Strange relationship

       ... интимный полумрак роскошных апартаментов, был полон тишиной, в которой было слышно лишь тяжёлое дыхание Уилла.       Ткань реальности начала неуловимо ускользать от Ганнибала, как шёлк сквозь пальцы, сплетаясь с фантазией в единый причудливый узор, где отличить одно от другого было уже невозможно.       Окружение теряло свою значимость, расплывалось и было лишь не имеющей значения декорацией, зыбким полумраком из которого иногда услужливо выплывали чёткие предметы: маленький диванчик и позади него такой же миниатюрный воздушный столик-каталка с графином воды и тарелочкой, на которой лежат шприц и ножницы — только необходимый реквизит, ничего лишнего; смазанный фон, состоящий лишь из пятен различных цветов, чтобы лучше выделить главное, сосредоточиться только на том что было осязаемо и ощущаемо физически. Лишь на этот якорь можно было опереться.       ...объятия Ганнибала были полны приятной тяжести ослабшей тушки Уилла и исходившим от неё теплом. Это настолько очаровывало, что он даже не чувствовал боли, от полученных в драке с Кроуфордом ран, и в какой-то момент, когда Лектер скидывал свой бесценный груз на диван, покалеченная нога подвела его, он потерял равновесие и, едва не свалившись на Уилла, оказался совсем рядом с его приоткрытыми губами и алая волна маковым цветом распустилась в нём, обдав жаром.       Происходящее слишком напоминало сон. Одну из первых и любимых фантазий Ганнибала, где он, изнывая от нетерпения, укладывает Уилла в воздушную мягкость груды подушек после их первого совместного, первого для Уилла убийства ради удовольствия, и в крепких объятиях, прижимая к груди, такого горяченького и мягенького, как подтаявший шоколад, нежными поцелуями утешает его (раздевая под шумок), лишённого моральной девственности, запачканного брызгами чужой крови, беззащитного, растерянного, свободного, уже безумного и на всё согласного.       Но всё — увы! — не так. Уилл горит и дрожит не от поцелуев, а потому что ранен и у него шок, а рубашка пропитана его собственной кровью. Только на такой контекст можно рассчитывать. И именно такую жестокую правду приходилось принимать.       Сильной уверенной рукой скользнув вокруг шеи Уилла Ганнибал запустил пальцы в спутанные кудри, держа его за волосы, наклонил вперёд запрокинутую голову, поднес стакан к пересохшим губам и влил в рот несколько глотков.       Деловитая скороговорка слов едва долетала до сознания Грэма сквозь густой кроваво-жгучий пульсирующий мрак.       — Будет больно, — озабоченно пробормотал Ганнибал, убирая стакан и становясь поудобнее на колено здоровой ноги для лучшей опоры. — Пуля осталась внутри.       Взяв грубоватую темную шкурку пиджака за надрез ворота, Ганнибал резко сорвал его с плеч Уилла, раскрыв как разрезанный гранат, явивший брызжущую тёмным соком мякоть.       Это движение потревожило ядовитую медузу боли, пульсирующим огненным шариком сидящую у Грэма в плече и распустившую частую сеть тончайших жгучих щупалец по кровеносным сосудам по всей глубине тела. Она ужалила прямо в сердце, словно током шарахнула, и Уилл вскрикнул — крик этот острым узким клинком взрезал нутро Ганнибала и кипящая кровь брызнула во все стороны, как сок из сдавленного лимона — сквозь сжатые зубы, клёкло булькнуло у него в горле ругательство, а в следующую секунду он обмякший упал в объятия Ганнибала, ласково прижавшего его к себе, как ребенка, скорее чтобы взять паузу и успокоиться самому, потому что от такой близости даже дыхание перехватывало.       "...посреди любовных восторгов, в самый разгар сладкой пытки, едва сдерживая стон и слёзы бури рыданий Уилл роняет свою тёмно-русую головку Ганнибалу на широкое плечо в поиске утешения..."       Волна теплой нежности вздулась у Ганнибала под сердцем. Он погладил своего раненного мальчика по волосам, шее, в последний момент удержался, чтобы не чмокнуть вихрастый затылок, и, бережно поддерживая, вернул его на место, одну руку положив ему на грудь, будто стремясь удержать мечущееся сердце, пока Уилл пытался выровнять дыхание, а второй потянувшись за ножницами.       