святоша

      «Нам неприятно соревноваться с такими людьми».       Кирилл Марсак говорил это с уверенностью — это то, что хотела от него федерация. И то, что он должен считать и сам.       Но в голове были иные мысли: «А как он отреагирует на эти слова?» ***       Петр Гуменник был слишком спокойным. Казалось, ему наплевать, что он выступает без флага, без международного рейтинга, в этом идиотском статусе «нейтрального спортсмена». Что заведомо подписывается на предвзятое отношение к себе и практически стопроцентное отсутствие пьедестала, каким бы идеальным не был его прокат.       Позже Кирилл узнал, что это связано с воспитанием. Религиозное смирение, страдание, всепрощение и так далее и тому подобное. Логично, но все же, это поведение было необычным. По крайней мере, привлекало внимание — товарищи-соперники шутили, что хотят узнать, какой магний пьет Петя, и последовать его примеру.       Кирилл никогда не смеялся. А про себя думал, что дело не в магнии, а в чем-то другом — в чем-то более сложном и необъяснимом.       У Гуменника длинные волосы и темные глаза, которые всегда смотрят внимательно, изучая все и всех вокруг. Не то чтобы Кирилл следил за его взглядом, совсем нет… более того, отводил собственный.       И все-таки, было ощущение, что Петя видит каждого насквозь, начиная от судейского стола и заканчивая зрителями.       Но при этом — не осуждает. Наоборот, готов принять любую точку зрения. Еще и оказать максимальную поддержку, причем сделает это Петя с превеликим удовольствием.       Святоша несчастный. Настолько, что лицо перекашивает от отвращения. Но вслед за ним непроизвольно сменяется интересом…       Гуменник был спокойным, когда в столовой не смог сесть за стол, где собрались русскоязычные — Стивен Гоголев, Ника Эгадзе, Миша Шайдоров. Потому что там был и Кирилл, который показательно отвернулся, демонстрируя полное нежелание находиться с ним рядом.       Петя лишь поздоровался и сел с Шуном Сато и Юмой Кагиямой. Вскоре там оказался Илья Малинин — говоря что-то Пете, он положил руку ему на плечо.       Вилка со скрежетом прошлась по тарелке — Кирилл поморщился, откладывая ее, но на вопрос Шайдорова не ответил. Все, мол, в порядке.       Весь остаток ужина он игнорировал «японский» стол — словно того больше не существовало в этом помещении.       Гуменник был спокойным, когда разминался. В моменты случайно сорванных прыжков и даже падений выражение лица оставалось неизменно-ровным. Петя лишь поднимался и продолжал тренировку как ни в чем ни бывало, еще и умудрялся параллельно восхищаться теми, кто делил с ним каток.       Кирилл, ожидая своей очереди, нет-нет да и удивлялся — его собственные неудачи всегда вызывали раздражение. Конечно, эмоций Кирилл старался не показывать, да и вообще учиться на своих ошибках, но… иногда это было тяжело. Особенно на Олимпиаде.       И как он справлялся?..       Гуменник был спокойным, когда ему внезапно запретили катать под привычную музыку, причем сообщили это незадолго до выступления. Как ни в чем ни бывало перестроился на новую и не дал никаких комментариев, хотя всем было ясно, что дело не в авторских правах, а в принадлежности к… нейтральному статусу.       И был спокоен перед выходом на короткую программу. Даже учитывая, что стоял первым.       Все уже покинули раздевалку, остался только Петя. И Кирилл.       Последний молча поправлял волосы перед зеркалом — те и без того находились в идеальном состоянии, но почему-то Кирилл продолжал это делать.       Петя надевал коньки — Кирилл видел это через зеркало. Видел и злился непонятно на что. На прическу самого Гуменника, или на этот его костюм с элементами лепестков розы, или на то, что он в принципе существует… — У тебя шнурки развязались, — вдруг прозвучал голос Пети прямо над ухом. Кирилл вздрогнул, повернул голову и взглянул ему прямо в глаза.       Сознание затуманилось. Кирилл открыл было рот, чтобы ответить — оскорбить, послать, да что угодно, — но, пока формулировал мысль, за Петей уже закрылась дверь.       