5-4-3-2-1

"Будь внимателен к своему дыханию, потому что оно — это твой настоящий момент." — Теодор Рузвельт

Размеренным шагом по мокрому после дождя асфальту, чувствуя твёрдую землю под ногами и каждую на ней неровность, значит я — устойчив. Мягкий весенний ветер забирается под тёмно-синий джемпер, щекоча тонкую кожу и провоцируя мурашки на медленный танец; физически я это ощущаю — значит я осязаем. Глаза реагируют на огни заново проснувшегося под вечер города, слух — на разговоры мимо проходящих незнакомцев, на гул машинной цепочки с левой стороны, с правой — на хлопающие двери бесконечного ряда магазинов и на тихий шелест цветущих, сладко пахнущих деревьев. Я — зритель мира, и я же — его слушатель. Вдох — сокращение диафрагмы – выдох. И по новой. Вдох — я есть — выдох — я реален. Я существую в эту минуту, в этом моменте. И я живу. Зачем-то. Зачем? Что это значит — жить? И в какую часть из всех составляющих этого понятия заложен смысл? А надо ли его вообще искать? Я — устойчив. Я — осязаем. Я вижу, слышу, и я дышу. И вот весь смысл. Сознание сопротивляется, нутро не верит. Не может быть всё так… Для чего я здесь? Здесь — этим самым видящим, слышащим и дышащим телом. Здесь — этим телом на этой оживлённой улице. Здесь — этим телом на одной из сотни улиц этого большого города. Здесь, чувствую, вижу, слышу и дышу, зачем-то… на этой яркой улице этого громкого города, в одной из двух сотен стран этой непредсказуемой планеты. Планеты… тоже одной из… десятков? сотен? тысяч? Вселенная? Сколько в ней ещё… всего. И всё ещё есть смысл? Я никак не пойму. А если всё, что меня окружает, — не по-настоящему? Если ненастоящий я? Земля под ногами и тихий ветер — природная бутафория. Органы чувств — автоматизм не до конца продуманного персонажа в пределах этого существования. Его создали, но не сказали зачем. И если я просто объект, застрявший в конце эпизода? Где я сейчас вообще нахожусь? — Где-то на грани. На грани осознания реальности. Неуклюжая попытка оглядеть свои конечности неясным взглядом, ещё раз убедиться в себе: контур физической оболочки разошёлся в стороны кривым пятном — меня, кажется, всё-таки нет — раз. Попытка загнанных лёгких заглотнуть воздух — тело сопротивляется, производя судорожные хрипы и выталкивая необходимый кислород обратно — я задыхаюсь — два. Звуки вокруг смешиваются в один режущий, придавливающий к земле и вызывающий желание схватиться руками за голову в защитном жесте — три. В реальности тело, что сейчас совсем не ощущается, продолжает идти вперёд по улице непонятно с какой скоростью: в одну секунду оно летит, проходя будто сквозь окружающие объекты, сквозь идущих навстречу людей, в другую — замедляется так сильно, как если бы на подошве был тягучий клей, крепящий ноги к земле при каждом шаге — четыре. Между мной и отрывками мира, который ещё способен охватить туманный взгляд, стоит теперь стеклянная стена — пять. Все-таки меня не существует. Спина ударяется о красный кирпич потрёпанного временем здания, и тело, себе в эту минуту не принадлежащее, медленно стекает — на деле падает к земле. Пальцами хватаюсь за обжигающе холодный асфальт, которому в течение тёплого дня не досталось внимания яркого солнца. И всё естество стремится вниз, больше не способное отыгрывать сухую роль массовки. В мыслях — тысяча вопросов, что-то опять о жизни, человечестве и смысле, а где-то очень близко, в реальном мире, — чужие быстрые шаги в мою сторону. — Эй, парень, ты в порядке? — на сцену, кажется, вывели ещё одну проекцию. Какова её роль в этой сцене? Интересно, со стороны происходящее правда выглядит так, что можно рассмотреть вариант: «да, я в порядке»? Незнакомец, что ещё не оброс деталями из-за плотного тумана перед глазами и видится лишь смазанным тёмным силуэтом, подходит ближе и опускается на корточки рядом, улавливая панические хрипы и теперь осознавая, что конкретно происходит. И, кажется, он снова предпринимает попытки достучаться до моего сознания, но, понимая, что ничего не выходит, медленно, чтобы не сделать ещё хуже, кладёт руку на плечо, начиная как бы разминать. Мягко, но достаточно ощутимо. Позже я пойму, что это было сделано для переноса фокуса внимания. Хоть на что-то. И ещё через пару секунд, видимо, собравшись с мыслями, начинает: — Ты в безопасности, слышишь? — выделяя каждый слог, чтобы донести. — Тебе надо дышать. — Хотелось бы спросить, зачем мне это надо, если всё — не по-настоящему, но все звуки ломаются на полпути выхода из грудной клетки. — Давай попробуем вместе. — И делает глубокий, громкий вдох, чтобы глаза уловили вздымающуюся грудную клетку, уши — искреннюю попытку помочь, — и долгий выдох. И делает так несколько раз, всё ещё сидя напротив, достаточно близко, чтобы загораживать