Цветы говорят

________________________________ Город просыпался медленно, неохотно стряхивая с себя липкую вуаль рассветного тумана. Длинная изогнутая улица, забитая стройным рядом маленьких лавочек и кофеен, начинала заполняться утренним гулом: где-то заурчал мотор грузовика, нагруженного фруктами, а чуть дальше сонный дворник лениво гнал пыль метлой по растрескавшемуся асфальту. В это время — ровно в 7:49, когда тени еще оставались длинными и причудливыми, не теряя свою плотность, — Пхувин поворачивал ключ в замке своей мастерской. Он верил в свою пунктуальность и ежедневные ритуалы, от чего его жизнь была выстроена по плану, где не было места случайным погрешностям. Замок открылся с мягким щелчком, оповещая о начале очередного рабочего дня. «Flora et Sensus». Название на прозрачном, кристально-чистом стекле двери было выведено тонкой золотистой гравировкой. Внутри пахло прохладой, влажной землей и ароматом цветов, заполняющих легкие с первого вздоха. Пхувин втянул носом воздух, и нажал на выключатель — теплый свет залил помещение, мягко подсвечивая стены, выкрашенные в цвет топленого молока и деревянные стеллажи с ровным строем горшков и красивых ваз, которые он тщательно отбирал сам; пол под его ногами знакомо скрипнул у самого прилавка. — Привет, — Пхувин тихо выдохнул, поворачиваясь к окну. Там, залитая лучами солнца, раскинула свои глянцевые ладони огромная монстера. Она была его любимицей, и каждое утро, первым делом, он надевал фартук из плотного льна и осторожно протирал каждый лист, убирая следы редкой пыли. В коробках, в холодильнике, уже ждали своего часа пионы из Чиангмая, чьи бутоны напоминали туго свернутый розовый шелк, и розы с лепестками настолько темными, что они казались отлитыми из черного бархата. Ему предстояло много работы до открытия, но эта рутина была приятной и успокаивающей. Каждое его утро начиналось одинаково, и было идеальным. Ровно до момента, когда стрелка часов достигала отметки “09:15”. В ту же секунду его спокойная реальность и тишина улицы разрывалась. Потому что в 9:15, как по расписанию чужого безумия, раздавался звук, от которого Пхувин вздрагивал, даже если был к нему мысленно готов. Тяжелая дверь тату-салона напротив распахивалась с бесцеремонным грохотом, и наружу выплескивался глухой рокот басов — тяжелый бит, от которого у Пхувина едва заметно вибрировала посуда на полках. А следом появлялся Понд. Стихийное бедствие, которое сносило все (включая спокойствие и выдержку Пхувина) на своем пути. Обычно облаченный во все черное, Понд создавал ощущение грозовой тучи, если не знать что у него в голове. Пхувин почти никогда не угадывал, потому что каждая его выходка и слово, вылетающее из его рта, были для него загадкой и очередным сюрпризом. Внутри Пхувина уже привычно поднималась защитная стена из колючих шипов, за которой он научился прятаться, натягивая на лицо почти-недовольное выражение, столо колокольчику у входной двери жалобно звякнуть, а Понду переступить порог магазина. Сегодня на нем была свободная майка с рваными краями, которая при каждом движении беззастенчиво обнажала смуглую кожу и изгиб драконьего хвоста, выбитого на ребрах. Он на ходу пытался зачесать непослушные волосы пальцами, но одна прядь упрямо падала на лоб. Пхувин сглотнул, чувствуя, как к щекам приливает румянец, стоило ему дольше положенного задержать взгляд на поблескивающей серебром цепочке на чужой шее. Осознав это, он торопливо опустил глаза, продолжая методично обрезать стебли цветов для сборки букета на заказ. — Доброе утро, флорист-недотрога. Голос Понда был низким, с хрипотцой, словно он только что проснулся или всю ночь курил (Пхувин знал, что он не курит — от него всегда пахло свежестью и мятной жвачкой) . Пхувин не поднял головы, продолжая перебирать цветы. Он знал, что если посмотрит еще раз, то наткнется на нахальную улыбку, от которой его сердце заходилось в приступе неконтролируемой тахикардии. — Доброе