Холодок металла в ладони эхом серебряного перезвона отозвался в животе. Вот он, его волшебный стальной ключик, который откроет шкатулку с драгоценностью в виде Уиллового тела.       Чувствуя, как его несёт всё ближе к грани безумия, даже не заметив, как губы сами расплываются в довольную улыбку, Ганнибал облизнулся и начал резать рубашку нетерпеливыми рывками, с упоением ребенка, вскрывающего свой рождественский подарок.       — Чийо всегда ревностно меня оберегала.       Нужно говорить. Хоть о чем-нибудь. Чтобы отвлечь Уилла. Чтобы нарушить оглушающую тишину. Чтобы удержаться на плаву, не пойти ко дну в пучину рвущейся наружу тьмы, совсем не потерять контроль...       Уилл выжал из себя истерически-саркастический смешок.       — Жильца-то она убила? Или ты?       Небрежно, мимоходом заданный вопрос. Но под мантильей равнодушия всё же пряталось сомнение.       — Она, — не совсем твердо выдохнул Уилл, решив не вдаваться в подробности, и слегка повернул голову, опустив глаза, чтобы полюбоваться результатом "ревностной защиты".       — Превосходно, — ответил Ганнибал. От него не укрылась некоторая неуверенность в голосе Уилла, но сейчас это не имело значения. Он уже напрочь позабыл про верную Чийо и вообще про тему разговора.       Он уже отделил мокрую, липкую, отвердевшую ткань от кожи, и теперь не мог оторвать безумного жадного взгляда от представшей картины: маленького аккуратного круглого отверстия в мягкой округлости плеча, сочившегося алой кровью, что собиралась в тонкую струйку и весёлым густым вишнёвым ручейком стекала вниз. Как конфитюр из булочки.       Подобрав слюни, чтобы хотя бы не вытекали изо рта, Ганнибал всё же нашел в себе силы отвести глаза и посмотреть на Уилла. Лучше бы он этого не делал, потому что от увиденного ему стало ещё хуже.       Он наконец нашел то, что так долго и безуспешно искал в музейных залах— идеальную композицию, и все самые прекрасные произведения искусства, которые когда-либо доводилось видеть Ганнибалу, сейчас потускнели и померкли перед живым шедевром, созданном природой, окружённом ореолом мерцания жизни. Художник в нём был доведён до экстатического восторга. Он уже видел парочку новых рисунков в своём альбоме.       Нужно научиться писать маслом: он бы посвятил Уиллу целую галерею. Чтобы запечатлеть этот образ. Вырезать, как гравюру, высечь на собственном сердце, разрезать себе грудь, впихнуть туда Уилла, носить в себе и любоваться им вечно.       Именно таким, когда в минуты слабости он выглядит особенно сексуально. Когда сквозь колкую резкую твердь мужской красоты и грубость его манер проступало что-то невинно-нежное, певучее, как мелодия скрипки, и воздушное, как акварельная картина, открытое, уязвимое и беззащитное, надёжно укрытое за скалистой стеной отчуждения, составляющее резкий, сводящий с ума, контраст с его дьявольско-разрушительной сажево-черной силой, которая так нравилась Ганнибалу.       Уилл полулежал, прикрыв глаза, тяжело втягивая воздух. Обнаженные шея и плечо выплывали из мреющей мути над потемневшей от крови рубашкой, напоминая томных юношей с полотен Караваджо, которые так же бесстыдно сияли белизной нагих плеч на темном фоне.       А ведь всего несколько минут назад, он был всемогущим вершителем судеб. Считал себя таковым. И это сейчас, прямо сейчас, когда после такой долгой разлуки они наконец соединились! Прямо после того, как всего на секунду, но сквозь штормовые тучи у Ганнибала промелькнул лучик надежды!       Это не было неожиданностью, но можно сказать, Уилл всё же смог его пырнуть...       Пряча ядовитую горечь в глубине души, Ганнибал вложил в полумёртвую руку складной ножичек.       — Ты не торопишься прощать, Уилл. Ты прощаешь, как прощает Бог.       Уилл почти не чувствовал руку ниже плеча. Она была словно отсечена жгучей болью, и когда Ганнибал сказал эти слова, он, перед тем как открыть глаза, скорее представил, чем ощутил гладкую тяжесть несвершившегося греха в ладони. Зато очень явным было чувство, как тонкая, острая, язвящая игла нацелилась ему прямо в грудь и медленно пронизывает его насквозь, словно распятую ещё живую бабочку пришпиливают к рамке.       