всё остальное пространство, чтобы не отвлекало, не пугало, и терпеливо ждёт, пока напротив уловят, что надо делать. И дожидается. Отрывистого, тяжело дающегося и царапающего лёгкие вдоха, которого телу не хватает. Голова от недостатка кислорода ощущается как воздушный шар, что вот-вот взорвётся от внутреннего давления. — Хорошо, ты молодец, вот так, продолжай, — и спокойным голосом дальше: — Назови пять вещей вокруг себя, — говорит, совсем чуть-чуть сдвигаясь в сторону. — Что…? — сипло. Какие к чёрту вещи? Это же всё мираж. Но совсем близко у своего лица слышу выдох, как будто облегчения: мой голос наконец услышали. — Назови пять вещей, которые ты видишь сейчас. Ладно. Хорошо. Только дышите вместе со мной — Я вижу… небо. Где-то за плечом мужчины — синее, очень тёмное. Кажется, по сценарию скоро снова дождь. Я люблю дождь. — Вижу ямку на дороге, машину. Только одну почему-то. — Пару там… на углу. Они, кажется, ссорятся. — И я вижу… вас. И наконец поднимаю свой взгляд в глаза напротив, что смотрят так уверенно, сосредоточенно. Слова даются тяжело, как будто на каждом воспроизводимом звуке тело заталкивает их обратно, спорит само с собой: спасти отчаявшегося или добить не осознающего. Это и есть моя кульминация? — какая-то несвязная бессмыслица. Или это уже последние минуты последней сцены? — слишком для меня драматично. Можно это просто уже закончится? Паническая атака или жизнь? — Какого цвета моя футболка? — старается перенаправить снова ускользающее внимание и бегающий взгляд. — Красивого… как мой джемпер. Цвета моря под ночным небом. Что-то неуловимо проскальзывает в глазах цвета любимого мной эспрессо. — Отлично. Теперь назови четыре вещи, которые ты чувствуешь. Телом. Моё тело сейчас ощущается как мокрая вата: мягкое и тяжёлое. И вязкая тишина внутри этого небрежного облака. — Я чувствую ветер, — вдох, — на лице, — выдох, — со мной всё ещё дышат одновременно. — Землю, — твёрдую и больно отдающую в ступни и вверх по каменному телу, — дождь… Дождь? И тело, не сговорившись с головой, кладёт руку поверх чужой на плече. — И вас. Рука неожиданно тёплая, чтобы быть искусственной. И чувствую, что на меня смотрят внимательно, пытаясь понять, стоит ли продолжать. И ловят мой взгляд в никуда. Стоит. — Три звука, которые ты слышишь. — Мы учим цифры? Учимся жить. Чтобы это ни было, я просто делаю, что просят: — Я слышу шорох дождя, ваше дыхание… и как та девушка расстаётся с парнем. — Очень громко для моей больной головы расстаётся. Хотелось бы мне знать, о чём думает человек, соприкасающийся коленками с моими острыми. — И… И вкус обречённости майского вечера. — Всё… всё хорошо. — Дыхание ещё дрожит, как и тело под крупными каплями дождя, набирающего обороты и разносящего приятный запах мокрого асфальта. Всё закончилось? Здесь всё только начинается. Чужие плечи расслабляются, и мужчина рядом выдыхает так облегчённо, как будто не только мою грудную клетку ещё минуту назад стягивали руки-прутья обречённости. Интересный он, этот мужчина в футболке цвета ночного неба. А если бы я оказался более упёртым в своём чувстве полной безысходности и непробиваемым к чужой помощи, и ему бы пришлось так близко, со всеми самыми некрасивыми деталями, наблюдать моё падение? По-настоящему меня не сильно заботят чувства ещё одной голограммы этого поверхностного сюжета — моей жизни — не получается испытывать даже искреннюю благодарность. Но становиться таким персонажем в чужой истории не хочу тоже. Я вообще не хочу ничего. Может, только к морю. Но это уже не сегодня, потому что море сейчас — крупные капли с грозного неба, а вечером, возможно, снова горячие дорожки по моим щекам. Не потому что произошло что-то плохое, а потому что не происходит ничего — ни вокруг, ни во мне. Так что… хватит воды в этот день. И потому что человек напротив, кажется, снова не может добиться от меня реакции. — Эй, ты всё ещё здесь? — снова хочет подышать в унисон? — Да, всё в порядке, спасибо. Попытка подняться даёт прочувствовать уровень слабости в теле, а рука, которую, оказывается, всё ещё не убрали, аккуратно придерживает. Всё ещё опираясь о стену здания, чтобы снова не свалиться вниз, усердно пытаюсь понять, как вообще оказался на этом безлюдном углу. И не знаю, как именно выглядит усердие на моём лице, но, наверное, очень несчастно, потому что тут же мягко предлагают: — Пойдём к машине, там вода и, наверное, смогу найти какие-нибудь таблетки от головы. А меня всё ещё очень мучает вопрос, когда уже прожектора погаснут и незнакомец просто развернётся и уйдёт. — Нет… нет, спасибо вам, я пойду. И тысяча внутренних просьб к телу прийти уже наконец в движение. Чувствую, что на меня пристально смотрят, непонятно о чём размышляют, но я всё ещё не смотрю в ответ — не хочу даже пытаться понять эмоции в этом взгляде. А вдруг там мерзкая жалость. Но я не жалкий. Я просто не понимаю. — Пойдёшь куда? В ближайший куст от головокружения? Это я настолько плохо выгляжу? Нет, в куст не получится — не вижу ничего зелёного рядом, только если носом в асфальт холодный. И мокрый. Точно, небо же сегодня злое от чего-то. Взгляд медленно передвигается на мужчину, куда-то в грудь и плечи — всё ещё не выше — и, кажется, чья-то красивая футболка теперь чёрная. Наверное, как и мой джемпер. А россыпь мурашек на чужих руках говорит о том, что на улице стало холоднее. Холоднее и на порядок темнее. Сегодня без цветастого заката, о котором пару часов назад обещало солнце. Сколько вообще времени? — Давай, пойдём в машину, ты весь продрог. Правда? В этот раз мужчина не стал терпеливо ждать несколько минут, за которые теперь можно промокнуть до нитки очередного заторможенного ответа, и также мягко начинает тянуть в сторону машины, отпуская руку с плеча ближе к запястью. Кажется, я правда просто настолько плохо выгляжу. Скажите ему кто-нибудь, что это называется добросердечность. Интересно, меня кто-нибудь услышит, если я закричу? И как тогда изменится сюжет? Зачем? А почему бы и нет? Получится ведь очень эффектно: незнакомцы — один еле идёт, а другой настойчиво ведёт за руку к машине. Переулок тёмный, все люди уже давно разбежались, спрятавшись от дождя. Сценарий посредственный, однако… — Давай, садись, сейчас включу печку. И, наконец, открыв передо мной дверь переднего пассажирского сиденья и мягко проведя зачем-то по запястью в последний раз, меня отпускают, начиная обходить машину к водительскому сиденью. Может, просто убежать? — Ну же, не стой там. Я не знаю, какие у тебя планы на ближайшие дни, но вряд ли ты собирался лежать с простудой. Давай. Последнее уже звучит настойчивее. Даже если я заболею, меня всё равно отсюда не выпустят, пока не решат, что достаточно с них этого пустого сценария. Не то чтобы у меня по-настоящему есть право голоса. Но, понимая, что мужчина серьёзно решил завершить начатое до конца и правда не собирается уезжать, всё-таки сажусь в уже прогретую машину, наконец отделяя кожаный салон от продолжающего усиливаться дождя и поднявшегося совсем не мягкого для весны ветра, сразу же обращая внимание на контрастно мокрого себя, что по-настоящему ощущается только сейчас. Но, наверное, не стоит испытывать из-за этого сильную неловкость — не с меня одного же течёт на… очевидно недешёвый салон машины. Хотя это ведь изначально произошло из-за меня, так что, наверное, стоит извиниться… вообще за всё. В слегка подрагивающие руки, лежащие на коленях, кладут бутылку воды и блистер таблеток, как бы намекая на то, что уже пора «отмереть». И боковым зрением вижу, что смотрят, смотрят, смотрят, ожидая чего-нибудь, кроме пустых глаз. Смотрят, пока не могу открутить крышку бутылки из-за слабости в руках, и аккуратно перехватывают, чтобы помочь. Смотрят, пока пью воду и запиваю таблетки, пока тру ладони друг о друга в попытке согреться и пока просто пытаюсь осознать пространство вокруг. Ждут, что я хотя бы посмотрю в ответ. Странный всё-таки этот мужчина… — Скажи свой адрес, я отвезу или подброшу куда скажешь, — он достаёт свой телефон из кармана спортивных штанов, тоже весь промокший. — Слушай, я понимаю ситуацию и понимаю, что у тебя всё ещё, наверное, ступор, но… давай попробуем выйти хотя бы на минимум издаваемых звуков в ответ на мои реплики, потому что я начинаю чувствовать себя так, как будто делаю только хуже… …Милашка. И несмотря на то, что в голове всё ещё белый шум соседствует одновременно с тысячью и одной мыслью, смиренно беру в руки протянутый телефон и вбиваю в навигатор адрес дома — и… всё ещё ничего не произношу вслух. Только в голове. В ней — «спасибо вам большое за восстановленное дыхание, и за таблетки, и за воду, и за… тепло. В машине». А ещё — «извините, что вам вообще пришлось делать это всё: видеть, помогать, терпеть». И ещё там — «вы очень красивый». Мысль резкая, до внутреннего испуга, но вместе с тем как будто очевидная. Потому что теперь, когда машина пришла в движение, я — тот, кто смотрит, смотрит, смотрит. И мне внезапно очень-очень-очень нравится то, что я вижу. Не только цвет футболки. — Ты как? Лучше? — это тоже было внезапно, до вздрогнувшего тела, что, кажется, заметили, потому что мягкая улыбка на чужом лице не может мне мерещиться. Я хочу, чтобы это не оказалось миражом. Я не хочу, чтобы это был мираж. Я хочу, чтобы мне не показалось. — Я в порядке, спасибо. — И даже получается чуть-чуть улыбнуться: и заботливому вопросу, и футболке любимого цвета. — Хорошо, я рад, если так. — кивнув головой, не отвлекаясь от дороги, но явно оставаясь удовлетворённым