утро, Понд. Сегодня снова роза? — Нет. Сегодня хочу что-то синее. У тебя есть синие цветы? — Гортензии, дельфиниум. Еще ирисы вон там, в углу, — Пхувин кивнул в сторону холодильной камеры, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безучастно. Ему не нужно было стараться быть вежливым, потому что он знал, что Понд все равно купит то, что захочет, и уберется в свою темную обитель до завтрашнего дня. Понд обернулся, проследив взглядом в нужную сторону, но вместо того, чтобы пойти и выбрать что-то из указанного, подошел вплотную к прилавку. Он беспардонно навалился на него локтями, едва не сминая листья разложенных там же цветов, и Пхувин поморщился, глядя на это «вторжение». — Хочу гортензию. — У гортензии есть значение: она символизирует искренность и надежду. — пробормотал Пхувин, чуть сильнее сжимая секатор. Он вдруг почувствовал как теряет контроль, и демонстративно фыркнул. — Возьми герань в горшке. Потому что ты дурак. — Гортензия мне подойдет. — Понд усмехнулся, прищурив глаза и пропустив мимо ушей предложение другого цветка. Он продолжал нарушать личное пространство Пхувина, и тот наконец метнул на него быстрый взгляд, вызвав еще более широкую улыбку. — Давай свою надежду. Самую пышную. Пхувин кивнул, зашел в холодильник, выпуская наружу прохладный воздух, и достал ветку гортензии, соцветие которой напоминало пышную шапку. Он осторожно упаковал цветок в крафтовую бумагу, сосредоточенно перевязывая бечевкой, и почти физически ощущал как Понд неотрывно следит за движениями его пальцев. — Триста бат. — Надежда так дорого стоит? — В супермаркете дешевле, — отрезал Пхувин, протягивая букет. Понд качнул головой, показывая, что пошутил, и достал из заднего кармана джинсов хрустящую купюру. Когда он передавал ее, его пальцы, слегка испачканные в сером графите карандаша, задели руку Пхувина, и его ладонь была обжигающе горячей и сухой. Пхувин отдернул свою руку так резко, словно коснулся оголенного провода под напряжением. — Сдачу оставь себе, — бросил Понд, уже почти разворачиваясь на пятках, но опомнился и подвинул по прилавку стаканчик из соседней кофейни, в которую так же неизменно заходил каждое утро. — Двойной латте, очень горячий. С пятницей, Пхувин. Пхувин замер. Стаканчик остался стоять у кассы, источая аромат корицы и терпкого зерна. Откуда Понд узнал про пятничную корицу он не помнил, но тот приносил кофе каждый день, так же, как и покупал у него цветы, и никогда не ошибался с выбором. Пхувин почувствовал странное, тягучее тепло где-то под солнечным сплетением, которое его ужасно разозлило. Сквозь витрину он видел, как Понд пересекает улицу, неся гортензию перед собой, как драгоценный трофей. У черной двери своего салона Понд обернулся, заметил, что Пхувин смотрит, и весело подмигнул, послав воздушный поцелуй кончиками пальцев. Пхувин демонстративно отвернулся к стеллажу с сухоцветами, чувствуя, как пылает лицо. Он схватился за стакан, делая крупный глоток кофе и тут же замычал, когда обжег рот. Язык почти сразу онемел, но Пхувин успел почувствовать приторный сладкий вкус, от которого поджались пальцы на ногах. — Идиот, — тихо сказал он цветам. Цветы промолчали. История их странного соседства пустила корни год назад, когда Понд только открыл свою студию. До этого здесь располагался магазин виниловых дисков — пыльное, забытое богом место с вывеской, которая уныло скрипела на ветру. Пхувин привык к спокойной тишине, она была частью его комфорта. А потом, одним душным утром, он увидел, как грузчики заносят во внезапно пустующее помещение массивные кожаные кресла и оборудование. Пхувин тогда лишь поджал губы, наблюдая сквозь витрину. Он подумал, что его безупречный, тихий мир теперь был вынужден делить одно пространство с притоном, в котором определенно намечался сомнительный контингент (Пхувин мыслил крайне стереотипно, когда увидел Понда впервые, в расстегнутой рубашке и обвешанного цепями). Первые две