Молчание хуже сказанного

Лоргон ворочался в кровати без сна вот уже третью ночь подряд. Цифры электронных часов показывали четыре утра — он подавил тяжёлый, как камень на душе, стон и постарался мягко перевернуться на бок, чтобы не нарушить чуткий сон Айвена. Сколько он его помнил, Айвен вскакивал от малейшего шума. Эта привычка сформировалась ещё давным-давно, когда им, молодым, с горящими сердцами, полными желания осчастливить оставленных судьбой детей, приходилось вскакивать от малейшего шороха. Каждый звук в ночи — особенно приглушённый — мог быть ребёнком, что решался постучать в дверь, сокрытым подушкой криком от кошмара или сдавленным плачем, который так отчаянно хотели скрыть. В такие ночи Айвен первым распахивал глаза и быстрым, но очень тихим шагом — чтобы не разбудить Лоргона, которому надо было утром на работу — выныривал за всегда приоткрытую дверь их спальни и шёл успокаивать детей, либо же укладывать их в постель с ними. В эти утра кто-то из детей обязательно любил его будить болезненным тычком в бок или пинком в ребро, а Айвен весело фыркал и с блаженством наблюдал, как он ворчал с самого раннего утра. Но это было давно. Когда Оннун прятался под огромным столом на их кухне, строя из него свой форт, когда Руя закатывала глаза после каждого замечания в свою сторону, или когда Лоргон всё ещё мог обхватить Жельфа обеими руками. Тогда дом был полным, шумным и слишком вовлекающим, чтобы тишина успевала оседать и в ней был слышен гул навязчивых мыслей. Сейчас из детей были только спокойный Рунбора и тихий, старающийся быть неприметным, Эннон. И тишина эта была не просто отсутствием шума. Она была густой, вязкой, как болото, и в ней прекрасно тонули любые попытки Лоргона убедить себя, что всё в порядке. Он лежал и смотрел в потолок, который едва угадывался в предрассветной темноте. Мысли — незваные, липкие — ползли одна за другой. Ты опять всё испортил. Он сжал челюсти. Нет. Это просто мысли. Просто бессонница. Просто… Ты притащил его тогда, даже не спросив. Поставил перед фактом. «Вот. Он теперь наш. Подписывай». А Айвен просто подписал. Просто кивнул и принял очередное твое безумство. Как всегда. Лоргон перевернулся на другой бок. Айвен рядом дышал ровно, размеренно. Слишком ровно. Слишком размеренно. Лоргон слишком хорошо его знал, чтобы купиться на это. Айвен не спал. Просто лежал неподвижно, как умел только он — замирал так, что даже дыхание становилось частью фона. Ждал. Ждал, когда Лоргон заговорит. Именно это и бесило. Потому что Лоргон не мог заговорить. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. Что он должен был сказать? «Я думаю, ты не любишь Эннона»? Это прозвучало бы как обвинение, а он не имел права обвинять. «Мне кажется, я навязал тебе ребёнка, которого ты не хотел»? Это прозвучало бы как жалость к себе, а он ненавидел жалость к себе. «Я вижу, как ты смотришь на него, и мне больно»? Это прозвучало бы как ревность, глупая, взрослая ревность к собственному мужу из-за собственного сына. Ничего из этого нельзя было сказать. Поэтому он молчал. И Айвен молчал. И тишина между ними росла, слой за слоем, как накипь. Может, так было всегда? — подумал Лоргон, и мысль эта была горькой, как полынь. — Может, я просто не замечал раньше? Когда в доме было двадцать человек, некогда было замечать. А теперь, когда осталось всего двое детей… теперь всё видно. Он вспомнил вчерашний вечер. Рунбора показывал Айвену свою новую схему — что-то сложное, с шестерёнками и рычагами. Айвен сидел с ним рядом, склонив голову, и слушал с тем самым выражением лица, которое Лоргон знал и любил: сосредоточенное внимание, лёгкий прищур, редкие уточняющие вопросы. Эннон сидел в трёх шагах, на ковре, и собирал пазл. Один. Айвен не позвал его. Не предложил присоединиться. Не посмотрел в его сторону. Лоргон тогда подошёл к Эннону сам, сел рядом, начал помогать с пазлом. Мальчик благодарно прижался к его боку, и Лоргон почувствовал, как внутри что-то сжимается — тугая, горячая смесь любви и обиды. Обиды не на Айвена даже. А на всё. На судьбу, на обстоятельства, на себя. Ты ему не нужен, — шепнул мерзкий голос в голове. — Он тебя терпит. Как терпел всегда. Лоргон зажмурился. Нет. Это неправда. У них с Айвеном всё было по-другому. Они прошли через такое, что другим и не снилось. Они вырастили целую армию детей. Они спали в обнимку двадцать лет. Это не могло быть просто терпением. Но ты же сам видишь. С Рунборой — одно. С Энноном — другое. Он снова перевернулся, на этот раз на спину. Часы показывали 04:37. Даже птицы не решались нарушать их леденящий покой их спальне. В доме стояла та особенная, мёртвая тишина, которая