Выбирая тебя

***

Это должен был быть хороший день. Действительно хороший. Шумный, весёлый, с бесконечными шутками и весёлыми перепалками. С друзьями, по которым правда успелось соскучиться, потому что всем вместе собраться не получалось уже давно. С прекрасной возможностью выбраться наконец куда-нибудь дальше работы или магазина и хоть немного выдохнуть. Что ж, планы поменялись. И, даже толком не проснувшись, Джисон уже обречённо осознал — сегодня получится только немного задохнуться. Кажется, нет сил даже пошевелиться, но до телефона он себя дотянуться заставляет. Когда-то внезапный почти суточный уход в глухой оффлайн закончился выбитой дверью, перепуганными лицами и местами очень матерной вразумительной тирадой от Чана с Минхо, и с тех пор Джисон честно старается так не делать. Пока вроде даже получается. Отправленное Феликсу «не смогу сегодня, извини» высвечивается прочитанным почти сразу. Даже за пару секунд печатающегося ответа мозг успевает качественно загнаться, что реакция будет негативной, что придётся объяснять, в чём дело, и выслушивать попытки переубедить, и… «Плохо?» — просто спрашивает донсен. Не пишет никаких «жаль» или «как же так». И вопреки своей привычке спамить всяким мусором, не добавляет ни одного грустного стикера, то ли чувствуя, то ли зная, что это только заставит Джисона чувствовать себя ещё более виноватым. «Не прям. Честно» — отвечает Джисон. И это даже правда. Ему определённо есть, с чем сравнивать, и бывало хуже. Сильно хуже. Если говорить метафорами, его накрывало с головой, словно гигантской штормовой волной, безжалостно проволакивало по самому дну отчаяния и безнадёжности, заставляя захлёбываться ими и безвольно тонуть. Или выкидывало словно в открытый космос, где до ужаса мертво, темно, бесконечно, нет ни намёка на что-то хорошее и светлое и тоже совсем, совсем нечем дышать. Сейчас… нормально. Подавленно, бессильно, так, что только лежать и плакать, но не накручено до предела и не слишком саморазрушительно. С таким он вполне в состоянии справиться сам. Ну как справиться — переждать и перетерпеть в надежде, что завтра будет лучше. Он пишет об этом Феликсу в ответ на заботливое «Хочешь, кто-нибудь придёт? Мы все всегда здесь для тебя, ты помнишь, да?», искренне желает им хорошо провести время и откладывает телефон. Абсолютно нерациональные ощущение брошенности, жалость к себе, самоуничижение и ещё целая куча всякого негатива начинают сплетаться в груди в ядовитый клубок, заставляют давиться злыми слезами, но Джисон на это даже про себя жаловаться не осмеливается. Любые эмоции лучше мёртвой выжженной пустоты, он проверял. Хоть какой-то плюс полного отсутствия энергии и сил — организм вырубается почти сразу, стоит только поглубже зарыться в одеяло, и сеанс самокопаний откладывается на неопределённый срок. Он просыпается от запаха готовящейся еды. Не наскоро заваренного рамёна, а настоящей, пряно пахнущей жареным мясом и специями. Поколебавшись, всё-таки выпутывается из иллюзорной защиты одеяла, бредёт к кухне. — Я делаю нам самгетхан, — легко сообщает Минхо, даже спиной умудряясь почувствовать его появление, — скоро будет готов. — Я не голоден, — заторможенно качает головой Джисон, всё ещё пытаясь понять, не глюк ли это его так любящего искажать реальность мозга. — Тогда поедим позже, когда захочешь. Нет, не глюк. Минхо здесь — настоящий, тёплый, смотрящий так ласково и внимательно. Ставящий перед ним кружку с горячим какао, приглаживающий всклокоченные со сна волосы и прижимающийся к уголку губ нежным приветственным поцелуем. — Я же написал, что всё нормально, — тихо говорит Джисон. — Ты мог не приходить. — Мог, — пожимает плечом хён, не отрываясь от помешивания содержимого кастрюли. — Но я хотел. — Хёнджин расстроится. «Расстроится», кажется, даже мягко сказано, потому что у Хёнджина сегодня день рождения и в придачу выигранный танцевальный конкурс. И так старательно выбираемая дата, чтобы все точно смогли. Какие шансы, что он не возненавидит Джисона за то, что он всегда так не вовремя отбирает у него одного из самых давних и лучших друзей? — Хёнджин чуть ли не первым меня сюда отправил. Просил кстати ненавязчиво передать, что они всегда тебе рады. Любому тебе. И если тебе не хочется куда-либо выходить, но хочется с ними увидеться, они влёгкую могут прийти к нам сами. Руки, цепляющиеся за тёплые бока кружки как за связь с реальностью, начинают бесконтрольно дрожать. Не успевшее остыть какао выплёскивается за края, заливает пальцы, и от хороших таких ожогов его спасает только метнувшийся к нему Минхо. — Ненавижу это, — рыдания вырываются из груди стремительно и бесконтрольно, душат и ломают. — Ненавижу чувствовать себя таким сломанным. Ненавижу всем всё портить!.. Кружка с глухим стуком ставится на стол, и через какую-то долю секунды его обнимают. До отчаянного крепко, защитно, словно пытаясь укрыть от всего на свете. Шепчут что-то успокаивающее, гладят по спине и просто держат, пока он разваливается на части. Нет сил даже обнять в ответ, и он просто нелепо стоит посреди кухни, уронив голову хёну на плечо, безвольно опустив руки и до боли впившись ногтями в ладони. Что ж, не в первый и не в последний раз. — Я иногда даже не могу просто встать с кровати, — бормочет он через долгий десяток минут, когда рыдания наконец сменяются всхлипами, и, рвано выдохнув, заставляет себя отстраниться. — Это так жалко. И стыдно. — Не стыднее, чем не вставать с кровати из-за сломанной ноги, — бескомпромиссно и жёстко говорит Минхо, неохотно отпуская его, и Джисон со смесью сожаления и вины видит, что у него тоже покраснели глаза, — и я буду повторять это столько раз, сколько понадобится для того, чтобы ты перестал в этом сомневаться. — Это другое. — Не другое. Просто об этом не особо принято говорить. На самом деле, Джисон правда не понимает, как хён от всего этого ещё не устал. Потому похожий разговор у них уже был. И не один. И даже не десять. И да, для Джисона это всё — жизненная необходимость, потому что — если говорить метафорами — своевольный мозг периодически начинает смотреть на реальность словно через разбитую призму. Призму, которая — искажает всё до неузнаваемости, заливает всё мертвенно-серым цветом и заставляя сомневаться в существовании хоть чего-либо хорошего. Для Минхо… Для Минхо это, кажется, должно было до жути напоминать день сурка с одинаковыми состояниями, фразами и жестами, а такое захочется пожелать далеко не каждому врагу. А Минхо не враг. Совсем нет. Ровно наоборот и Джисон пытался, правда пытался его от этого всего хоть немного оградить. Отстранялся, отталкивал, притворялся, что всё лучше, чем есть на самом деле. Но всё заканчивалось только ледяными взглядами, иногда профилактическим рукоприкладством и однажды — высказанным зло, но при этом с подозрительно мокрыми глазами «давай всё проясним, Хан Джисон. Я тебя люблю, придурок, и никуда не уйду, чтобы ты не делал, поэтому ты сильно упростишь мне жизнь, если перестанешь пытаться». Больше Джисон разговоров на эту тему не заводил. — Глянь на меня, — выдёргивает его из мыслей хён. Придерживая подбородок пальцами, нежно и осторожно вытирает заплаканное лицо салфеткой, прижимается мягким поцелуем к губам. — Пойдём. Тянет за руку в гостиную, усаживает на диван, достаёт из шкафа его любимый плед, укутывает почти по уши. Приносит из кухни кружки с какао и целый пакет джисоновских любимых вкусняшек. Устраивается рядом, притягивает его к себе поближе и снова обнимает. — Так уж и быть, разрешаю тебе сегодня выбрать фильм для нашего свидания. Только ради бога, давай не ту сопливую ерунду, которую вы с Феликсом почему-то так лю… — Спасибо, что ты есть, — извернувшись так, чтобы хорошо видеть любимое лицо, серьёзно говорит Джисон. — Правда, спасибо. Я люблю тебя. Если говорить метафорами, вокруг всё ещё штормит, но сквозь ледяной мрак тепло и приветливо светит огонь маяка, и спасать себя становится сильно, сильно проще.