недели они существовали как два разных полюса. Понд просто кивал, проходя мимо, едва касаясь пальцами козырька кепки, и Пхувин отвечал тем же — коротким, вежливым кивком, стараясь не выглядеть слишком любопытным, и вообще не привлекать чужого внимания. Но однажды вечером на Бангкок обрушился ливень: тропический, яростный, он превратил улицу в бурлящий поток за считанные минуты. Пхувин уже успел закрыть мастерскую, и задержался, упаковывая сложный заказ. Он с сожалением подумал что придется остаться здесь еще надолго, когда в дверь настойчиво постучали. На пороге стоял Понд, промокший до нитки. Его майка прилипла к телу, подчеркивая четкий рельеф мышц; вода капала с его волос, а руками он бережно, словно хрусталь, закрывал и прижимал к груди планшет с эскизами, накрытый куском полиэтилена. — Привет, — сказал он, и Пхувин замер, впервые услышав его голос. — Выручи, пожалуйста: мне нужно рассмотреть цветок лилии. У меня клиент через два часа, а я застрял на переходе цвета. Дашь взглянуть поближе? Пхувин опешил. Он ждал чего угодно: просьбы переждать дождь, или занять зарядку, но не профессионального интереса к устройству цветка. — Проходи, — выдохнул он, бессознательно отмечая, как Понд старается идти на цыпочках, чтобы не наследить. Пхувин подвел его к холодильнику, но подумав, вытащил вазу с классическими белыми лилиями наружу. Понд благодарно улыбнулся ему, останавливаясь рядом, а затем присел на корточки, рассматривая цветок так, словно это был самое невероятное, что попадалось ему на глаза. Он осторожно, почти невесомо, коснулся кончиком пальца бархатистого лепестка, ведя по тонким прожилкам. — Видишь, как здесь тень уходит в лиловый? — негромко спросил Понд, указывая на самую сердцевину. — Я полчаса пытался понять, почему мой эскиз выглядит так отстойно, потому что на фото этого не видно. Пхувин кивнул, и сам не понял, как начал объяснять: про капиллярную сетку, про то, как пигмент меняется от влажности, и про то, что белый цвет в природе — это на самом деле тысячи оттенков серого и голубого. Понд слушал с таким лицом, будто ему открывали тайны мироздания, и Пхувин поймал себя на мысли, что ему чертовски нравится этот взгляд. — Ты забавный, — сказал Понд, выключая планшет. — Ты говоришь о них, как о живых существах. — Они и есть живые, — возмутился Пхувин, вытаскивая из вазы лилию и протягивая ее как образец. — Возьми, вдруг пригодится. Понд снова улыбнулся, растерянно и мягко. Пхувин, должно быть, выглядел до невозможности глупо, уставившись на лицо парня перед собой, но не мог заставить себя отвести взгляд от темных, как ночное море, и обрамленных густыми ресницами глаз Понда. С тех пор Понд стал заходить часто. Сначала раз в неделю — «за референсами», потом раз в три дня — «за цветами для мамы». Затем его визиты стали ежедневными, и он перестал придумывать причины, вместо этого удивляя своими запросами. Пхувин исполнял каждый, тщательно подбирая самые свежие и красивые цветы, и видел, как Понд подолгу задерживается взглядом на его руках, когда он ловко орудует секатором. Однажды, будто невзначай, Понд пробормотал: «У тебя очень красивые руки, их хочется рисовать». Пхувин не ответил, но после весь вечер смотрел на свои пальцы и прижимал их к горящим щекам. Он выстраивал вокруг баррикады из вежливой холодности, и убеждал себя, что этот шумный парень в цепях, который слушает металл и пахнет мятной жвачкой и антисептиком — полная противоположность его идеальному устройству мира. Пхувин долго убеждал себя, что ему плевать, но по утрам все равно начал дольше задерживаться у зеркала, поправляя воротник рубашки; а еще стал носить на запястьях тонкие браслеты, каждому из которых Понд не забывал сделать комплимент. Сам Пхувин ловил себя на том, что все чаще прислушивается к звуку мотора у входа напротив, когда Понд парковал свой автомобиль и, что самое пугающее, запоминает его привычки. Например, по понедельникам Понд всегда носил серую