Канадский ангел Холландер

И трахаться они будут грязнее некуда — возможно, настолько же грязной была душа Розанова, и это ещё в преуменьшении. Он далеко не такой светлый и жизнерадостный парнишка, как сулит его биография и твердят окружающие его люди. Но о том, что ужасного он по жизни успел наделать, знает только лишь он сам. Быть может, он никогда не был жизнерадостным, а его просто хотели видеть таким? А бывал ли он таким? Сейчас всё равно. У него давным-давно проблемы с этим, и ему стыдно так, что органы изнутри перемешиваются в единое целое, пока тело заходится в рвотных позывах от пальцев, грубо впихнутых в глотку по самые костяшки, разодранные собственными зубами в кровь. Рвотный рефлекс почти переставал проявляться — слишком много раз он проворачивал это с собой раз за разом. От чего ты пытаешься избавиться, если знаешь, что наружу выйдет лишь твой завтрак, а стыд останется с тобой навечно? Навечно. «Ты ведь секс-символ хоккея, красивый пацан… что с тобой? Неужели теперь даже перепих стал очередной проблемой? Ты из всего делаешь проблему, Илья». твердило зеркало в небольшой ванной комнате. Тусклое освещение падало отвратительно, отвратительно подчёркивая усталость и синяки под глазами, отвратительно прибавляя болезненности. — Нет, конечно… конечно, нет. И он обязан себе это доказать. Обязан кончить в Холландера поглубже, чтобы тот даже не надеялся на попытки вымыть из себя вязкую липкую сперму. Обязан оставить себя внутри него глубоко-глубоко, не давая дышать, даже отсутствуя рядом физически. Воздух в комнате начинал казаться густым и тяжёлым. Илья втягивал его сквозь сжатые зубы, и на языке оседал сладковатый, специфический привкус — запах пота, спермы, ебли. Весь этот коктейль был подан на стойку нагретым от разгорячённости их тел. Бармена уволят после этой смены. Они всегда перепихивались в хостелах, ведь их запах невозможно выветрить. Розанов зажмёт его бесстыжий рот ладонью, с силой вжимая мокрое от слёз лицо в кровать, чувствуя костяшками собственных пальцев пружины матраса, и на пару секунд задумается о том, что радуется: сейчас пружины впиваются в его руку, а не в нежное и такое красивое канадское личико — сотканное из бархатистой смуглой кожи, с ангельски спокойными чертами, которые сейчас были непристойно искажены. От большого члена глубоко в заднице. Члена, что так умопомрачительно хорошо проезжается ему прямо по простате при каждом движении, заставляя испарину выступить на смуглой, до боли прогнувшейся спине, замаранной кучей свежих засосов. Шейн всхлипнул в ладонь — резкий толчок заставил его стиснуть челюсти, нижняя губа оказалась меж зубов в этот момент. Кровь выступила сразу — горячая, смешиваясь со слюной, стекая по подбородку, капая на простыню. Губа распухнет к утру и явно будет болеть ещё парочку долгих дней. Шейна стоило бы хорошенько выпороть, а потом, быть может, и оттрахать сверху ещё пару раз, чтобы накачанная смуглая задница, обтянутая мягкой шёлковой кожей, стала ярко-розовой. Это было бы так мило. Даже слишком, заставив Розанова под конец покрывать ноющую кожу влажными, почти невесомыми поцелуями — будто в попытках залечить увечья, которые сам совсем недавно наносил с упоением. А ещё милее было бы Розанову смотреть на это всё с утра с глазами, полными ужаса, и до боли стиснутой челюстью. Шейна нельзя было трогать. Им можно было только любоваться. Он лежал под Розановым — будто вырезанный из дорогого камня кем-то, кто очевидно хорошо знал толк в совершенстве. На нём не было ни единой лишней линии и ни одного грубого изгиба. Он был по-кошачьи плавным — и Илья тонул от одного лишь взгляда на него. Розанову стоило отрубить себе руки за то, что он посмел испачкать этого мальчика-ангела, приучив к члену, как собачонку обучают команде. Ангелы ведь не скачут на члене… или Розанов в чём-то заблуждается? Сейчас было всё равно. Почему ты так грязно раздвигаешь ноги, Шейн? Почему ты вообще умеешь так раздвигать ноги? Пот скатывался по напряжённому лбу и оказывался на кончике носа, раскачиваясь и падая на выгнутую в пояснице спину снизу — под Розановым. Шейн всегда выглядел так притягательно? Безусловно. Ты задаёшь слишком много глупых вопросов, трахая того, кто нравится даже Светлане. Холландер царапал его, хватая за бёдра, впиваясь в них болезненной хваткой — в попытках прижать ближе или, может, наоборот? Ни в коем случае. Мистер «я-кажется-гей» никогда бы не оттолкнул вот так. Правда ведь? Впрочем… было всё также неважно. Тёмные глаза