Не самая приятная ситуация, когда тот, на кого ты покушался, оказывается, знал об этом с самого начала и решил дать прочувствовать всю глубину своей обиды и печали в тот самый момент, когда ты полностью в его власти и от него зависит твоя жизнь.       Голова мгновенно прояснилась от тумана, как бывает, когда резко просыпаешься. Марево миража растаяло, будто его сдуло ветром, и перед глазами наконец предстала чёткая реальность во всем своем ужасе.       Уилл смотрел на этот нож, на эту изобличающую его с потрохами улику, и холодные скользкие липкие щупальца страха заворочались в животе, ощупывая внутренности, а слёзы отчаяния начали подступать к глазам. Теперь стала понятна трогательная нежность Ганнибала: ласковые объятия удава перед тем как задушить свою жертву. Он не положил этот нож Уиллу в руку: он приставил его к горлу.       — Ты убил бы меня быстро? Или остановился бы, чтобы позлорадствовать?       Уилл буквально кожей ощущал угрозу, сгустившуюся над ним, как тучи перед грозой.       Сплоховать с ответом было нельзя. От этого зависело насколько мучительной будет смерть. Но врать бессмысленно: Ганнибал уже знает правду.       В своей обречённости Уилл даже не заметил, как Ганнибал упивается зрелищем, как ласкает его плечо и шею взглядом, полным грусти, как он про себя смакует оба варианта и зыбь улыбки нет-нет да пробегает по его губам.       "... Кровь бурлит от адреналина, тело ноет после драки, Уилл сидит на нём и душит одной рукой, с ножом в другой и со злобным торжеством в глазах опускает смертоносное лезвие вниз, хорошенько проворачивая..."       — Бог злорадствует?       Порядок слов говорил, что это вопрос. Но интонация была определённо утвердительной. Ответ был в его отсутствии. Слишком многое можно было услышать в этих словах: утверждение, вопрос, насмешку, вызов, мольбу, капитуляцию... или всё вместе?       И от этой двусмысленности, от дерзкого вызова, с которым были сказаны эти слова и за которым пряталась тихая мольба, что выражали заблестевшие от выступивших слёз глаза Уилла, Ганнибал моментально растаял, превратившись в противную тёплую приторную липкую лужу.       Он ведь сейчас тоже в каком-то смысле злорадствует...       Вся эта ситуация, как ни посмотри, была одним сплошным издевательством для её участников.       Жизнь Уилла зависит от того, кого он хочет убить.       Жизнь Ганнибала... зависит от того, кто хочет его убить, кого он сам хочет съесть и кого он сейчас должен спасать.       Это ли не ирония? Божественная комедия!       — Часто, — прошептал Ганнибал, с сияющими от умиления глазами, протянул руку и взял шприц.       И надежда — последняя опора Грэма — предательски уплыла из-под него, оставляя падать во мрак. Глупо было надеяться на милосердие. Приговор подписан. Пришло время умирать.       — Нет!.. Нет... Нет... Нет...       Сердце заметалось в тоске и панике, захлёбываясь и разрываясь.       Нет! Не может этого быть! Не может всё так кончиться! Это бред! Дурной сон! Кошмар!       Но игла уже вошла в вену, распространяя по организму яд, холод, слабость и смертельный свинцовый ужас.       ...нож выпал из ватной руки.       Ганнибал перехватил его... потянул бегунок и убрал лезвие.       Но для Уилла это произошло вне поля зрения. Поэтому, когда Ганнибал поднялся, Уилл был уверен, что проживает свои последние мгновения. Сейчас ему либо перережут горло, либо воткнут куда-нибудь этот нож по самую рукоять.       Ганнибал понял это по взгляду терзаемой волком овцы, взметнувшемуся вслед за ним, полному оцепенелого смирения, принятия неизбежной судьбы, бьющейся в агонии надежды и... прощения?       Ну это слишком. Перелившись через края чаши воли и самоконтроля, водоворот безумия уже захватил Ганнибала в свои глубины, когда он бережно переложил Уилла на спину и склонился над ним:       — Сейчас подействует.       И в этот момент, падая с края угасающего сознания в тёмную пропасть забытья, Уилл увидел его истинный облик.       