ответом. Голос мне нравится тоже. Спустя ещё несколько минут езды в мягкой тишине, которая, что странно, не вызывает чувства неловкости, тело начинает расслабляться в тёплом салоне машины, и спина, что всё это время больше походила на несдвигаемый камень, наконец соприкасается с сиденьем. Ещё точнее — буквально падает на него, а ноги вытягиваются в более удобную позу, и теперь ощущается вся накопленная за эти сумбурные полчаса, жизнь, как будто не рассчитанная для всего одного тела усталость. Но что ещё более странно — это то, что тело позволяет себе дальше: скатиться головой куда-то в ямку между окном и сиденьем, прикрыть глаза, сосредотачиваясь на мерном шуме за пределами машины, и ни о чём не думать. Ни о чём плохом. Спокойно. Тихая дробь дождя и не пугающая темнота за веками дают ощущение закрытого купола, до которого никто не может добраться, не может побеспокоить тело и голову, что в этот вечер чувствуют себя в какой-то сюрреалистичной безопасности. Но это ведь по-настоящему? Пожалуйста. Потому что если всё это — постановка, мне будет очень, очень тоскливо. Но прожектора в этот раз не выключаются, герои не расходятся, и сцена резко не обрывается — только снова рука на плече, пытающаяся мягко растормошить. Настолько мягко, что как будто просто гладит, вызывая этим совершенно обратный эффект — захотеть остаться здесь, в пределах тёмного салона, приглушённого света, дождя за окном и голоса, что, к сожалению, просит проснуться и сообщает о том, что они приехали. А ещё — что-то в духе: — Я же надеюсь, ты тогда молчал не потому, что думал, что я какой-то… маньяк? — правда переживающе. — Только сейчас понял, что это были бы суперлогичные и даже правильные мысли с твоей стороны. — Нет, не думал. Что снова странно. Потому что этот разворот плеч, прожигающая темнота глаз, уверенное поведение, эта линия челюсти… в общем, всё это в совокупности выглядит довольно внушительно. Но человек рядом всё ещё вселяет чувство безопасности. Он, а не его машина. Сейчас, когда дымка в голове рассеялась окончательно, а на её место пришла обычная сонливость, сейчас, когда салон чужой машины ощущается самым уютным местом на земле, сейчас, когда не прогоняют и снова просто ждут, пока соберусь с мыслями и что-то скажу. Или не скажу ничего и просто убегу, растворюсь и оставлю этот вечер где-то глубоко внутри. Просто ждут, и я так благодарен — по-человечески, вообще за всё, что наконец-то получается настолько искренне, насколько я сейчас вообще способен: — Спасибо вам большое… — пересилив себя, поворачиваюсь всем телом и осознаю, что весь последний час было достаточно ёмкого «красивый» в мыслях — без имени. — Чонгук. Чон Чонгук. — и мне снова улыбаются, смотря в глаза — шире в этот раз и так тепло-тепло, как будто снова вышло солнце, поменяв часы своей работы чтобы срочно согреть. — Спасибо, Чонгук, правда. За то, что… не прошли мимо, — как вообще обычно благодарят за такие вещи? — И за то, что подвезли. Вообще за всё. Вероятно, если бы не вы, я бы правда был где-то в кустах под дождём. — И голос робко стихает под конец: то ли из-за ситуации в целом, то ли из-за взгляда — этого, прямо в душу, — что на долю секунды становится удивлённым из-за последней реплики. Думал, не услышал тогда?.. То ли из-за внутреннего, абсурдного нежелания выходить из чужой машины. — Что ж, я рад, что через пару минут ты будешь в своей квартире, а не в кустах. — со смешком и сразу же серьёзнее: — Мне кажется, не подойти было бы… неправильно, даже если бы ты никогда не узнал, что кто-то прошёл мимо. — Часто у голограмм нет понятия правильного и неправильного… — Что?.. Интересно, если он не сомневался в моей адекватности с самого начала, то засомневался ли сейчас? А кто сказал, что не сомневался? — Не берите в голову, я пойду, спасибо вам ещё раз. — И рука уже тянется открыть дверь машины, чтобы наконец проветрить сильно расслабившийся в присутствии мужчины рассудок, чтобы изменить направление этого бардака в голове, но в спину снова прилетает обеспокоенное: — Уверен? Может, провести тебя до подъезда? Лифта? Квартиры? Откуда в этом незнакомце столько… всего? Сердечной доброты, тихого понимания, уверенного спокойствия, чуткой эмпатии. И красивой улыбки. И футболки. — Нет, это уже будет слишком, понимаете? — тихо, взглянув из-за плеча в следящие глаза, где снова что-то… — Да, понимаю. — кивок и последняя улыбка. — Спасибо. — на медленном выдохе. — Дыши, пожалуйста. И тело на секунду замерло, забыв о том, что попросили делать. Но чтобы снова не сомневались, я делаю, как показывали ранее: глубокий вдох — задержка — выдох, и: — Я буду. До свидания. Приглушённое, перебиваемое дождём «пока» — куда-то в ускользающую спину, и сожаление в груди по непонятной мне причине.

