Разве так я тебя обучал? Ты и без меня прекрасно знаешь, что на поле боя тебя жалеть не будут. Эонвэ наклонился над самым его лицом и приподнял бровь. — Я жалеть тоже не буду, — тихо, но строго сказал он. — Ты можешь лучше. Йорамо широко распахнул глаза и попытался было взбрыкнуть, как командир вдавил колено ему в пах. От неожиданности солдат выгнулся, заглатывая воздух открытым ртом. Эонвэ придержал его за плечо и зашипел на ухо: — Ты можешь спокойнее. Ты можешь терпеливее. Йорамо дрожал. Холод кинжала наконец прорвался сквозь ткань и коснулся голой кожи. Эонвэ молча разрезал материю, совсем не обращая внимания на царапины, оставляемые в процессе, и невозмутимо осмотрел результат, а после снова наклонился близко-близко. — Неужели мне нужно испытать тебя на прочность? — угрожающе шепнул он, и Сталекрылый вздрогнул, непроизвольно дёрнув бёдрами. Кинжал медленно скользил вдоль груди, направляясь к шее, а Эонвэ даже не смотрел на капельки крови, почти не отрываясь губами от виска, обдавая кожу прохладным дыханием. Йорамо не контролировал своё тело. Он тёрся бёдрами о колено командира, тонко поскуливая. Рука Эонвэ, до того спокойно лежавшая на чужом плече, вдруг вцепилась в него и вжала солдата сильнее. — Если ты не можешь держать себя в руках под своим командиром, что ты будешь делать на войне? Йорамо бесстыдно застонал, подаваясь вперёд, уставившись в небо и не смея повернуть головы. Но, о, как ему этого хотелось. Чтобы эти жестокие губы накрыли его. Чтобы он мог стонать прямо в дышащий морозом рот. Чтобы… Эонвэ резко и без предупреждения обрушил кинжал чуть ниже ключицы, и Сталекрылый чуть не задохнулся в попытках сдержать стон. Он обхватил бёдрами чужую ногу и тёрся, тёрся, тёрся, издавая жалобный свист и выдирая пальцами траву и дёргая собственные перья. Ещё, ещё, ещё. Глашатай опускал лезвие всё глубже и глубже в дрожащее тело. Ещё немного. Йорамо снова выгнулся, почти встав на голову. Крылья его подёргивались, пальцы скрючились, и сам он едва дышал. Эонвэ поднялся на ноги, вытаскивая кинжал и брезгливо отряхиваясь. Кинжал он бросил на землю, потом поднял свой меч и убрал в ножны. — Хорошо, — бросил он, не оборачиваясь. — Но ты можешь лучше.