кепку, а по субботам приносил ему кофе с ванильным сиропом — «сладкий день». И Пхувин, который ненавидел ваниль, выпивал этот кофе до последней капли. Он старался быть неочевидным, когда отдавал цветы Понду просто так, небрежно отмахиваясь тем, что поставка пришла больше, чем нужно, или что у него хорошее настроение. Но колокольчик в 9:15 каждый раз звучал для него как начало главного акта в пьесе, которую он никак не решался дописать. Признаться в том, что ему жутко этого хотелось, было страшно даже себе. В тот день, когда хрупкое равновесие окончательно сместилось, Бангкок плавился. Почти сорок градусов в тени превратили город в раскаленную духовку, где асфальт под ногами, казалось, становился вязким, а воздух дрожал от марева и запаха разогретого металла. С самого утра Пхувина преследовало странное, назойливое предчувствие — ощущение, которое делало все вокруг игрушечным. Он отгонял его до последнего, открывая магазин, протирая листья монстеры, и убирая беспорядок, оставшийся с вечера. Но в 9:15 тишину не прорезали резкие звуки, колокольчик над дверью не звякнул, а Понд не появился на его пороге, сияя широкой улыбкой. Пхувин прождал до 9:30, трижды поправив и без того идеально висящую вывеску на двери. В 9:45 он нашел телефон тату-салона, двери которого все еще были закрыты, и позвонил, слушая длинные, равнодушные гудки. В 10:00, когда тревога начала ощутимо покалывать кончики пальцев, телефон вспыхнул от короткого уведомления. ppondnara: Я видел, что ты звонил. Переживаешь? Пхувин нахмурился. Его пальцы замерли над экраном в нерешительности, но волна возмущения оказалась сильнее. phuwintang: Хотел узнать, стоит ли мне сегодня ждать свой кофе. ppondnara: Жестоко. Совсем не скучаешь? ppondnara: Завтра я принесу тебе десерт в качестве извинения. А сегодня хочу заказать доставку цветов в студию, сам не смогу прийти. Отправь мне что-нибудь красивое, чтобы я мог выздороветь быстрее. Незаданный вопрос остался в неотправленном сообщении. Пхувин вздохнул, стирая его, и прикусил губу. Значит, Понд заболел, и поэтому пропустил свой ежедневный ритуал, в котором его улыбка, на самом деле, делала настроение Пхувина чуточку лучше. Пхувин фыркнул, чувствуя, как внутри ворочается раздражение, смешанное с облегчением. Красивое? Он прошелся вдоль витрины холодильника, впервые испытывая трудности с тем, чтобы подобрать Понду цветы. Затем обернулся к стеллажам с цветами в горшках, и почти сразу увидел свою цель. Сиреневые фиалки были нежными, но не сильно прихотливыми, и были способны выдержать несколько дней без внимания, если о них не заботились. Совсем как Пхувин в своей лавке, до появления Понда. Сейчас же он чувствовал себя капризной орхидеей, готовой завять от того, что о нем позабыли. Он уже занес палец над кнопкой вызова курьера, но в последний момент рука дрогнула. Вместо этого он взял горшок, перехватил его поудобнее и, одернув легкую льняную рубашку, шагнул в знойную пустоту улицы. Дверь салона поддалась легко, не будучи запертой. Внутри Пхувина встретил прохладный сумрак и тяжелый, специфический запах: смесь антисептика, мятного чая и каких-то благовоний. Единственная лампа над стойкой выхватывала из темноты японские маски на стенах и бесконечные ряды эскизов, от которых разбегались глаза. В углу, в глубоком кожаном кресле, свернувшись под тяжелым пледом, сидел Понд. Без своей привычной амуниции из цепей и черных маек, в растянутой серой футболке, он казался пугающе обычным. Растрепанные волосы, темные тени под глазами и лихорадочный румянец делали его уязвимым — настолько, что у Пхувина перехватило дыхание. — Пхувин? — голос Понда был хриплым, надтреснутым. — Я просил курьера. Специально не пришел, чтобы не заразить тебя. — У курьера нет функции заботы, — Пхувин усмехнулся, и поставил на стол подставку с дымящимся стаканом из кофейни — имбирный чай с огромной ложкой меда. Рядом он осторожно опустил горшок, чуть сдвигая беспорядок