Прощение

      — Так что дороже, Вокс? Власть или любовь?       — Кому, как ни тебе, знать, Аластор. Любви в Аду не существует. А власть есть всегда, не так ли?       — Получается, убьëшь меня?       Пальцы крепче сжали хрупкое горло, выдавливая ещë несколько хрипов, но соперник был непобедим. Он продолжал улыбаться и даже не сопротивлялся удушью, продолжая тихо задыхаться в тени, пока чужие руки не ослабели.       — Чëрт! — вскрикнул Вокс.       Отчаяние захватило с головой, вцепилось в грудь бесстрастными когтями и истерзало душу в клочья. Вокс схватил камень поувесистее из тех, что лежали рядом, и замахнулся. А Аластор улыбнулся ему, возможно, в последний раз, но не закрыл глаза, не сбежал, не спрятался. Он продолжал смотреть, следить взглядом за каждым движением, изучать тонкую мимику и редкие до одури слëзы, застывшие на дисплее.       Мышцы каменели, руки тряслись. Вокс зарычал от беспомощности, роняя тихие капли на израненную грудь.       — Я ненавижу тебя! — вскрикнул он, но камень в его руке продолжал дрожать, замерев на месте. — Ненавижу! Ты всë испортил, ты втоптал меня в землю, ты!..       — Это ты, Винсент, — спокойно произнëс приятель в ответ, — ты всë разрушил. Разрушил себя, разрушил мир вокруг, разрушил нашу дружбу.       — Не было никакой дружбы! Ты предал меня, ты обсмеял меня, унизил публично! Зачем, скажи, зачем?.. — голос задрожал, как осенний лист на ветру, и слëзы солëным дождëм капали с монитора. Аластор впитывал их прозрачную влагу, растягивал губы в нелепой улыбке и тихо смеялся глубоко внутри.       — Ты сделал это сам, Вокс. Никто не просил тебя предлагать мне партнëрство, унижать, ставить в равные. Мы разные. Разве тебе не кажется, что это было неуместно? Неужели тебе было мало того, что я и так тебе давал?       Камень с грохотом рухнул обратно на землю. Вокс ухватился измозоленными пальцами за порванный сюртук и в немом бессилии уставился на бывшего друга.       — Ты был мне ближе всех в этом захудалом местечке. Признаюсь, в Аду не было грешника более обаятельного, чем мой прежний Винсент, — усмехнулся Аластор, пожимая плечами сквозь боль и уныние, пока кулаки на его одежде сжимались всë крепче. — Я давал тебе больше, чем всем остальным. Я уделял тебе внимание, я слушал тебя, искренне старался проникнуться твоими идеями, поддержать разговор. Я был рядом. Скажи, разве этого тебе было мало?       — Мне нужен был ты весь, — рывком Вокс слегка приподнял приятеля, отрывая от земли буквально на пару сантиметров, но болезненно и неприятно уронил обратно, потеряв любой контроль. — Почему? Почему ты отказал?       — Потому что мне нравился Винсент, готовый идти на уступки и честно зарабатывать свой пьедестал, а не Вокс, идущий по головам и не считающий жертвы. Каково это, зависеть от других, м?       — Заткнись! — прорычал грешник, придавив к земле. Тело охватила крупная дрожь, горячая влага опалила чужое лицо, когда Вокс склонился ближе, но руки продолжали бесконтрольно теребить извалявшееся в грязи и запëкшейся крови одеяние. Немая тишина нарушалась лишь тяжëлым, хриплым дыханием и скрежетом зубов. Он замëрз, он истощëн, он не спал несколько ночей, готовясь к финальной битве, а теперь вынужден бесполезно трястись, не в состоянии даже ударить. А Аластор смотрел и улыбался. Заглядывал прямо в душу, выворачивая наизнанку всë нутро, а своë хрупкое эго скрывал под тоннами тяжëлого безразличия, насмешек и лицемерия. Это раздражало до колкой ломи в суставах, до выеденной подкорки, до свирепого свиста в опустелой душе. Вокс встряхнул его ещë раз. — Ну же, не молчи!       — Ну вот, — рассмеялся Аластор грудинным смехом, переламывая боль в рëбрах, — теперь ты сидишь верхом и пытаешься меня прикончить. Ну не жалкое ли зрелище?       