Гуменник был спокойным, когда Кирилл, докладывая об одиннадцатом месте в короткой программе, сказал — слишком громко, пожалуй, — что обогнал мос… Хотя Петя, вообще-то, из Санкт-Петербурга.       Сказал — и бросил на того быстрый взгляд. Однако Петя не обратил внимания — даже голову от телефона не поднял.       Раздосадованный, Кирилл уже намного тише пообещал взойти на пьедестал и сбросил звонок.       А ведь ему понравилось увидеть такой результат. Он выше, лучше — зато Петя несильно отстает. В какой-то момент в голове даже мелькнула идиотская картинка, как он, Кирилл, уверенно занимает на Олимпиаде первое место, а этот несчастный святоша — второе…       И тогда наконец спадает эта маска спокойствия, а в темных глазах остается только восхищение. А у Кирилла — власть над проигравшим.       Правда, Кирилл не думал о том, что для исполнения этого сценария первых десятерых соперников придется, наверное, убить.       Потому что в голове был только ненавистный Гуменник.       Еще большую злость Кирилл испытывал, когда Петя все же с кем-то общался. Будь то поздравления Малинина с удачной короткой программой или пара поддерживающих фраз на английском с Кагиямой. Да даже простое «привет» какому-нибудь Селевко.       Мерзкая, липкая ревность рвалась наружу. Она словно душила Кирилла, не позволяя испытывать никакой другой эмоции, кроме чистой ярости.       «Нам неприятно соревноваться с такими людьми» — говорил Кирилл, имея в виду: «Мне неприятно, что кто-то соревнуется с ним». ***       Как же Кирилла бесило это спокойствие, бесила эта невозмутимость, бесила эта правильность. Словно Петя такой исключительно назло ему.       Произнося те слова, он думал о нем. Хотел, чтобы Петя наконец вышел из себя, отреагировал, показал хоть какие-то эмоции. Его-то страна счастлива очередному доказательству своих мнений о стране Кирилла, так пусть Петя станет полноценным ее представителем…       Поэтому, когда он прочитал: «Кирилл, на самом деле, хороший парень» — ему захотелось швырнуть телефон в стену.       Чертов всепрощающий и всепонимающий святоша. Ненавистный Гуменник.       Но он переборол это желание, отложил телефон и вместо этого поднялся на крышу. Это место он облюбовал еще до начала Олимпиады — здесь, стоя у самого края, под звездным небом, всегда было так здорово мечтать о золотой медали.       Теперь произвольная программа позади, золотая медаль тоже в прошлом — точнее, на груди у Миши Шайдорова. Поэтому и мысли теперь о… — Хороший парень, — повторил Кирилл вслух и закатил глаза. — Идиот.       Гуменник был спокойным, когда его засудили. Одиннадцать баллов были буквально украдены и тем самым лишили его вполне заслуженного второго места.       И был спокойным, когда Кирилл, уходя после объявления своих результатов, намеренно не взглянул на него. А ведь Петя ему даже хлопал, искренне и все такое. И поздоровался перед прокатом первым.       Вот тогда на его лице появились эмоции — удивление от того, что Кирилл поздоровался в ответ…       За спиной вдруг послышался шорох — Кирилл обернулся, желая увидеть, с кем ему придется делить свое любимое место, и встретился с темными глазами, которые с такой тщательностью избегал.       Злость подступила моментально — особенно после того, как Петя сделал шаг обратно к лестнице. — Уже уходишь? — ядовито осведомился Кирилл.       Петя остановился. — Мне кажется, ты не хочешь меня видеть.       Подумать только, какая проницательность. — Не хочу, — подтвердил Кирилл, стискивая челюсти, чтобы не попросить его остаться.       А Петя действительно остался. Отпустил ручку двери, ведущую на крышу, вздохнул и произнес: — Послушай… я понимаю тебя, да и вообще… все. Но это же Олимпийские игры. Чтобы объединять спортсменов по всему миру. Я знаю, что мы не друзья — к сожалению, — но нам необязательно быть врагами.       