Сейчас

Черный сидел на ступеньках. Сейчас посидит, и пойдет. Тот раз точно последний. *** Черный никогда не был романтиком. Некогда было. Да и незачем, по большему счету. В кудрявом детстве, многие воспоминания о котором вышибли еще в Доме, родители были отнюдь не эталоном. Не романтики, в целом. Черный пытался не жаловаться. Старался. Ради Курильщика, который и не просил этого излияния души в угоду сохранения психики всего, что было под рукой. Выходило отнюдь плохо. По-хорошему, единственное, чему научили его родители – это решать вопросы кулаками. Конечно, каратэ или тхэквондо он не научился. Но как делать хук справа он усвоил. И вопросы, до поры до времени, этим хуком и решались. Не сразу. В Дом он пришел уже с пониманием необходимости драки, но без опыта. Но он добился своего. Все ходили под ним. Не потому что признавали, пусть и клялись в этом, а потому что боялись. Черный ощущал это. Как редко ему заглядывают в глаза. Как часто к нему пытаются подлизаться. Как хорошо им становилось от его похвалы, как они млели от нее. И как дрожали под его рукой новички. И он сам полюбил это. Спортсмену не было важно имя этого чувства, мысль о потере которого пробивала трещины в его черепе. Власть, важность, тщеславие. Это было не так уж и приоритетно, чувства в целом были сами по себе неполноценны. Что было полноценно – так это любовь к Лосю. Нерушимая, слишком большая для времени, которое он уделял всем им, детским душам, которые поймал, не колеблясь. Лось не различал, кто прав, а кто виноват. Для Лося было достаточно того, что они дети. Дети, а значит лишь и хотят любви, хотят объятий и нежных слов. Спортсмен, Пузырь, Пылесос, все Хламовные были готовы ради любви Лося на все. Прочитать все книжки о Винни-пухе? Да! Застелить постель соседу? Конечно! Отнести директору чашку чая? Пожалуйста! И Спорта это устраивало. Устраивало несколько лет. До Кузнечика. До Слепого. До их змеиного клубка, что сплелся всеми концами и началами, завязался узлами и покатил громить его жизнь. Гвозди, на которых держались все его планы, резко заржавели, раскрошились оранжевой металлической крошкой Он возненавидел эти рыже-блондинистые волосы. Именно, что возненавидел. И когда Лося объявили убитым, а этот, этот… сраный мальчуган облысел, Черный решил для себя не водиться с ними. Всеми. Всеми, кто бросил его еще тогда, сбежал, стоило ошейнику сомкнуться крепче. Не водиться, подходить когда попросят, если что – бить первым, а чуть что – пьянствовать в Наружности. И Дом был ему врагом, пусть и не существовал для него отдельным от здания. Так и прожил Черный. В ненависти. В нежелании вливаться. Он выбрал это. Он сделал это сам. И ключ от его клетки был у него. Иллюзия контроля. Потом появился Курильщик. Новичок, которого, казалось бы, Сфинксу будет чрезмерно легко загарпунить. Из Фазанов, не знающий, что это такое – курить при всех, прогуливать уроки, не заводить тетради и даже не писать какая работа: классная или домашняя. Разницы нет. Одни буквы и даты, от которых брыкался Табаки. От букв – из-за корявого почерка, от дат – из-за своего полоумства насчет часов. Хорошо хоть, что он не занимался в той же группе по физкультуре, что и Черный. А то эти секундомеры у Мастодонта и так терялись либо ломались раз в месяц-другой (и Черный к этому приложил не последнюю руку). И для Черного хорошо, и для Шакала, который не видел ничего прекрасного в том, что “Этот такие тяжести носит, он там что, в лошади собрался?” В общем, на Курильщика, что после инцидента с курением в учительском, что с кофе и Лэри, он внимания не обратил. Не стоит обременять себя слепыми надеждами. Не стоит же, да? ”…да. Долгая история. Пока он не появился, все было нормально. А потом пошло наперекосяк. Сначала ему потребовалась отдельная комната. Потом отдельная компания. И чего бы ему ни хотелось, он это получал. У меня в его чертову комнату полстаи перебежало. Все, кого он приворожил своими улыбочками”. Разговор на Перекрестке поставил крест и на жизни Курильщика, как полноценного члена стаи, и на жизни Черного, как одиночки. И тогда… И тогда Черный увидел. Увидел, что в глазах Курильщика не было никакого понимания. В них был выбор с чем-то, что Черный определит… Сейчас Сейчас, когда столь ненавистный Сфинкс с трепетом любовался на Русалку, пытаясь расчесать ей волосы, пока та вязала очередную жилетку под руководством Табаки. Сейчас, когда Лэри раздавал Логам указ защищать Спицу ценой жизни и чести, обнимая ее за плечи, на которых, провисая в плечах, сидела кожаная куртка. Сейчас, когда… *** — Чайник закипел, заходи домой. Черный отнимается от своих рук, в которых прятал свое лицо, неохотно, но с удивлением. Курильщик высунул голову, поморгал. Повел головой куда-то вглубь квартиры. Заскрежетали колеса. Заскрежетали разговоры. — Курильщик. Я, ты… Тот вздохнул, наливая чай им двоим и изредка кидал взгляд на букет ромашек рядом с Черным. — Снова цветы? — Как видишь, — Черный потер шею, а потом потянулся к горячей чашке. Подул. Кинул взгляд вверх. — Можно же, да? — Можно, нужно. Ты не на тот стул сел, это мой, — он потянулся к букету, — мне не принципиально, но для тебя это неудобно, — погладил стебли снизу вверх, нюхнул. — А? А, сейчас. Стук, стук, стук. Да. На этом стуле и вправду удобнее сидеть. У Курильщика стул низкий, специально для него в соответствии с его ростом и высотой стола. Сам Курильщик суетился: видимо, искал подходящую вазу. — За цветы… Я имею в виду, цветы – это же, непрактично. Да и ты не девушка. Я просто снова не знал, что купить. И глупо это. — Не глупо, не глупо, а хорошо, — Курильщик вытащил горшок с почвой. На недоуменный взгляд Черного остановился, потрогал свой лоб. Положил ромашки на тумбочку. Шустро нырнул куда-то под стол. Черный не стал заглядывать, лишь крепче поджал ноги и посмотрел на тумбу. Что же, Курильщик расценил подарок по-своему: решил размножить ромашку. Его подарок – его дело, впрочем. Вынырнув из-под стола, Курильщик потащил за собой пакеты конфет. — Бери, не бойся. У меня племянники, я их пачками покупаю, — и подмигнул. — Я, слушай, я не силен в этом, в любви, но ты мне, мне… Курильщик цокнул, и поспешил остановить чужое самоедство, пока оно не перешло на окружающую среду. — Каждый раз, как первый. Каждый, — и поцеловал в висок. — Я вообще правильно все делаю? — Черный откинулся на кожаную спинку, а его чашка наверстала пару кругов. — Извини. Курильщик, последний раз посмотрев на цветы, вернулся к чаю. Черному. Себе. В его квартире стояла духота от горячего чайника, от непроветренных комнат и картин. Из окна заглядывало вечернее солнце, придавая розам, тюльпанам, подсолнухам, ирисам, гортензиям и пионам оранжевые оттенки. Они стояли рядами, объединенные в два-три букета. Внизу, у батареи, стоял горшок с подсолнухом. И ему впервые было хорошо. Черный становился романтиком постепенно.