***

Ранний вечер обжигает лучами солнца, которое с каждым днём всё больше сопротивляется своему неизбежному уходу на время такой нужной ночи: чтобы остыть — от градусов, чтобы забыть про сцену, чтобы дышать свободно и под утро снова ждать лучей, чтобы попробовать: бороться, дышать, принимать. И чтобы просто почувствовать. В пятничный вечер кофейня удивительно пустая, как будто кто-то забыл предупредить о перерыве в съёмках, отделив одного персонажа от остального состава команды. И я наблюдаю за тем, как на белоснежной стене разыгралась радуга от солнца, проходящего сквозь разноцветные дверные надписи. И я слышу, как мерное жужжание кофемашины заполняет собой пространство, оставаясь единственным звуком в мире. Чувствую на открытой коже поток приятного холодного воздуха от кондиционера и ощущаю, что… — Ну привет. — неожиданно знакомое и от чего-то довольное из-за спины. Поворот тела в сторону голоса, взгляд выше — в улыбающееся лицо, и мысль о том, что заказанное эспрессо уже не понадобится. Оно стоит в глазах напротив. И бодрит с такой же скоростью. — Вы что здесь… — как-то совсем уже растерявшись. А вдруг поймут, что просьба–совет–наставление не исполняется? Не получается. — Зашёл за кофе, как и все здесь, полагаю, — всё ещё с улыбкой в глазах и уже обращаясь к милой девушке-баристе, чтобы сделать заказ, который долетает до моих ушей, и держаться очень трудно, потому что: — Кофе с лимонным сиропом — это извращение, — вырывается необдуманно. Но смущение, накрывшее в ту же секунду, стоит этого неприкрытого удивления в глазах мужчины. Чонгука. Чон Чонгука. Это удивление — из-за того, что я говорю, или из-за того, что я говорю? — Почему цитрус в твоём парфюме — это нормально, а цитрус в моём кофе — извращение? Интересно, это он успел уловить сейчас или ещё неделю назад? В момент восстановления моего дыхания или уже в закрытом пространстве машины? — Это разные вещи. — С чего это вдруг? — Я этим просто дышу, вы — пьёте. — аргумент. — Дышишь? Отлично. Пошли подышим к морю вместе. — произносит так легко, как будто это наш обычный досуг. — Что? — не успеваю. — Ты сказал мне «до свидания», вот я и зову тебя на свидание. Невероятно. — Вы даже не знаете моего имени. — чего конкретно я пытаюсь сейчас избежать? Я же думал о нём всю неделю. — Ладно. Как тебя зовут? — Ким Тэхён. — по-моему, я пытался развернуть ситуацию в обратную сторону. — Приятно познакомиться, Ким Тэхён. — и уверенно протягивают ладонь для рукопожатия. — Если что, я всё ещё Чонгук. Я помню. — Думаю, всё остальное, что нас интересует друг о друге, мы можем узнать уже по дороге. — руку всё ещё держат. — С моей рукой что-то не так, Ким Тэхён? Это сейчас была игривость в голосе? — Перестаньте. — Просто пожми мою руку. И неуловимое ощущение нового начала в груди, когда я всё-таки протягиваю свою. Рукопожатия не случилось — я ощутил только мягкое горячее прикосновение, как будто вместе с рукой охватили всего меня: со всем внутренним беспорядком, мешающими сомнениями и тихой неуверенностью. Чонгук, не делая ничего особенного, очень органично это всё восполняет. Кажется, он просто живёт. И нежно проводит по запястью, отпуская. Но только руку. Забирая со стойки оба наших заказа и благодаря баристу, что еле сдерживает улыбку, наблюдая за нами, он кивает в сторону выхода, начиная идти: — Пойдём, я оставил машину за углом. Толкает прозрачную дверь плечом, придерживает её и ждёт, пока я отомру. Снова. А в голове — только недельные воспоминания с этими безлюдными углами. Он часто там всяких отчаявшихся ловит? — Я всё ещё не соглашался. — упрямо. А незнание имени уже не прокатит. — Взять тебя за руку? — как ни в чём не бывало. Так и стоит в дверях, с моим кофе в руке, пропуская людей. Что?.. Да, пожалуйста. И вижу, что мужчина уже дёргается в мою сторону — кажется, правда собираясь подойти. Это снова уже слишком, так что двигаюсь навстречу сам, ловя поощрительные искры в тёмных глазах. — Видишь, я же не кусаюсь. — как вообще в своём тоне можно выдерживать столько разных оттенков? Что-то между мягким подколом за ненастоящее сопротивление в кофейне минуту назад и тихим удовлетворением во взгляде от того, что это не было настоящим нежеланием — это была просто привычка. Не жить и сомневаться во всём происходящем. В этих кофейных глазах правда радость от того, что за ним последовали, и одобрение? Гордость…? Что