Нет, не рогатое чудовище. Он увидел изысканного джентльмена, дурачившего всех своей маской высококлассного специалиста, принимаемого в высшем обществе, всеми обожаемого, с идеальной репутацией; искусного хирурга, с безумной улыбкой, лишь неуловимая тень которой мелькнула на его губах. Увидел так близко от себя его полные тьмой глаза, сияющие безумным лихорадочным, нетерпеливым весельем, и в то же время какие-то совсем пустые...       И даже несмотря на действие наркотика, от этого взгляда Уилла охватил необъяснимый нечеловеческий душераздирающий ужас, который, впрочем продлился лишь мгновение перед тем... как... Уилл...       ...       С бешено бьющимся сердцем, с пересохшим горлом, Ганнибал ждал и не мог дождаться, когда же подействует снотвоное. Одна лишь мысль владела им сейчас: ещё секунда, ещё мгновенье, и Уилл, опьянённый зельем, будет безраздельно в его власти.       Медленно, с грацией хищника, склонившегося над спящей добычей, на дрожащих руках Ганнибал опустился ещё ниже и со священным трепетом, как в самый первый раз, с нетерпеливой жадностью прильнув к нему, укусил его нижнюю губу, наслаждаясь её мягкостью.       Тотчас, словно от глотка дорого коньяка, разлилось внутри приятное золотое тепло и закружилась голова.       Как давно он его не видел! Только сейчас понял, как же скучал!       Ганнибал уткнулся в мягкую нежную шею, — со стороны эта сцена, должно быть сильно напоминала тот самый рисунок, ту картину с Патроклом и Ахиллесом, — стараясь сквозь оглушительно бьющий ему в нос запах лосьона, пота, густеющей крови, которую он собирал губами, различить собственный аромат Уилла, его кожи, и, оставляя след из поцелуев, добрался до раненного плеча, до этого беспрерывного источника, извергающего из самых своих глубин свежий горячий вязкий поток.       Ганнибал широко, всей поверхностью языка провёл по кровавой ковровой дорожке, собирая драгоценную жидкость.       Самая обыкновенная, тёплая, солоноватая с железно-медным привкусом кровь, ничем не отличающаяся от чьей-либо ещё, горячим комочком проваливаясь вниз по пищеводу, показалась Ганнибалу слаще самого дорогого вина. Промелькнула в голове шальная мысль набрать её в шприц, чтобы ещё разок насладиться позже. Или вколоть себе в вену...       ...забраться в рану языком, чтобы насладиться вдоволь...       ...впиться зубами прямо в сырое мясо, словно зверь в добычу, плюнув на все правила культуры, этикета и хорошего тона. Но нет. Нельзя. Уилл — уникальный деликатес и он достоин лучшей доли. Это чистая эстетика в каждом изгибе крепкого красивого тела. Райский плод, вкус которого подарит наслаждение за гранью земного. Его нужно вкушать, наслаждаясь каждым кусочком.       

***

      Всё было как в тумане.       Сколько раз Уилл бывал так близко, на расстоянии выдоха, но всегда оставался где-то неимоверно далеко, в другой плоскости бытия, за гранью. Он, как произведение искусства, существовал где-то в другой Вселенной, метафорически, в мыслеформе, и Ганнибал мог лишь смотреть, восхищаться, жаждать, но никогда не коснуться по-настоящему.       Великий дар за тысячу лет одиночества, и великое наказание. Проклятие. "Бог злорадствует?" Ещё как!       Нож плотоядно вгрызался в мышцу, филигранно отделяя тончайшие кусочки отмершей поврежденной ткани, словно нарезая нежное филе.       Металлически звякнула выброшенная на тарелку окровавленная сплющенная пуля, и Ганнибал под жалобное урчание своего желудка, начал промывать рану.       Эти минуты стали поистине тяжким испытанием для него и его силы воли. Положение сейчас спасал только его профессионализм. Руки сами делали, что нужно.       Никто ещё не пробуждал в Ганнибале такого чудовищного голода. У него сосало под ложечкой, желудок словно лезвиями резало, он захлёбывался слюной.       Нужно посмотреть правде в глаза и признать: Беделия была права, когда говорила об одержимости.       Уилл доводит его до безумия.... Он опасен.       