Мой парень ещё ничего не знает

– Пожалуйста, будь осторожнее, Цубакине. – Ага, это, конечно, не твой первый раз, но всё равно начинай медленно, чтобы не пораниться. Цубакине раздражённо повернулся к своим заместителям, братьям-близнецам Сакаки. Они, кажется, прекрасно знали, о чём он думает, а потому даже из самых простых выражений делали пошлятину. – Если вы, двое, сейчас не умолкнете, будете тут пол мыть, – бросил он, но всё же немного нервно закусил губу. – И не смейте что-то такое ляпнуть при Умэ, поняли? Они втроём наблюдали за установкой нового пилона – тот был толще среднего и не подходил для новичков. Впрочем, Тасуку им и не был – танцевал он давно, а сейчас хотелось чего-то нового, а потому и нечто заурядное хотелось сменить. – Конечно-конечно, сила захвата – это хорошо. – Главное, руки не перетруди, у тебя, кажется, свидание с нашим лидером после? – Урю, о чём ты, какие руки? Наш столп всегда решает проблемы устно, разве забыл? – Точно, сам же всегда говорил, что языком большего можно добиться, чем мышцами. С каждой их последующей фразой юноша нервничал всё больше. Конечно, он понимал, что ничего страшного не случится: подумаешь, позвал объект невзаимной любви на свидание в бар. На улицу красных фонарей. Туда, где обычно танцует в коротких шортах на пилоне. – Так, спокойно, Тасуку, ты справишься. Вдо-о-ох, – он наполнил грудную клетку воздухом. – Главное, помнить: стресс плохо влияет на кожу, ах! – он тут же наклонился вбок, чтобы заглянуть в зеркало. А нет, вроде всё хорошо. – Так, а ну кыш отсюда! От вас тут пользы не больше, чем от Сакуры в любовных делах. – И поэтому он в отношениях, а ты нет. – Кто знает, может, Суо просто больше любит его, чем ты Умэмию. Столп Фурин вздёрнул бровь, а затем, взяв обоих своих заместителей за шиворот, потащил их к выходу. Те не сопротивлялись, продолжая хихикать вместо того, чтобы извиниться или хотя бы сделать вид, что им стыдно. Зрелище это было впечатляющим: высокий, широкоплечий юноша с модельной фигурой на высоких каблуках и с распущенными волосами тащит сильнейших бойцов Фурин как котят. Через секунду они оказались на улице, а Цубакине скрылся за дверью, раздражённо ею хлопнув. – Вот же... – он откинул волосы назад. – Всё, пора взять себя в руки, не зря же я такой прекрасный маникюр на сегодня делал. – Он посмотрел на свои яркие ногти и довольно улыбнулся. – Надеюсь, ему понравится. – Понравиться что? – Мой танец, конечно, – раздражённо откликнулся Цубакине. – Надо же с чего-то начинать! Умэ никогда не узнает о моих чувствах, если я продолжу ничего не делать. Он развернулся, планируя как следует отчитать братьев за то, что они мешают ему готовиться к вечеру, и действительно вручить им тряпки и вёдра для пола. Но вместо одного из этих зеркальных клонов он увидел объект своего воздыхания. Умэмия стоял немного растерянный с прозрачным пакетом, в котором явно было что-то из закусок. Форму Фурин он не надел – вместо этого на нём была обычная белая футболка и чёрные джинсы. Цубакине замер. В прямом смысле слова – даже длинные волосы, качнувшиеся было вперёд, застыли, будто их прихватило морозом. В зеркальной стене студии отражалось не раздражающий оскал кого-то из Сакаки, а спокойное, чуть озадаченное лицо Умэмии. – Т... – начал он и тут же осёкся, понимая, что последняя фраза про «никогда не узнает о чувствах» повисла в воздухе тягучей патокой. Не просто повисла – ударила наотмашь. Руки, только что державшие братьев за шкирку, безвольно опустились. Каблуки вдруг показались неудобными и слишком громкими в этой внезапно наступившей тишине. – Умэ, – наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал хоть сколько-нибудь царственно, но вышло сипло и как-то жалобно. – Ты… давно здесь? Умэмия перевёл взгляд с его лица на пилон, потом на пакет с закусками в своей руке. Сделал он это так, будто прикидывал, насколько неловкой может стать ситуация, и пришёл к выводу, что потолок ещё не достигнут. – Достаточно, чтобы понять: сегодня ты планируешь не просто тренировку, – ответил он ровно, но без тени насмешки. В этом был весь Умэмия. Он не хмыкнул, не ухмыльнулся, не попытался перевести всё в шутку, как сделали бы близнецы. Он просто констатировал факт, оставляя Цубакине пространство для манёвра. Пространство, которым тот сейчас совершенно не умел пользоваться, потому что все мысли разбежались, как тараканы при свете. Цубакине нервным движением поправил и без того идеально лежащие волосы, пропуская тяжёлую прядь между пальцев. Лак для ногтей предательски блеснул под софитами. – Я собирался тебя позвать, – слова выходили