болезненно закатывались под каждый толчок, и он, казалось, уже не может даже дышать: попытка вдохнуть — и следующее движение выбивает воздух из лёгких обратно, оставляя Холландера мечтать о крохах кислорода. Но больше он мечтал только о том, чтобы кончить, несмотря на горящие болью лёгкие. Низ живота сводило неистово, хотелось взвыть, но показывать себя настолько уязвимым было слишком стыдно. Шейн хрипел, и не будь на его лице ладони — кричал бы во весь голос, надрывая связки к чёртовой матери. А потом он бы очень привлекательно краснел, слушая свои же слова, сказанные хрипло, которые набатом повторялись бы в голове, заставляя вспоминать то, из-за чего охрип. Неприличные картинки проскальзывали бы в его мыслях, отражаясь в смущённом взгляде прищуренных карих глаз. Собственные крики эхом отдавались бы в канадской скучной голове, не позволяя забыть. Движения становились быстрее и хаотичнее по мере приближения разрядки. Розанов запрокинул голову назад, пока по объёмной груди тонкими ручейками стекали блестящие капельки пота, и сейчас ему было до ужаса хорошо. Он предпочёл бы умереть прямо так. Сейчас мир для него сужался только до этой ужасно сексуальной округлённой задницы. С какого только хера Шейн смел скрывать это всё, ведя себя так, будто ему на всё плевать и он вечно-абсолютно-спокоен? Ведь ему очевидно шло быть под Розановым. Он был создан только для Розанова. Больше — даже его дырка была только для Розанова, потому что член сдавливался упругими мышцами слишком идеально, доводя до исступления раньше, чем следовало бы, заставляя сжать зубы до скрежета. Он старался трахать как можно дольше, не желая показать себя «скорострелом», хотя когда перед тобой нечто настолько охуенно пошлое, заводящее хлеще любого суккуба — кончить быстро было бы простительно. Все(-ё) до Розанова — лишь ошибка. И ему хотелось, чтобы Шейн думал только так, поэтому он спешил свести Холландера с ума. Шейн излился, но Розанов даже не торопился останавливаться, продолжая дотрахивать по сверхчувствительным после оргазма мышцам. Он слушал, как канадец заходится в поскуливаниях, пока его рот всё ещё плотно зажат сильной ладонью. Шейн пытался оттолкнуть Илью обессилевшими руками, слыша лишь смешок в ответ. Не тут-то было. Шейн всхлипнул — тихо, еле-еле слышно и сдавленно благодаря ладони, что сейчас не была вдавлена в лицо так сильно. — Пожалуйста… Слово вышло из глотки мокрым и сдавленныи, его легко можно было бы не расслышать и отмахнуться, но Илья расслышал. Он не остановился. Шейн подался назад, неприлично насаживаясь глубже и находя тот угол, от которого перед глазами плыли яркие вспышки звёздочек. Мышцы сжались — и он кончил снова. Сухо, судорожно, не в силах выдавить из себя уже ничего, будто сперма предательски кончилась в самый неподходящий момент. А потом… Низ живота скрутило резкой, острой болью. Судорога прошла волной — от паха до рёбер, заставляя выгнуться и зашипеть сквозь крепко сжатые зубы. Влажная теплота растекалась по внутренней стороне бедер, и Шейн с ужасом понял, что это не сперма. Замер, задержав дыхание и переставая даже моргать. Он обмочился. Живот ныл тупой, тянущей болью, и от этого чувство униженности становилось ещё глубже — физически, телесно невыносимо. Розанов не остановился даже после этого, лишь хмыкнул. Он упоённо продолжал, пока мышцы сжимали его член пульсирующими тисками. Шейн бил ладонями по белым простыням — сейчас это было слишком. Слишком много. И он был готов сойти с ума окончательно. Но ещё рано. Потерпи немного. Ведь я уже сошёл с ума. Ты свёл меня. Останься хотя бы ты в сознании, прошу, прекрасное создание. Розанов наконец кончает. Удовольствие прошибает его с онемевших кончиков пальцев ног до головы, заставляя раскрыть рот в немом вскрике. Он был готов признаваться Шейну в любви сейчас хоть сотню раз, сгорбившись и сжав кулаки до побеления костяшек, пока Шейн не грохнулся в подушки, полностью обессилев. Илья наклонился вниз, согнув руки — к уху. Шейн лежал неподвижно — мокрый и грязный, прикрыв глаза, которые жгло от слёз. — Посмотри на себя, — прошептал Илья. Голос казался обманчиво ласковым. — Весь в моче, слезах и моей сперме. Куда делась та твоя порядочность? Он с усмешкой провёл пальцем по мокрой щеке Шейна, собирая слёзы подушечкой большого пальца. — Ангелы так не пахнут. А ты теперь пахнешь, как шлюха. Не стыдно? Шейн не ответил и, кажется, начинал проваливаться в сон… Давно не было так хорошо. Ровно никогда. Только с Холландером так хорошо.