А началось всё в тот самый вечер, когда он сделал Уиллу первый укол. Ганнибал свято хранил это воспоминание о том, как трепетало у него сердце, как он сам весь жил на кончике тоненькой иголочки, когда воткнул её в голубую вену, едва просвечивающую сквозь шёлковую кожу локтевой впадинки, которой ему удалось коснуться; о том, как он не решаясь, стыдливо, украдкой под кружевной вуалью дурмана, словно трусливый воришка в темноте, сорвал с губ усыплённого Уилла самый первый поцелуй и с этой первой крошечной дозы он подсел окончательно. Началась губительная зависимость. Именно тогда он почувствовал вкус неограниченной власти, и одновременно потерял контроль и свою свободу, став пленником своей страсти, перестал быть хозяином положения.       И каждый раз, когда Ганнибал пытался соскочить с иглы, наступала мучительная ломка, каждая попытка порвать эту связь, делала её только крепче, причиняя при этом невыносимые страдания.       Это доводило его до белого каления, словно сумасшедшего, пытающегося вырваться из смирительной рубашки.       Сжав губы, с громким сопением от усердия Ганнибал запихивал бинт в рану.       А ведь разум с самого начала постоянно твердил, что Уилл — слабость, что от него нужно избавиться, как хирург вырезает раковый метастаз, иначе он точно так же пустит корни в каждую клеточку Ганнибала и тогда...       "Тогда он убьёт меня"       Осознание этой чудовищной правды не вызвало ни гнева, ни страха. Она пробежала прямо по нервам лёгким электрическим разрядом возбуждения и предвкушения.       "Умрёт вместе со мной, знает, что умрёт, потому как мы уже почти одно целое, но даже зная это — не пожалеет себя".       Но самое страшное то, что даже если сделать первый ход и сыграть на опережение, ничего не изменится, ведь это работает в обе стороны: смерть одного — неизбежная гибель другого.       "Мы уже почти одно целое..."       Ганнибал закончил перевязку.       Тяжело вздохнув, он опустился на краешек дивана, вытер лоб тыльной стороной кисти, и его взгляд снова, словно притянутый магнитом, упал на Уилла.       Полуобнажённый, спящий Уилл сейчас напоминал кого-нибудь из вечно молодых и прекрасных героев греческих мифов, воспетых на полотнах великих художников, высеченных из мрамора великими скульптурами. Его лицо измученного человека наконец нашедшего покой, было безмятежным, возвышенно одухотворённым и таким трогательно-невинным.       Мёртвый принц ожидающий в темнице наркотического сна того, кто поцелуем разрушит чары.       У Ганнибала чесались руки: хотелось набросить на него красиво драпированную ткань и рисовать, рисовать, рисовать...       Как он, бывало, и делал в лучшие времена, сжимая посильнее скрещенные ноги, собирая в фокус своё вожделение, чтобы достичь высшей точки нищенского блаженства.       Нетерпеливое желание ворочалось в нем огромным клубком бешеных беспрестанно жалящих змей. Оно бешено металось, пожирало его изнутри. Густой чёрный горький яд отравлял кровь.       Тело знало, чего оно хочет и изнывало от жажды. Мысль родилась давно. Она мучила Ганнибала, глодала изнутри, ещё с самого первого укола, погрузившего Уилла в омут кошмаров, эта картина зрела в голове, обрастая все новыми мазками, новой плотью, как младенец в утробе. Но тогда у Ганнибала была хоть какая-то надежда на то, что Уилл сам захочет этого, отдаст себя до последней крошки, а сейчас... Кто знает, чем всё кончится?..       В том плане, котором он задумал — слишком дерзком, построенном лишь на риске — уже может и не быть такого шанса.       Загнанный в угол, окружённый врагами, израненный, ослабевший, разбитый, только теперь Ганнибал в полной мере осознал своё одиночество, которое только усугублялось от присутствия Уилла, становилось только сильнее от того, что человек, который мог бы Ганнибала понять, был не с ним.       Длинные паучьи пальцы проткнули изнутри кожу и рванули ребра, словно прутья хлипкой клетки. Таящийся внутри худой рогатый монстр, порождение глубины величайшего отчаяния, на какое только способна душа человеческая, с хрустом прорывал себе путь, сжимая грудину, которая трескалась на сотни осколков, ломая кости, как ветки, и разрывая кожу, будто кокон, он, истекающий слюной, выбирался наружу.       