из блистеров таблеток и карандашей. — Это тебе. Поливай ее раз в три дня. Или когда совесть проснется. — Ты пришел меня воспитывать? — Понд слабо улыбнулся, и в глубине его затуманенного взгляда мелькнуло знакомое тепло. — Я пришел убедиться, что ты не умер. Иначе мне пришлось бы искать нового постоянного покупателя, а это утомительно. — Врешь, флорист. — Вру, — тихо выдохнул Пхувин, сдаваясь. Он не знал, почему правда так легко сорвалась с губ. Наверное, из-за того, как серьезно смотрел на него Понд. Или из-за раскрытого альбома, лежавшего на краю столика. Пхувин никогда не позволял себе касаться чужого искусства без спроса, но взгляд сам упал на страницу, и сердце пропустило удар. На матовой, слегка желтой бумаге, ожил один из его букетов. Из гербер и ромашек, который он собирал на прошлой неделе. Рядом — небрежная, размашистая подпись: «Сегодня хмурился». Пхувин действительно хмурился в тот день, потому что ему не привезли заказанные суккуленты. Пхувин медленно перелистнул страницу дрожащими пальцами. Зачем еще одну. Розы, эустома, пионы, ирисы… Под каждым рисунком — даты, обрывки фраз, или оценка настроения. — Это... — шепот Пхувина потерялся в гудении кондиционера. — Ты не должен был это видеть, — Понд откинул голову на подушку. Если он и был смущен, Пхувин не смог это определить за его лихорадочным состоянием. — Ты оставил его открытым. — У меня мозги плавятся от жара. — Понд тяжело вздохнул. — Я рисую цветы, потому что они красивые. Но еще красивее ты, когда их выбираешь. Выглядишь так, словно от этого зависит судьба целого мира. В груди Пхувина разлилось что-то горячее и неудержимое. Оказалось, что пока он прятался за стенами, которые упрямо выкладывал камешек за камешком, Понд каждое утро читал его как открытую книгу, переводя чувства на язык линий и теней. — Так ты покупал их не для мамы, и не для клиентов? — Моя мама живет в другом городе, — голос Понда стал совсем тихим. — И у меня нет клиентов, которые любят розы. Я прихожу, потому что мне нравится, как ты краснеешь и вредничаешь. Пхувин облизал вмиг пересохшие губы. Ему внезапно стало так жарко, что захотелось сбежать, потому что погода на улице уже не казалось такой страшной. Но он заставил себя остаться, задерживаясь кончиками пальцев на странице с альстромериями. — Покажи мне, как ты это делаешь, — вдруг произнес Пхувин, сам удивляясь своей смелости. — Что? — Как ты делаешь тату, — Пхувин замялся, когда Понд снова внимательно посмотрел на него. Ему показалось, что тот забыл о своей болезни, впиваясь в него внимательным взглядом. — Но я боюсь иголок, поэтому просто нарисуй мне что-то. Пожалуйста. Понд смотрел на него с неприкрытым изумлением, словно никогда не думал, что услышит подобную просьбу. Да и в принципе увидит Пхувина в своей обители, за пределами светлого цветочного магазина. — Садись, — он кивнул на кушетку, и наконец поднялся, принимаясь копаться в нижнем ящике комода рядом. Вскоре он вытащил оттуда палитру и кисти, оборачиваясь к Пхувину, и замер. Пхувин сел на край кушетки, чувствуя, как пульс бьется где-то в висках. Он медленно расстегнул верхние пуговицы рубашки и стянул ее с одного плеча, обнажая бледную линию ключицы. Кожа там была тонкой, и на вид бархатистой. Понд сглотнул, едва не выронив краски из рук, но качнул головой, списав все на свою болезнь. — Хочешь это? — Понд кивнул на раскрытый блокнот, лежащий перед Пхувином, и тот согласился коротким утвердительным звуком. — Ты знаешь, что значат альстромерии? — Конечно знаю, Понд. Я флорист, — Пхувин возмущенно цокнул, опираясь руками позади себя и наблюдая за тем, как Понд натягивает на лицо черную маску. Он не придал значения его вопросу, решая что он просто решил поддержать диалог, однако, вслух так и не продолжил. Привязанность, симпатия и нежные чувства. — Хорошо, — Взгляд Понда сделался цепким и внимательным. Он смотрел Пхувину в глаза несколько долгих мгновений, прежде чем склонился ближе