рублеными, лишёнными привычной плавности. – В бар. Вечером. Ты и я. Но я не хотел, чтобы ты слышал… это. Не так. – То есть, ты хотел, чтобы я сначала посмотрел танец, потом выпил, а уже потом узнал, что нравлюсь тебе? – уточнил Умэмия, и в его голосе всё же проскользнула тёплая нотка, та самая, которая всегда появлялась, когда он смотрел на ребят из Фурин – чудачествующих, но родных. – Цубаки, план так себе. – Ну, вообще-то всё должно было быть по-другому, я не собирался... – он накрутил прядь волос на палец, явно смущённый тем, что только что произошло. – О, да к чёрту! Он с необыкновенной грацией развернулся, подошёл к своему возлюбленному и, притянув того за белую футболку, поцеловал. Умэмия не ответил. Его губы остались расслабленными, тёплыми – но неподвижными. Как будто он не понял, что происходит. Или понял, но не успел решить, что с этим делать. Цубакине чувствовал его дыхание – ровное, чуть учащённое, но не сбитое. Просто человек дышит. Просто его целуют, а он не знает, зачем. Это длилось всего пару секунд. Может, три. Для Цубакине – целая вечность, за которую он успел прокрутить в голове все стадии паники: от «он сейчас оттолкнёт» до «он сейчас засмеётся» и самой страшной – «он сейчас вежливо объяснит, что я ему не нравлюсь, и предложит остаться друзьями, потому что Умэмия Хадзимэ именно такой – добрый до тошноты, даже когда разбивает сердце». Цубакине отстранился первым. Он не отпрыгнул, не отпустил футболку – пальцы всё ещё сжимали белую ткань у ворота, костяшки побелели. Но губы больше не касались чужих губ. Он застыл в миллиметре от лица Умэмии, чувствуя, как адреналин, только что толкавший его в спину, резко меняет курс и ударяет в живот ледяной волной. И внутри начало зреть то, что он ненавидел больше всего. Не обида. Не злость. Холодный, липкий, как сироп, ужас от осознания: «Я сделал это без спроса». Он всегда был аккуратным. Всегда читал чужие границы, как карту, обходил запретные зоны, не наступал, не нарушал. Танец на пилоне научил его одному простому правилу: если не уверен в хвате – не отрывай ноги от пола. А здесь он оторвал. И теперь летит, не зная, поймают или разобьётся. – ...прости, – выдохнул Цубакине, и голос сел на середине гласной. – Это было... я не... Он отпустил футболку. Сделал полшага назад. Потом ещё один. Его руки опустились вдоль тела, и он вдруг остро осознал, что не знает, куда их деть. Обычно он знал, куда деть каждую часть себя – куда поставить ногу, куда обвить руку, куда наклонить голову. Сейчас всё тело стало лишним. Умэмия стоял и смотрел на него. В его глазах не было шока. Не было отвращения. Не было даже удивления – во всяком случае, того громкого, с распахнутыми веками и приоткрытым ртом. Он смотрел так, будто только что решил сложную задачу и теперь перепроверял ответ. Губы у него чуть порозовели – от прикосновения, от давления, от того, что по ним провели своими, покрытыми блеском. – Тасуку, – сказал Умэмия. Голос низкий. Спокойный. Нечитаемый. – Это ты сейчас... меня поцеловал? Цубакине не знал, смеяться ему или плакать. – Именно, – глухо сказал он, глядя куда-то в район плеча Умэмии, потому что смотреть в глаза было выше его сил. – Прости. Он провёл рукой по лицу, смазав идеальную подводку у внешнего уголка глаза. Заметил это, чертыхнулся ещё раз и отвернулся к зеркалу на стене, чтобы проверить, не размазалось ли всё окончательно. Умэмия не двигался. Он не знал, правильно ли это – не шевелиться. Он вообще не знал, что правильно в такой ситуации. Жизнь готовила его к дракам, трудностям, защите и умению признать своё поражение там, где это нужно, вести за собой и выстраивать империю. А не к тому, что кто-то с модельной внешностью и идеальным маникюром целует тебя в пустом баре, а потом извиняется так, будто украл. – Тасуку, – позвал он снова. – Что? – отозвался тот, не оборачиваясь. Голос глухой, скомканный. – Ты серьёзно сейчас макияж поправляешь? Цубакине замер. – Это... я... у меня стресс влияет на кожу! – выпалил он, и в голосе прорезались привычные нотки возмущения. – Ты не представляешь, как трудно сохранять лицо, когда только что совершил... Он не договорил. Потому что услышал шаги. Умэмия подошёл. Остановился вплотную, почти касаясь грудью спины Цубакине. В зеркале отразились оба – высокий в каблуках и чуть ниже, в простой футболке, и между ними было ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы дышать чужим дыханием. – Я не сказал, что мне не понравилось, – тихо произнёс Умэмия. Цубакине резко вскинул голову и встретился с ним взглядом – в зеркале, не вживую. Так было чуть легче. – ...что?