Эта пытка должна прекратиться. Нужно сейчас покончить со всем сразу.       Руки Ганнибала все же слегка дрожали, пока он расстёгивал ремень Уилла. Сердце билось через раз, в то время, как он раздевал его донага, словно шелуху сбросив с него остатки одежды. Ганнибала изнутри жгло адское пламя, когда он взял Уилла под колено и согнув ногу провел ладонью вверх по бедру, пока она не наполнилась мякотью сочной задницы.       И перед глазами невольно возник запечённый с овощами окорок с хрустящей корочкой.... Или нежный стейк... Но обязательно в меду. Уилл прекрасно будет сочетаться с мёдом.       Пряно-сладкая карамельная корочка медово-соевого соуса с чесноком и свежим апельсином, под которой нежнейшие душистое промаринованное мясо тает во рту? Или лучше взять абрикосы?       Липкий разбухший член, отчаянно и моляще пульсировал во влажном паху, не давая покоя.       Ганнибал расстегнул брюки, приспустил их и навалился на Уилла сверху.       Он ласкал безвольное тело, сосал вялые губы, забирался языком вглубь чужого рта со всем неистовством своего обожания. Он пожирал Уилла, как мягкий, переспелый, полный сока персик, трепеща от восторга, кипящего в груди.       Головка члена уже упиралась в тугую теплоту, смазывая и прокладывая себе путь. Ещё одно движение и...       Но внезапно, что-то, едва заметное, — неуловимое содрогание тела Уилла, перемена его дыхания или ритма сердцебиения — что-то настолько смутное, что Ганнибал даже не почувствовал, а уловил подсознательно, вспыхнуло красной лампочкой тревоги, заставило его оторваться от поцелуя и открыть глаза.       И тотчас же его, до костей пробрав чем-то похожим на удар током, словно окатило ледяной водой. Ледяной серой водой, вылившейся на него из открытых ледяных серых глаз Уилла, в упор смотревших ему в душу.       Ганнибал замер выжидая, что будет дальше. Может, обойдется?..       Мутным взглядом Уилл скользнул по лицу Ганнибала, ватными пальцами правой руки провёл по его талии, ослабшая левая тяжёло плюхнулась Ганнибалу на плечо и нежно сжала его, словно Уилл хотел убедиться, что это настоящая плоть, а не эфимерная галлюцинация.       Пелена быстро исчезала из его глаз, которые становились всё более ясными и всё яснее проступал в них ужас осознания. Катастрофа стремительно приближалась: по телу Уилла прошла дрожь, дыхание ускорилось, а ногти уже с силой впились Ганнибалу в кожу.       Но Ганнибал прошёл уже слишком далеко — туда, где ничто не имеет значения и откуда нет пути назад. У него явное преимущество перед раненым, ещё ничего не соображающим и слишком слабым, чтобы по-настоящему сопротивляться, Уиллом и этим нужно пользоваться.       Время замерло на этом мгновении. Воздух был перенасыщен напряжением, словно газом, и что угодно — даже упавшая рядом пылинка — могло стать искрой, которая подорвёт всё к черту.       И стоило Ганнибалу лишь слегка напрячь мышцы и прижаться к Уиллу сильнее, остановившееся время возобновило свой ход и взрыв произошел: ногтями левой здоровой руки Уилл тотчас содрал Ганнибалу кожу с лопатки и последовала короткая, но яростная и отчаянная борьба.       При всей безнадёжности своего положения, Уилл не собирался сдаваться, отдавая все крохи своих сил, изворачиваясь угрём, пытаясь кусаться и выцарапать Ганнибалу глаза, пока Ганнибал не ударил его лбом по раненному плечу и в ту же секунду не схватил его за шею, сжимая до тех пор, пока Уилл не перестал биться и не обмяк.       Наступило затишье, нарушаемое лишь шелестом сухого дыхания и бешеным стуком сердец. Они смотрели друг на друга в этой короткой передышке и между ними повис только один на двоих невысказанный вопрос, ответ на который каждый пытался увидеть в глазах другого. Они отражали друг друга, словно два зеркала, теряясь в иллюзии бесконечного несуществующего лабиринта.       Ганнибал спрашивал с отчаянной мукой.       А Уилл... С тонким расчетом.       О, прекрасный сероглазый манипулятор!       