и обмакнул кисть в розовую краску. Первое прикосновение кисти было ледяным, заставив Пхувина вздрогнуть. Понд замер, его горячие пальцы осторожно легли на плечо Пхувина, чтобы зафиксировать кожу. Этот контраст был невыносим. Понд работал медленно, и кропотливо: он с особым усердием вырисовывал лепесток за лепестком, добавляя крошечные красные крапинки. Пхувин смотрел поверх его головы,на эскиз дракона на стене, и считал бешеные удары собственного сердца. — Готово, — выдохнул Понд через полчаса. — Смотри. Он передал ему небольшое зеркало, и Пхувин охнул от восхищения. На бледной коже Пхувина расцвело изящное переплетение цветов. Яркое, живое, но в то же время безумно нежное, оно казалось таким естественным, словно всегда было с ним. — Это смоется через неделю, — сказал Понд, и его голос звучал совсем близко к уху Пхувина. — Если захочешь, когда-нибудь... я могу сделать тебе настоящую. — Я подумаю, — ответил Пхувин, утопая в собственных эмоциях. В глубине души он знал, что обязательно вернется за этим предложением. Он просидел так еще час, почти забыв о собственном магазине, а потом нехотя ушел, взяв с Понда обещание прийти завтра утром, как это было обычно. И дальше мир действительно продолжал существовать в той же плоскости: В 9:15 Понд ежедневно вваливался в его лавку с улыбкой и стаканом кофе, а Пхувин педантично протирал витрины. Но что-то между ними неуловимо менялось. Понд больше не убегал сразу же, как только получал свой заказ. Теперь он все чаще задерживался, прохаживался по залу, и расспрашивал о цветах: о том, как дольше сохранить их, и о том, какие из них были здесь самыми редкими. Однажды он даже принес с собой книгу — тяжелый фолиант с чуть потертой обложкой. — Нашел на барахолке. Подумал, тебе понравится, — Понд опустил книгу перед Пхувином, и выглядел как школьник, который принес родителям дневник с хорошей оценкой. На его лице застыла смесь предвкушения от и азарта, он определенно ждал положительной реакции. Пхувин подвинул книгу к себе, цепляя взглядом название «Цветы говорят», и открыл ее, тихо вздыхая от восторга. Гравюры, ручная раскраска и — самое главное — пометки на полях. На странице с гарденией чьей-то рукой было аккуратно выведено: «я влюблен в тебя, но стесняюсь об этом сказать». Пхувин мгновенно залился краской, и захлопнул книгу. Он поблагодарил Понда так сухо, что на лице того возникло искреннее недоумение и мелькнула тень разочарования. Пхувину стало тошно, и он собрал ему красивый пышный букет из гиацинтов. Прости, я не хотел тебя обидеть. С тех пор Пхувин не мог остановиться, почувствовав за собой странную вседозволенность. Он мог говорить Понду что угодно, и сохранял за собой приятное чувство безопасности, которое позволяло ему переступать через собственный страх. Каждый его букет превращался в тщательно продуманное письмо. Однажды это были красные камелии — «пламя в моем сердце». Понд молча принял их, и поставил в банку из-под чернил прямо перед своим рабочим креслом. В другой раз — ветка акации. «Тайная любовь». Понд рассмеялся, сказав, что она пахнет как старый бабушкин сундук, а Пхувин до хруста в пальцах сжал секатор, думая: «Ты ничего не понимаешь, идиот». Но чаще всего он подсовывал ему белые цветы, восковые лепестки которых выглядели волшебными, а аромат был настолько густым, что казался осязаемым. Пхувин отдавал их раз в неделю, надежно маскируя среди других цветов так, что отделить их от общей композиции было трудно. Однажды, проснувшись в пять утра, Пхувин почувствовал, что устал. Его привычный режим дал сбой — он проспал на полчаса, и все равно долго копался в гардеробе, в итоге выбрав нежную кремовую рубашку. Он долго смотрел на себя в зеркало, взлохматил волосы, и ощутил себя просто до невозможности бесконечным дураком. В подсобке магазина, в холодильнике, стояли цветы, которые вчера вечером Пхувин лично отбирал у поставщика, отбраковывая бутоны даже с малейшими изъянами. Он еще