Тёплые отношения (зарисовки по Малинникам)

      В этой деревне никогда ничего не происходило. Факт. Особенно летом. Воздух всегда пах тишиной, нагретой полынью и речной прохладой. Только иногда это спокойствие нарушал звонкий детский смех беззаботной жизни. А в остальном… замирание, покой, смертельная скука.              Петя любил лето в деревне, однако. Будучи учителем истории, он, разумеется, в это время отдыхал. Любил он детей — этого не отнять; да и здесь все его величали не иначе как «наш книжный бог», обожали его. Но всё-таки летнее спокойствие, тишина, даже в этом зное, когда он сидел на берегу под раскидистой ивой, имели свои плюсы. Для всей округи Петя — Пётр Олегович — был будто скалой: спокойный, рассудительный, иногда слишком тихий, но чёткий и справедливый. Любили его за ту — порой молчаливую — доброту, которая светилась в тёмных глазах за стеклами очков, но мало кто (или вообще никто) знал, что под этой «мантией мудрости» в действительности скрывалось мягонькое сердечко восьмилетнего мальчишки.              Вот и сейчас — сидел Петя на том самом берегу, а на нём: простая льняная рубашка. На коленях лежал старый том по краеведению, солнце жарко палило, а брюки его уже испачкались о свежую траву. Петя поправил очки и вздохнул. Книга была ему интересна, но не и сейчас, не и сегодня.              Сегодня в деревню вернулся «принц». Илья.              Теперь уже Илья Романович.              Что там говорили о нём? А, да! «Бизнесмен из Америки»! Акула, хищник! Вау! Человек с обложек Forbes, но и модник на страницах Vogue. Снисходил к ним теперь — ведь унаследовал «принц» старое «поместье» своего деда на окраине. Какая честь!              Петя усмехнулся и вновь посмотрел на книгу у себя в ногах. А ведь он следил за всеми этими успехами через экран старого школьного ноутбука. Видел его на премьерах и гала-событиях — в дорогих костюмах, с ослепительными женщинами рядом, всегда с сияющей улыбкой. Звезда. Но он всегда был таким — по крайней мере для Петра. И ещё, для него Илья оставался тем самым шестилетним белокурым вихрем с глазами июльского неба.              Июль же. И он здесь.              На следующий день, когда Петя шёл по тропинке к школе (лето, но библиотека не спит!), он сразу узнал ту самую фигуру. Ведь дом «деда» находился на соседней улице — логично. Усмехнувшись, Петя собрал всю волю в кулак:                     — О, какие у нас гости! Заморские! — раздался Петин голос. Стройная фигура остановилась и резко развернулась к нему.                     Красивый — первая мысль. Безбожно и неправильно красивый — вторая. Потому что выглядел Илья здесь чужеродно, по-другому не скажешь. Безупречная осанка, золотистые кудри, пронзительный, но холодный взгляд с этой досадной инородной аурой власти и строгого превосходства.                     — А воздух здесь ничего, — коротко бросил Илья и сделал знак строителю рядом, даже не взглянув на Петра. — Даже чище, чем в офисе.              — Разумеется, — Петя усмехнулся, пряча дрожь в пальцах за спиной. — Когда жизнь тонет в грязи…                     Илья ничего не сказал, просто сделал шаг к Петру и снова остановился. Дорогой парфюм. Совсем не тот запах сосновой смолы, который когда-то исходил от маленького Илюши.                     — Вы всегда такой радушный? — Илья прищурился. — Или я лично успел Вам чем-то досадить за те несколько минут, что Вы находитесь здесь?              — Простите мою деревенскую прямолинейность, — Пётр поправил очки на переносице. — Просто мы здесь привыкли, что богатые наследники приезжают либо чтобы всё продать, либо чтобы потешить самолюбие.              — Вы? Кто «вы»? — Илья внезапно улыбнулся, и в уголке его рта появилась та самая ямочка, от которой у Пети ещё в восемь лет замирало сердечко. — Forget it. У меня, как видите, работа, если Вас не-…              — Да бросьте, понял я Вас, Илья Романович, не буду отвлекать, — отрезал Пётр, разворачиваясь к калитке.                     Илья за его спиной так и не ответил.                            «Он и раньше так говорил, — думал на обратном пути Петя, — на русско-английском. Изучал тогда, готовился. Готовился меня оставить».                     И его сердце вновь защемило — как тогда, в то июльское утро, когда Петя до изнеможения махал рукой вслед старому «Опелю» Ильиного деда.                     На следующий день жара стала ещё гуще и, как обычно, река была единственным спасением. Пётр пришёл к старой заводи в полдень и тут же сел на поваленный ствол ивы, уткнувшись взглядом в свою книгу. На этот раз дочитает — важно же, нужно составить план для детишек на новый учебный год. И он, кстати, справился — уже минут сорок читал спокойно, отмечал важное, записывал.              Но вдруг за спиной послышался хруст сухих веток. Тяжёлые, уверенные шаги. Еле заметный шёпот. Столько лет прошло, а сердце снова забилось в ритме этих звуков. Петя не обернулся — он просто тихо вздохнул, пытаясь успокоить себя: «Он забыл. Конечно, он забыл. Для него это было просто одно лето, а для меня — вся жизнь». Почувствовал, как внутри всё сжимается от глупой детской обиды. Хранил он свою тайну пятнадцать лет. Маленький обломок старого серебряного кольца, которое они нашли в корнях того самого дуба, что до сих пор стоит у школы. Они тогда вдвоём, сопя от усердия и хихиканья, разломили его пополам — кстати, полностью Ильина идея.                     — Половина тебе, Петь, половина мне. Чтобы мы помнили и всегда друг друга находили.                     Его слова, не Петины.              А теперь Илья — не Илюша — неторопливо раздевался за его спиной, даже не замечая его, скидывая дорогую футболку прямо на траву. Пётр полностью отвернулся к реке, вздохнул ещё раз и сделал вид (он по-настоящему, честно-честно!), что крайне заинтересован чтением, пока Илья с разбега нырнул в воду. Десять секунд, двадцать, минута. Круги по воде, всплеск… И тут Пете стало страшно. Страшно подойти ближе, страшно спросить «а ты помнишь?», страшно… увидеть в этих голубых глазах… ничего. Пустоту. Поэтому он просто сидел, тихо, не шевелясь, и смотрел в книгу.              Прошло минут двадцать. Зной стал почти невыносимым, и Пётр встал, вспотевший и задыхающийся, решив, что пора уходить. Но взгляд вдруг зацепился за что-то светлое в траве. Одежда Ильи, которую он оставил на берегу. Сам того не понимая, Пётр наклонился и подобрал футболку. Мягкая, пахнет им и…              В этот момент Илья начал выходить из воды. Петя застыл. Илья поднимался по илистому берегу, капли воды стекали по бледному, атлетичному телу, блестя на солнце. Тот стряхнул воду с волос и… вот они! — на мгновение те вспыхнули золотом — совсем как в детстве! Но не это заставило сердце Петра пропустить удар.              На груди Ильи, на тонкой, едва заметной цепочке, висел предмет. Странный, но до боли знакомый. Неровный, потемневший от времени обломок серебра. Вторая половина кольца. Обломок ярко вспыхнул под прямым лучом солнца, и Петя даже не успел выдохнуть.              Илья остановился прямо перед Петром, тяжело дыша. Вода струилась по его животу, а взгляд — тот самый, голубой, сияющий, цветом июльского неба — теперь был прикован к лицу Петра. Смотрел и ждал Илья, ничего не говорил.                     — Пожалуйста, Илья Романович, — голос Петра дрогнул, он протянул футболку, стараясь смотреть куда угодно, только не на цепочку.                     Илья, однако, футболку не взял. Он сделал шаг вперёд, слегка улыбаясь. Нет дорогого парфюма на этот раз, а запах… Тот запах. Как пятнадцать лет назад.                     — Ты всегда был плохим актёром, Петь, — тихо сказал Илья. — Думал, я забыл? Я не вспомню?                     Петина рука с футболкой бессильно опустилась. Он отвёл взгляд и пожал плечами.                     — США, бизнес, другая жизнь... — прошептал Пётр.              — Забыть это? — Илья коснулся пальцами обломка на своей груди. — Я ношу его каждый день. Нью-Йорк, Лондон, Токио. Always. Это единственная вещь, которая всегда напоминает мне, что я настоящий. Not the Forbes picture, damn it.                     Пётр решился — вдох-выдох — и посмотрел ему в глаза. Ничего не изменилось в этой голубизне, ни-че-го. Та самая по-детски наивная нежность и солнечная радость.              Свободной рукой Пётр медленно расстегнул три верхние пуговицы своей льняной рубашки. Рывком распахнул ткань, открывая ключицы. На простой верёвочке рядом с золотым крестиком висел точно такой же потемневший кусочек серебра.              Они стояли друг против друга. Два взрослых мужчины, один — в мокрых трусах, чуть дрожащий от летнего ветерка на обнажённой коже, другой — в пыльной учительской рубашке, с книгой и чужой футболке в руках. И два обломка одного кольца, которые спустя пятнадцать лет наконец оказались… рядом.              Илья вдруг коротко и рвано выдохнул и спонтанно — как часто делал в детстве — прижал руку к груди Петра. Прямо поверх его части кольца.              — Ну привет, Петечка, — прошептал он и смущённо хихикнул. Знакомый румянец озарил его скулы.              — Ну привет, Илюш, — ответил Пётр с той самой широкой-широкой улыбкой, за которую его любила вся деревня, но которая всегда искренне предназначалась только одному человеку.                     Пётр посмотрел на сияющее лицо напротив, на капли воды, дрожащие на ресницах, и внезапный порыв нежности затопил его с головой. Он быстро, словно боясь передумать, подался вперёд и звонко чмокнул Илью в мокрую покрасневшую щёку — совсем как тогда, перед отъездом «Опеля» в «большой мир».                     Смех Ильи мгновенно стих. Он закусил нижнюю губу и, не говоря ни слова, шагнул вплотную, обхватывая Петра крепкими, всё еще прохладными после воды руками. Прижал его к себе так крепко, как и тогда, утыкаясь лицом в плечо Петра, который просто прижал свои губы к золотистой макушке. Как тогда.                     — Больше никуда не уеду, — пробормотал Илья куда-то в воротник чужой рубашки. — Пусть хоть все акции мира сгорят.                     На этот раз Петя хихикнул и сам уткнулся подбородком в пушистые пряди. Не акции — он горел. Как пятнадцать лет назад.