У Кирилла аж скулы свело от наивности этой приторной речи. Да, конечно, это работает именно так, если тебе лет пять или если у тебя совершенно отсутствует критическое мышление. Только вот к Пете не применялась ни первая, ни вторая характеристика.       Кирилл продолжал вглядываться в его лицо, ища в нем хотя бы намек на насмешку, но Петя, очевидно, произнес этот бред на полном серьезе. А значит, действительно верил в это.       Его хотелось ударить. Посильнее. И лучше не один раз, а много, чтобы увидеть испуг в темных глазах. И чтобы кровь окрасила эту чистую, белую с синим «нейтральную» куртку и стала ярким символом необязательной вражды.       Но Кирилл же хороший парень. — Ты это всем предлагаешь? — спросил он, пряча сжатые кулаки в карманы собственной куртки, на которой были и флаг, и название его страны. — Я который в списке?       Зря он так сказал. Немедленно подступила душащая ревность. — Нет, только тебе.       Руки разжались сами собой, а сердце стукнуло, повторяя: «только тебе».       Петя молчал. Его внимательный, даже какой-то сочувственный взгляд пронизал насквозь.       Кирилл не хотел ни внимания, ни сочувствия.       Он хотел, чтобы Петя перестал вести себя, как какой-то чертов ангел. Святой великомученик, посланный на эту грешную землю, чтобы научить людей любви к ближнему своему.       И кажется, оставался единственный способ добиться этого. Добиться и сломать мировоззрение, которое так его бесило.       Кирилл подался вперед и приник к его губам. Не прикоснулся ни к лицу, ни к волосам, ни даже к куртке — просто быстрый поцелуй, который, однако, моментально ускорил сердечный ритм.       Он отстранился. Петя медленно, как в забытьи, поднял руку, дотронулся до своих губ. Сочувствие во взгляде сменилось… чертовым вежливым недоумением. — Это… не совсем то, что я имел в виду.       Кирилла словно кипятком ошпарило — желание ударить ненавистного Гуменника, который сейчас просто издевался над ним, усилилось еще больше. — Урод, как же я тебя ненавижу, — выплюнул Кирилл и, резко развернувшись, вновь подошел к краю крыши, опираясь на ограждение.       Вскоре услышал, что Петя приблизился к нему, но все равно держался на расстоянии. И ничего не говорил.       Кирилл был готов поспорить, что темные глаза сейчас, как всегда, внимательно смотрят. Заглядывают прямо в душу. Даже через спину. — Если ты, — он сжал поручень так сильно, что костяшки побелели, — скажешь хоть одной живой душе, что… — Не скажу, — мягко перебил Петя. — И о поцелуе, и о том, что ты…       Он не закончил фразу — на крыше появился третий человек. Она уже напоминала чертов проходной двор, а не идеальное место, чтобы побыть в одиночестве. — Ребята! — радостно воскликнул Ника Эгадзе. — Рад вас обоих видеть! Так здорово, что вы вместе… ну… — он замялся, подбирая слова. — Мы — нет, — отрезал Кирилл, продолжая смотреть вдаль на огоньки домов.       Петя за его спиной вновь тяжело вздохнул, пожелал спокойной ночи, и спустя несколько секунд хлопнула дверь, ведущая на лестницу вниз. — Прости, я не это имел в виду… — Ника, кажется, окончательно растерялся. — Я просто увидел вас вдвоем, вот и подумал… — Не утруждайся, — Кирилл хлопнул его по плечу словно в извинение за грубость и сам пошел прочь с крыши, оставив Нику в полном недоумении. ***       Кирилл не мог заснуть. Он списывал это на ярко-желтый месяц, который озарял светом всю комнату. Виноват был он и никто другой.       Хотя, может, чуточку виноват был и ненавистный Гуменник. Вернее, не он сам, а поцелуй — попытка нарушить картину мира Пети обернулась полным провалом, еще и посеяла в душе Кирилла сомнения.       Не может же он действительно…       Кирилл понимал. Понимал, какими последствиями это обернется. Понимал, насколько это… по-идиотски.       Мысли прервал внезапный стук в дверь — едва ли ощутимый, но в тишине показался оглушительным.       Открыв ее, Кирилл почувствовал привычное раздражение. Правда, одновременно с этим покраснел. — Я… — Петя мялся на пороге, не заходя. — Извини, что разбудил…       Господи.       