раз осмотрел их, прежде чем приступил к работе, в конце перевязав букет широкой лентой: три крупные гардении в центре, обрамленные серовато-зеленым эвкалиптом и россыпью гипсофилы, похожей на звездную пыль. В 9:15 колокольчик жалобно звякнул. Понд вошел в прохладное помещение, с двойным латте в руках. Сегодня — пятница, а значит, в напитке была корица. В черной футболке, с привычной цепочкой на шее, Понд выглядел уже таким родным, что Пхувину захотелось отпечатать его образ на внутренней стороне век. — Доброе утро, колючка. — Доброе. — Пхувин забрал из его рук стакан и отпил обжигающий кофе, чувствуя, как внутри все сжимается от волнения. — Я сегодня приготовил для тебя кое что. Он протянул букет. Белоснежные гардении выглядели пышно и торжественно, и Понд замер. Его зрачки расширились, прежде чем он поднял взгляд к лицу Пхувина. — Они восхитительны. — выдохнул он. — Что это за цветы? — Гардении. — Они пахнут как рай, которого я не заслужил. — Губы Понда растянулись в широкой, красивой улыбке, от которой его глаза заблестели еще ярче. — Не говори глупостей, — отрезал Пхувин, хотя его сердце уже пустилось вскачь. Понд взял букет, и на его лице отразилось чистое, беззащитное счастье, такое, что Пхувину захотелось зажмуриться. Наступила тишина, прерываемая лишь гулом уличного движения за стеклом. Понд уткнулся носом в цветы с такой осторожностью, будто боялся, что они могут рассыпаться от его прикосновения. — Пхувин, — вдруг начал Понд, не поднимая глаз. — Что они значат? Ты никогда не даришь цветы просто так. Пхувин похолодел. Маска уверенности, которую он старательно натягивал на лицо, начала сползать, обнажая неконтролируемую панику. — В каком смысле? — В прямом. Я ведь не дурак, Пхувин. Гортензия — искренность. Лаванда — покой. — Понд медленно достал телефон, не выпуская букет из другой руки. — Дай угадаю, гардения... сейчас. — Не надо, Понд, — Пхувин потянулся вперед, пытаясь перехватить телефон, но Понд ловко уклонился. — Секунду... — экран засветился, отражаясь в глазах Понда. Пхувин видел, как меняется его лицо: от игривого любопытства к тяжелому, осознанному удивлению. — «Ты прекрасна», «Тайная любовь». — Это ничего не значит, — Пхувин отвел взгляд, слыша как сел собственный голос. — Я просто подумал, что они красивые и подходят тебе. — Семь, — перебил его Понд. — За полтора месяца ты подарил мне семь гардений. Я запомнил каждую. — Ты что…? — Пхувин замер, чувствуя, как лицо заливает густой краской так, что щеки буквально горели огнем. — А ты думал, я прихожу сюда, потому что люблю цветы? — Понд уже шагнул ближе, чтобы обойти прилавок, вторгаясь в личное пространство Пхувина так, что тот почувствовал тепло его тела. — Ты думал, я не погуглил что значат альстромерии в тот же вечер? Что я не знаю, что они означают влюбленность, которая прорастает сквозь дружбу? Пхувин смотрел на свои руки, вцепившиеся в край стола. Участок груди под рубашкой, где рисунок давно смылся, начал так же ощутимо гореть. Его только что позорно раскрыли, и продолжали тыкать палочкой как мертвое насекомое. — Я думал... ты не знаешь язык цветов, — прошептал он. — Я и не знал, — ответил Понд, и его голос теперь звучал совсем рядом, у самого виска. — Но я начал учить его, для тебя, Пхувин. Я запомнил все: от шипов роз до капризов орхидей. Я знаю, что лаванда — это твоя забота о моем сне. Что эустома — твое «спасибо» за кофе утром. А гардения... — он запнулся, и его рука осторожно коснулась подбородка Пхувина, заставляя поднять голову. — Гардения — это то, что ты боишься произнести. Глаза Пхувина распахнулись шире, а затем наполнились влагой. Это было глупо, непрофессионально и совершенно не в его стиле. Но сейчас, в приглушенном свете ламп, среди аромата цветов, вся его педантичность рассыпалась в прах. — Ты поэтому приходил? Каждый день? — голос дрогнул. — Я приходил к тебе, — ответил Понд, снова нежно улыбаясь. — Цветы были лишь предлогом увидеть, как