бывает только перед рассветом. Внезапно Айвен пошевелился. Не открывая глаз, он протянул руку и нащупал плечо Лоргона. Пальцы легко сжались, задержались на секунду, потом отпустили. И всё. Никаких слов. Никаких вопросов. Раньше этого было бы достаточно и напряжение отпускало Лоргона. Раньше этот жест сказал бы Лоргону всё: «Я тут. Я с тобой. Я знаю, что тебе плохо, и я жду, когда ты будешь готов». Но сейчас он только разозлил. Потому что Лоргон не хотел ждать. Он хотел, чтобы Айвен сам начал этот разговор. Чтобы он сказал: «Я вижу, что с тобой что-то не так». Чтобы он потребовал ответа. Чтобы он доказал, что ему не всё равно. Но Айвен никогда не требовал. Он только ждал. И это его проклятое терпение сейчас ощущалось не как забота, а как чертово равнодушие. Лоргон осторожно, чтобы не разбудить — хотя какой там, оба не спали, — сбросил его руку со своего плеча и повернулся спиной. Движение вышло более резким, чем он хотел. Айвен ничего не сказал. Просто убрал руку. И через минуту его дыхание снова стало ровным, размеренным, идеально контролируемым. Вот так, подумал Лоргон с горечью. Даже сейчас. Даже когда я почти кричу о помощи всем своим видом, он просто… принимает. Не борется. Не лезет. Не спрашивает. Он знал, что несправедлив. Знал, что Айвен — не телепат, и если он, Лоргон, не говорит, в чём дело, то Айвен и не может догадаться. Но от этого знания не становилось легче. Потому что хотелось — до детской, глупой дрожи — чтобы его любили настолько, чтобы угадывали. Чтобы не нужно было просить. Чтобы Айвен сам, без подсказок, понял: его муж тонет, и ему нужен спасательный круг, а не тихое, терпеливое ожидание на берегу. Часы показали пять. Лоргон закрыл глаза, хотя знал, что не уснёт. Мысли всё крутились, перемалывая одни и те же воспоминания, одни и те же страхи. Эннон вырастет и поймёт. Он увидит, что один отец его любил, а второй — просто выполнял долг. И это сломает его. Или он возненавидит Айвена. Или — что хуже — решит, что он сам в чём-то виноват. Что он недостаточно хорош. Что с ним что-то не так, раз его нельзя полюбить так же, как Рунбору. При мысли об этом внутри всё скрутило. Лоргон представил взрослого Эннона — закрытого, недоверчивого, с вечным ощущением собственной ненужности, — и едва не застонал вслух. Это был его самый большой страх. Не за себя. За мальчика, который и так слишком много пережил для своих лет, чтобы потом ещё и усомниться в том, что его любят. Ты должен что-то сделать, сказал он себе. Должен поговорить с ним. Должен объяснить. Но вместо этого он просто лежал и смотрел в темноту, пока часы не показали шесть, а потом семь. Когда Айвен поднялся готовить на всех завтрак — молча, без единого вопроса, — Лоргон притворился спящим. Закрыл глаза, выровнял дыхание, как делал когда-то, притворяясь мёртвым на поле боя. Айвен постоял над ним несколько секунд. Лоргон чувствовал его взгляд — тяжёлый, изучающий. Потом шаги удалились. Дверь тихо закрылась. И Лоргон остался один. Он открыл глаза и уставился в потолок. За окном уже серело. Где-то внизу Айвен включал плиту, доставал чашки, начинал обычный утренний ритуал. Обычный. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Потому что для него и правда ничего не случилось, подумал Лоргон. Ему действительно все равно. Он сел на кровати, спустил ноги на пол, потёр лицо ладонями. Щетина кололась. Глаза болели от недосыпа. В зеркале напротив отражался усталый, осунувшийся человек с мутным взглядом и сединой на висках. Соберись, приказал он себе. Ты же Лоргон, чёрт возьми. Ты сам выбрал этот путь и сам его пройдешь до конца. Но когда он спустился на кухню и увидел Айвена — тот стоял у плиты, прямой, спокойный, с идеально заваренным чаем и нарезанными фруктами на столе, — слова снова застряли в горле. Айвен обернулся, посмотрел на него и на его усталый, помятый. В красных глазах что-то мелькнуло — вопрос? тревога? — но тут же исчезло, спрятанное за привычной маской спокойствия. — Доброе утро, — лишь сказал Айвен ровно, сервируя стол и украшая кашу для маленьких ягодами. — Доброе, — ответил Лоргон и слегка задержался в дверях. Когда Айвен отломил небольшой кусок молочного шоколада и окунул в порцию Эннона, в груди Лоргона что-то защемило и он резко вышел из кухни, будить маленьких. Завтрак прошел в тишине и без привычной детской возни, к которой они до сих пор привыкали. Айвен не спросил, почему Лоргон не спал. Лоргон не сказал, что его гложет. И день начался — ещё один день, в котором они делали вид, что всё в порядке. Всё не было в порядке. И все за столом — в особенности дети — знали об этом. Но никто из них и не пытался что-то исправить.