это? — Да, не кусаетесь. — с задумчивым кивком. Но вы всё ещё слишком живые для сюжетной голограммы. Передо мной снова учтиво открывают дверь переднего пассажирского сиденья и задерживаются рядом на пару мгновений, чтобы, кажется, удостовериться, что я не собираюсь отсюда бежать, как только ко мне повернутся спиной. И я почему-то правда не собираюсь. Я хочу к морю. И хочу дышать. Машина приходит в движение, и я обращаю внимание на то, как аккуратно водит мужчина. У него и правда каждое движение такое — уверенное, но мягкое. Он так обращается с машиной и так ведёт себя с людьми. Со мной. — Как прошёл твой день? — спустя пару минут езды. Начался никак, а продолжения я ещё не понял. — Нормально. Обычно. — пожимаю плечами. — А почему это говорится таким голосом, как будто всё плохо? — быстро глянув на меня и снова на дорогу. — Нормально, обычно… Это же хорошо. Если ты говоришь «обычно», значит, есть что-то устоявшееся в твоей жизни, а это уже что-то. И к чему это сейчас было? Тебя просто понимают, Ким Тэхён. И поведение твоё, и взгляд, и все-все мысли, преследующие день ото дня. — На кого ты учишься? — С чего вы взяли, что я учусь? — Работаешь? — Учусь. — с тяжёлым выдохом. И что это сейчас было? — Ты сейчас сопротивляешься чему конкретно? Жизни? — Художественный факультет. — а мужчине и его голосу сопротивляться тяжело. — Стоило бы догадаться. — с мягким смешком. — Почему? — Просто… тебе подходит. Душа творца — потёмки и всё в этом духе, знаешь. Знаю, к сожалению. — Ну а вы? Чем занимаетесь? — Ты про работу? — А что, вы ещё учитесь? Студенты на таких машинах не ездят. — и убеждённый в этом скептичный взгляд скользит по салону. В ответ сначала бархатный смех — настолько приятный слуху, что в эту секунду эмоция где-то между «как я рад, что вообще услышал это сейчас» и «жаль, что так коротко», — а затем: — Нет, не учусь. И я имею в виду жизнь, кроме работы. — И как вы живёте? Кроме работы. Подскажите, пожалуйста. — На самом деле много чего: спорт, путешествия — и благодаря им изучение языков, литература, музыка, встречи с людьми из разных сфер, сериалы, искусство… Ничего необычного, но по-настоящему наполняющее, знаешь? Не знаю. — Так а что насчёт работы? — Учился я на факультете бизнеса, ну или что-то в этом духе. Честно, даже не знаю, что у меня по итогу написано в дипломе. А работаю… я галерист, так скажем, любитель красивого, хотя кто-то скажет — бесполезного. Но с этим я не согласен. — Почему? — Этот вопрос точно задаёт мне студент художественного факультета? — и пока стоим на светофоре, мужчина снова поворачивается ко мне, заглядывает в глаза и, кажется, увидев там не то, что ожидал, говорит: — Потому что то, что красиво — не может быть бесполезным. А мне кажется, что бесполезно в этом мире — всё. И тебя нельзя назвать неправым. — Как вы к этому пришли? К галереям или к выводам? Что конкретно ты хочешь узнать? Но отвечают прямо только на то, о чём спрашивают. Читай между строк. — Забрёл несколько лет назад в компанию художников, потом — в компанию бизнесменов, коллекционеров… и сам не понял, как оказался там, где оказался. Кажется, это и неважно. — Но я всем доволен: в конце концов, помимо денег, это правда приносит мне положительные эмоции — о какой бы составляющей мы ни говорили: люди, все очень разные, со своими историями и причинами, и то, что они создают в ходе своих историй и причин. — Получается, вы ценитель потёмок в душах творцов. Оттого именно на меня и наткнулись — годы опыта, так сказать. Тебя просто по-ни-ма-ют. И снова в сопровождении красивого смеха: — Да, получается так. А дальше в салоне виснет тишина, обволакивающая закрытое пространство и вместе с ним — что-то внутри меня. Её не перебивает ни дождь, как в тот раз, ни разговоры, ни даже мысли. Эту тишину хочется сохранить в себе, кажется, навечно. Она не та, от которой хочется бежать: внутри неё нет терзаний потерявшегося, нет монстров, твердящих о бесполезности, нет режиссёров, сцены, оборудования. Настоящая, живая тишина. В которой, как и неделю назад, звучит: — Приехали. Машина паркуется вдоль ряда небольших павильонов у дороги — последней, отделяющей от берега, а мой нетронутый кофе так и остается в подстаканнике. Вечерний воздух нагрет майским солнцем, которое сейчас, когда вдалеке на небе уже виднеются первые яркие полосы уходящего дня, не обжигает кожу и не вызывает