ты ворчишь, выбирая для меня цветок под настроение. Ты так сильно нравишься мне, что я терпел даже аллергию на герберы. Тишина, повисшая между ними на несколько долгих мгновений, взорвалась в голове Пхувина как воздушный шарик. Он больше не мог ждать (и не хотел), внезапно осознав, сколько времени он потерял, пока играл с цветочными шифрами и прятался от собственных чувств. И что на самом деле дурак здесь только он сам. Пхувин шагнул вперед, цепляясь пальцами в ворот черной майки Понда. Сминая ткань, он с силой притянул его к себе, сокращая последние сантиметры между их губами. Он поцеловал вслепую, отчаянно, не глядя куда попадает: сначала в уголок губ, потом в щеку, и лишь с третьей попытки — в самый центр почти нахальной улыбки, которая стремительно расползалась по чужому лицу. Понд охнул, едва не выронив букет, но уже через долю секунды его свободная рука обхватила затылок Пхувина. Его пальцы запутались в мягких волосах, притягивая его еще ближе, и он ответил так, словно ждал этого целую вечность. Губы Понда оказались сухими и обжигающе горячими, с привкусом кофе и мятных леденцов. Он целовал его, и Пхувин забыл, как нужно дышать. Мир схлопнулся до размеров этой лавки и рук Понда, которые сквозь тонкий лен рубашки обжигали спину. — Ты дрожишь, — прошептал Понд, отрываясь. Их лбы соприкоснулись, волосы лезли в глаза, а дыхание, сбитое и рваное, смешалось. — Мне холодно, — соврал Пхувин, хотя его кожа буквально горела. — Врешь. — Вру. Понд тихо засмеялся, и снова поцеловал его — на этот раз медленно, словно пробуя на вкус. Его руки скользнули ниже, к пояснице, сминая кремовую ткань рубашки и прижимая Пхувина к себе так плотно, что между ними не осталось воздуха. Только гардении, зажатые между ними, жалобно хрустнули. — Ты мне... цветы загубишь, — выдохнул Пхувин прямо в его губы. Он вцепился в плечи Понда, чувствуя, как колени подгибаются и ноги отказываются его держать. — К черту цветы, — выдохнул Понд, но все же отложил букет на прилавок, и его сияющие глаза сузились в хитром прищуре. — Ты мучил меня целый год, Пхувин. Одними цветами тут не отделаешься. Он целовал его скулы, зажмуренные веки и кончик носа. Пхувин вздохнул и обхватил шею Понда, окончательно признавая свое поражение. — Я влюблен в тебя, но стесняюсь об этом сказать. — Пхувин? — Это гардении. — Скажи им, что я тоже в тебя влюблен. _______________________________________ — Больно? — голос Понда прозвучал мягче обычного, почти шепотом. — Терпимо, — Пхувин упрямо прошипел сквозь стиснутые зубы, глядя в одну точку на потолке. Он лежал на кушетке, стараясь лишний раз не дышать и не выдавать себя дрожью. Из колонок в углу тихо лилась ненавязчивая музыка, которая обычно играла в его магазине, смешиваясь с монотонным жужжанием машинки прямо под ухом. На груди, под левой ключицей, там, где когда-то холодная кисть выводила временные контуры, теперь рождалось настоящее искусство. Игла входила под кожу, оставляя за собой вечный след — символ его сокровища, которое он больше не собирался прятать. — Если хочешь, прервемся на кофе. Ты бледный, — Понд отстранился, вытирая излишки темного пигмента мягкой салфеткой. — Не хочу. — Пхувин медленно повернул голову, встречаясь с ним взглядом, и капризно скривил губы. — Я хочу, чтобы ты закончил, и эти чертовы цветы уже остались со мной навсегда. Как и ты. В конце его голос смягчился, и в этих словах было столько силы, что Понд замер на мгновение. Его глаза потеплели, и он коротко кивнул, возвращаясь к работе с еще большим усердием. На столе рядом, среди баночек с краской и эскизов, стоял букет свежих розовых пионов и белоснежных гардений, аромат которых боролся с запахом антисептика. Сегодня Пхувин подарил их просто так, потому что: — Я люблю тебя, — звучало без необходимости делать что-то скрытно. — Со мной только что разговаривал самый красивый цветок. — Понд, не заставляй меня передумать! _________________________________________