Внутри всë запылало едким пламенем, невиданным пожаром загорелось всë былое. Вокс с болью вскрикнул, опуская экран, отпуская лохмотья, отстраняясь немного чтобы скрыть беспокойное оцепенение. Мышцы будто залили цементом, внутри уже не осталось ни капли живого, пока безнадëжный огонь сожаления до тла выжигал каждый проведëнный вместе вечер.       — О-о, как ты позорен! — усмехнулся Аластор и запрокинул голову назад, смотря свысока. — Даже не можешь с достоинством признать своë поражение.       Последним криком о скорби стал удар. Вокс замахнулся незаметно, последние силы вкладывая в кулак. Но даже поставив гематому на бледном лице приятеля, Вокс не добился ничего, кроме опадающего тлена внутри и горького чувства безысходности.       — Слабак, — истерично вскрикнул Аластор, и обязательно рассмеялся бы следом, если бы не ушибленные рëбра и адская боль в челюсти. Тонкая алая струнка щекотливо сползла по виску, рассечëнная бровь припухла, но Вокс уже этого не видел. Он без сил упал поверх, прижимаясь так трепетно и нежно, содрогаясь в глубоких чувствах так, будто это был последний шанс свидеться перед неминуемым проклятьем.       Проклятьем вечности, проклятьем бренности, проклятьм незаконченной любви.       — Я ненавижу тебя, — прошептал грешник, захлëбываясь в собственных невольных содроганьях.       — А если любишь?       Вокс смолк. Он направил утомлëнных хмурый взгляд в сторону, однако не нашëл ничего, что могло бы дать опору, стать платформой под ногами. Только чужое сердце вдруг неожиданно громко забилось прямо под динамиком, и Вокс вслушался. И затих, притаил сбитое дыхание, замер.       Вот он — ключ к разгадке. Вот — ответ на все вопросы. Вокс от обиды чуть не заревел, если бы это можно было сделать дважды, а затем вновь умолк, останавливая все мысли. Зачем были 70 лет страданий? Зачем муки расторжения, кофликты расставаний? Всë всегда было слишком просто. Слишком просто для мира, привыкшего к непокоримым загадкам системы.       Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       Затем ещë раз, и так по кругу.       Ровный пульс, мерное дыхание. Вокс прислушался, но не услышал ничего, кроме безразличия и гордости. Ничего, даже маленького намëка на взаимность, на хоть какие-то чувства, на мельчайшие эмоции. Вообще ничего.       — Прости, что потратил твоë время, — вздохнул он, подмечая, как глубоко просел собственный голос. — Я всегда знал, что никто для тебя, но.. так не хотел верить в это, что устроил всë... всë, что происходит сейчас — это моя вина, извини. Мне стоило с самого начала к тебе прислушаться, и я бы понял.       — Ты ничего не понял, глухой дурак, — пальцы зашевелились, стряхивая с ладоней застывшую грязь, а затем Аластор положил тëплые руки на горестно сгорбленную спину.       — Я всë слышу, Ал, — прервал его Вокс, удерживая в себе всю неразрывную тоску, непроглядным пеплом опустившуюся на сожжëнный мир.       — Тогда услышь меня, — прозвучал доселе едва знакомый голос. Пальцы крепко схватили за монитор, поворачивая к себе, а радиопомехи отступили, заставляя мелодию голоса звучать чисто и без сомнений. — Я восхищался Винсентом, которого знал, но я презираю Вокса, которым он стал. Я был бы счастлив, если бы мог к тебе ровно дышать, но я ненавижу то существо, в которое ты превратился. Ненавижу. Слышишь?       — Да, — сморгнул падший, очарованный внимательным смиренным взглядом.       — Ну так, что важнее? — прозвучал вопрос, повторяясь, но Вокс прослушал. Он застыл, без шанса утопая в бездне впервые поведанных чувств. Однако понимание невозвратного комом обрушилось сверху, притапливая, не давая вдохнуть.       — Такое не прощают, Аластор, — выдохнул он.       — Я прощу тебе всë, если ты слезешь и позволишь мне дышать.       Вокс расплылся в глупой улыбке, но скатился на бок, царапаясь о каменистую поверхность мировой разрухи. Взгляд зацепился за небо, просторное и чистое. А затем за Аластора, за кровоточащую ранку и за бесследно робкую улыбку.       — Значит, прощаешь?..       — Прощаю.