желания спрятаться в очередной кофейне с кондиционером. Под этими лучами хочется отогреваться и дышать — дышать, дышать морским воздухом. И жизнью. И парфюмом мужчины рядом, который, судя по его довольному лицу, отражающему и моё в эту минуту, тоже наслаждается видом вокруг, пока мы идём по нагретому за день асфальту, пока наблюдаем за счастливыми семьями, где родители, которым наверняка завтра с утра на работу, пытаются под руку увести весело, задорно бегающих вдоль воды детей, которые, кажется, ещё не слышали в своей жизни пугающего слова «работа». Пока мы слышим их громкий смех, явно наслаждающийся происходящим; пока слышим шум приближающихся взбитых волн, похожих на воздушный крем; пока отдаляемся от звуков города. Ступив на мягкий песок, обувь перекочёвывает в руки, а ноги погружаются в золотистую крошку берега. И вокруг не представляется ни одной камеры, а все герои, кажется, настоящие. — Любишь море? — садясь на песок недалеко от берега, но подальше от прибывающих посмотреть на закат людей и кивая на место рядом. — Люблю. — Рисуешь? — Море? — кивок рядом. — Чаще, чем что-либо другое. Преподаватель в университете долго пытался бороться с этим, но в целом уже смирился. Так что в основном это всё, что связано с водой, и всё, что близко к этому, кроме обязательных заданий по некоторым предметам. На последних курсах у нас больше свободы в этом плане. А что же нравится вам из искусства, галерист - любитель чужих душ? — Думаю, я уже очень люблю то, что создаёшь ты, — с поворотом головы в мою сторону и снова этой мягкой улыбкой. — И можешь обращаться на «ты». Нет. Пожалуйста, обращайся ко мне на «ты», мы же всё-таки на свидании. — Ну раз «пожалуйста»… то так уж и быть, — и улыбка сама растягивается на лице, отражая ту, что на лице рядом сидящего мужчины. Её вообще удивительно тяжело сдерживать рядом с ним. И насчёт свидания больше никто не возражает. — Говоришь, последние курсы? Уже думал, что будешь делать после университета? Это слишком тяжёлый вопрос для того, кто вообще не улавливает общего смысла существования. Думал ли я? Я пытался. Я вообще только и делаю, что думаю. Получилось ли у меня к чему-то прийти? — не особо. Я не понимаю сюжет своей сцены. — Есть ли смысл вообще об этом думать? Зачем иметь какие-то желания? — и снова эта обречённость в голосе. Глупая жизнь — такие же и вопросы. — Всегда есть смысл. У меня вот были желания насчёт сегодняшнего вечера, и посмотри, — и огибающий жест рукой, захватывающий меня в периметр, — даже самые, казалось бы, маленькие ежедневные «мечты» сбываются и приносят удовольствие, потому что вот ты — сидишь рядом, а вот море, которое я очень люблю… Я тоже. — и мне хорошо. Разве это бессмысленно? — И что ты в это вкладываешь? — глупый вопрос номер два. — Чувства. — Чувства? — Они есть во всём: в каждом твоём вздохе, каждом шаге, взгляде, повороте тела. — Бред, — упрямо. — Пусть так. Но вот смотри, — и тело, даже не посоветовавшись с внутренним, двигается в сторону мужчины, может, оно что-то хочет мне сказать? - Я вижу взмахи пепельных крыльев в небе и там же целую палитру разных оттенков синего, розового, фиолетового; и вижу опускающееся за горизонт солнце — я бы посмотрел на подобное в твоём исполнении. А вот там, — кивок головы вправо, — гуляет за ручки пара. Очень кинематографично, кстати, гуляет. Да, если бы мне сейчас не пытались донести что-то, кажется, очень важное, я бы даже предложил их сфотографировать на память — вышло бы безумно красиво. Может быть, в следующей моей картине появятся люди. Может быть, это будет далеко не эта парочка. И я продолжаю внимать голосу рядом — тоже очень красивому. — А в твоих глазах я вижу отражение заката, — и смотрит, смотрит, смотрит куда-то глубже, чем просто в глаза. — Я чувствую остывающий после солнечного дня песок под ногами, береговой ветер на открытых участках кожи и периодически долетающие до нас капли воды, — вздох, — рука подхватывает мою, беря в надёжный замок и начиная мягко поглаживать большим пальцем, — выдох, — и чувствую твою ладонь в своей, уже не такую холодную, как в прошлый раз. Потому что руки отогреваются вместе с сердцем. — Я слышу мерный шорох волн, слышу чаек и твоё дрожащее дыхание. — Кстати, почему?.. — Я чувствую запах весны, моря… — движение ближе, предвкушающе ближе, — и кончик красивого носа зарывается в мои волосы на макушке, спускается