Прижав Уилла к себе посильнее, Ганнибал, словно лев, терзающий антилопу, сжал зубами складку кожи на его шее, и с выжигавшими глаза слезами восторга, плавно подался вперёд, с усилием проталкиваясь, погружаясь в него больше, чем было возможно.       Движение почти незаметное, но у Уилла перехватило дыхание. Он подавился собственным криком, а Ганнибал в это время в приступе отвратительно-слюнявой нежности целовал его дрожащие губы и упивался горечью горячих слёз, источаемых такими же серыми и холодными, как океан зимой, глазами в обрамлении слипшихся ресниц, лишь на самом дне которых можно было разглядеть лютую ненависть и бешеную неукротимую ярость, которые Ганнибал так в нем любил.       Неспешно и настойчиво Ганнибал брал его сантиметр за сантиметром, несмотря на то, что это было не так просто. Кожа заблестела от пота, мышцы натянулись, дыхание участилось, с новой силой заполыхали раны, но Ганнибалу было наплевать. Он шёл к заветной цели напролом, не замечая ничего вокруг.       Он обрушился на Уилла всей мощью, как цунами, как шторм, своей неукротимой силой сметающий всё на своём пути. Каждое движение теперь ощущалось, как огромная волна, раз за разом бросающаяся на Уилла до тех пор, пока его поверхностное, рваное, тяжёлое дыхание, точки его "Нет!", едва слышные на краю сознания сквозь плотный алый бархатный туман в голове, не превратились в сплошное тире жалобного сигнала бедствия, который служил основой для музыки, игравшей в ушах Ганнибала нежной певучей виолончелью, пока их стоны не слились в одно целое, создавая восхитительную чёткую звуковую гармонию, поистине райскую акварельно-воздушную, но оглушительную мелодию, от трелей которой мурашки бегут по тебе изнутри, мелодию, что с каждым тактом наполняла душу, словно воздушный шарик ликованием, и она, отделившись от темного тяжёлого тела, стремилась куда-то ввысь, за грань этого мира. Эффект ни одного наркотика с этим не сравнится.       "Нет! Нет!.. Нет!.."       "Да!"       Но если Уилл барахтался в этом океане боли выбиваясь из сил и его тело напрягалось всё сильнее, всё глубже утопало в начавшем скрипеть от непомерной нагрузки диване, всё чаще его дыхание покрывалось паутиной трещин, сквозь которые пробивался стон, то Ганнибал лишь слегка покачивался на волнах, ведомый лишь ему слышным ритмом.       Вперёд-назад... Выдох-вдох...       Самая нежная часть его разбухшей тверди была окутана и сжата мягкой горячей шелковистой гладью. Флюиды Уилла проникали и впитывались в Ганнибала через каждую пору, растворяя любовников друг в друге. Запах, вкус, ощущение тепла и гладкости влажной кожи чужого тела — все эти чувства сливались в одно: яркое, ослепляющее и до боли острое, как отблеск на лезвии ножа. Оно всё сильнее вскипало внутри, готово было перелиться через край, чтобы в следующий миг залить своей алой теплотой всё вокруг.       Не давая ему даже вздохнуть, не успевая за собственным дыханием, с каждым движением ускоряясь, задыхаясь от сжигающего его изнутри жара, Ганнибал добывал сокрытую в недрах Уилла драгоценную жемчужину удовольствия, шаг за шагом взбираясь на самую вершину, пока, наконец, достигнув её, не упал с разбегу с высоты в горячую влажную бездну, увлекая Уилла за собой в поглотившую их и сомкнувшуюся над ними тьму.

***

      Очертания реальности медленно проступали из мрака.       Мокрый липкий холод тонкой вуалью накрыл кожу.       Ганнибал всё ещё держал Уилла в объятиях. Такого же недвижимого и отстранённого. Глаза его были закрыты, защищённое неведением сердце билось лишь слегка учащенно. Буря прошла над ним, не нарушив его глубокого наркотического сна, не причинив ему никакого вреда.       Наспех залатанные шрамы Ганнибала открылись и горели от попадавшего на них пота, который смешиваясь с кровью, стекал по телу. Голова раскалывалась словно по вискам били молотом изнутри.       Но это было ничто по сравнению с болью в глубине груди.       Это чувство... Чувство беспросветного одиночества, чувство разбитого опустевшего сердца поглотило его в холодной безжизненной глубине, как тёмная морская пучина, вставшая между ним и Уиллом и отделяющая их всё больше и больше.       Уилл был дальше, чем когда бы то ни было.