к виску, ниже — к шее, оставляя трепещущие мурашки тёплым дыханием. — И ты пахнешь лимоном. Снова. Я улыбаюсь. И в эту секунду, помимо ещё одного медленного выдоха в открытую шею, ловлю неожиданную мысль: из нас двоих я не более нуждающийся в этом моменте, чем мужчина, дарящий его. И никто не сомневался в моей адекватности, не считал странным и понимал всё — лишь потому, что сам через это проходил. И его появление в кругах художников — не случайность. Он просто тоже нашёл там понимание. И он пришёл к тому, что не пришёл ни к чему в своих, таких похожих на мои, бесконечных рассуждениях. Но осесть мысли в голове не даёт другая — та, что так правильно лежит у меня на плече и начинает движение по тому же маршруту, но уже в обратном направлении, снизу вверх. Не дают подумать эти невозможные глаза-вселенные, в которых читается вопрос — тихая просьба разрешить прожить это настоящее вместе, почувствовать его ещё одним способом. Волосы разносит по лицу морским воздухом, но тут же оказываются убранными за ухо — чтобы не мешали смотреть куда-то внутрь. И момент ловить, конечно же. И я не возражаю: ни Чонгуку, который приближается к моему лицу так медленно, что я уже на опасной грани — резко притянуть его к себе. Но держусь изо всех сил, потому что понимаю, почему всё делается именно так: ласково касаясь кончиком носа моего, тихо заглядывая в глаза и, кажется, находя там именно то, что хотел. А именно: «Да, я верю тебе и твоим словам, даже несмотря на то, как сложно вмиг перестроиться на то, чего не удавалось уловить всю жизнь». Не надо верить прямо сейчас — это потом. Просто чувствуй. И там же — «да, я хочу поцеловать тебя так же сильно, как этого хочешь…» В глазах напротив — тёплая темнота, комфортная, живая. И этот невозможный мужчина так бережно накрывает мои губы, так медленно — сначала лишь касаясь уголка, давая понять, что происходит, — так нежно движется дальше, углубляя поцелуй, позволяя почувствовать каждое движение и, несмотря на переплетение дыхания и противоречиво близкое положение тел, учит снова дышать. Так, как, возможно, дышат дети со своим первым вскриком-появлением на свет, и так же, как продолжают дышать дальше — до тех пор, пока не начинают искать смысл. Пока им не скажут, что он вообще должен быть и что задача каждого человека — его отыскать. И так, как дышат освободившиеся от всех смыслов взрослые. И я дышу. Настолько, насколько позволяет мужчина, не собирающийся останавливаться: он поднимает руки, кладя одну на затылок и начиная ласково перебирать путающиеся на ветру волосы, вторую — на скулу, поглаживая большим пальцем. И в этом объятии моей души тёплыми руками хочется остаться. И дышать хочется попробовать не только в них. Жизнь никогда не имела, не имеет и не будет иметь великого смысла. И не каждому из нас нужно становиться великим. Нам, глобально, не нужно ничего вообще. Никто и никогда не даст ответ на тысячу вопросов, ежедневно забивающих голову, потому что ответов просто нет. Их не было тысячи тысяч лет назад, нет сейчас, и их не стоит ждать ещё тысячи тысяч лет. Но мы — мы есть. Не для чего-то, не зачем-то и неизвестно, как долго ещё будем. Но пока мы здесь — нам просто надо жить. Посмотрите: Тэхён не понимает, для чего он здесь, и думает, что всё происходящее — лишь сцена, которая может оборваться в любое мгновение. И она может. Но это не имеет значения тоже, пока у него есть любимый цвет — тёмно-синий, пока у него есть море, за которым он любит часами наблюдать, а после переносить на холст разные его состояния и настроения. Смысл сюжета не имеет значения, пока у него есть любимый напиток — эспрессо и пока он же отражается в глазах Чонгука. Неважно, для чего режиссёры его создали, пока он любит дождь, искусство и пока его губы соприкасаются с чужими — мягкими. Абсолютно точно всё равно, для чего всё это, пока Тэхён может спорить о праве существования лимона как добавки в кофе. Вот те составляющие, что правда имеют смысл. А во всём остальном — даже не пытайтесь его найти. Остального и нет, так только кажется. Вы, ваше дыхание, каждое ваше движение, каждое, казалось бы, незначительное желание — и есть всё остальное. И нет никакой шкалы измерения значительности и незначительности. Наполняйте себя и свою жизнь. Наполняйте жизнь других, если они не понимают, что с ней делать. Испытывайте, чувствуйте, ощущайте. И не ищите смысла.