Обычно в случаях бесцеремонного вторжения в личное пространство устраивают скандал. Хорошая идея, между прочим — посмотрел бы Кирилл, что бы случилось с Петей, узнай его федерация… — …мне просто показалось, что нам надо поговорить, Ки…       Но Кирилл не дал произнести свое имя, схватил ненавистного Гуменника за воротник и притянул к себе, втаскивая в номер.       Язык немедленно скользнул в рот, к поцелуям примешивалась невысказанная ярость.       Настолько сильная, что в один момент Петя резко отстранился — на его губах появилась кровь. А в темных глазах промелькнул испуг.       Кирилл не смог сдержать торжествующей улыбки — он добился того, чего желал. Эта победа будет почище олимпиадной из его мечт. Гораздо чище.       Как он и предполагал, это смотрелось замечательно. Не настолько, конечно, эффектно, как было бы на фоне белой куртки, да и вызвана кровь вовсе не ударом… но это неважно. — Ты злишься, — утвердительно заметил Петя. Испуг, к разочарованию Кирилла, исчез практически сразу, сменившись на привычную невозмутимость. — Для такого, как ты, ты очень проницательный, — съязвил он.       Воцарилась тишина. Петя задумчиво отвел взгляд, слизывая кровь с губ. Кирилл, смотря на это, почувствовал едва ли не досаду. — Я знаю, почему ты злишься. И ты знаешь, но не признаешь вслух.       Гуменник оставался спокойным, произнося эти слова, в то время как Кирилла всего затрясло от злости. Злости из-за желания этого святого ангела почитать сейчас тупые нотации вместо того, чтобы действовать. — Зато я признаю вслух, что я тебя ненавижу, — Кирилл было потянулся к нему вновь, но тут Петя шагнул вперед и поцеловал первым.       Совсем не как Кирилл — Петя целовал медленно и чувственно, давая насладиться каждым касанием губ. Кирилл ощущал, что тает под этими поцелуями, в этих теплых руках, которые с нежностью проводили по его спине, от этих мягких длинных волос, в которые он машинально запустил пальцы.       Ему не должны были нравиться поцелуи ненавистного Гуменника.       Подстегнутый этой мыслью, Кирилл, возвращая себе позицию ведущего, толкнул Петю на кровать, оказавшись сверху. Отстранился, чтобы бросить взгляд вниз — дыхание Пети было сбито, а руки, обнимающие его, задрожали.       В этот момент Гуменник определенно не был спокойным. — Тебе совсем необязательно…       То, что Петя вынужден произнести, но Кирилл был готов поспорить на золотую медаль олимпийских игр (договориться бы с Шайдоровым), что тому на самом деле хотелось наплевать на установленные в голове ограничения относительно религии и чего-то там еще. — А тебе необязательно быть таким святошей.       Слово, бывшее в голове эти несколько дней, наконец сорвалось с языка. Стало невероятно приятно — как пощечину влепил.       Петя вздрогнул, прищурился, и в темных глазах не осталось ни следа внимательного изучения — они загорелись чем-то таким, от чего внизу живота начало сладостно тянуть. *** — Завтра водолазку придется надеть.       Кирилл стоял, смотря в окно, и обернулся на голос не сразу. Петя разглядывал в зеркало шею — она вся была в красных следах, которые на следующий день должны были приобрести фиолетовый оттенок.       Выглядело это как произведение искусства. Красивее, чем любая произвольная программа.       Удовлетворенно хмыкнув, Кирилл направился к двери — открыть и послать Гуменника куда подальше.       Петя поймал его за запястье. — Позволишь остаться?..       Кирилла вновь как обожгло — он стиснул челюсти и вырвал руку. — Ни за что.       Послышался вздох. — Тогда… можно тебя обнять?       «Нет, конечно. Пошел ты, Гуменник»       Это Кирилл произнес мысленно сразу же, как только оказался в крепких объятиях. Петя шепнул ему что-то, что он не расслышал — то ли комплимент, то ли…       На мгновение он уткнулся лицом в чужое плечо и подумал о том, как же все-таки было бы здорово при отсутствии обстоятельств.       Но это невозможно.       Кирилл оттолкнул Петю и отвернулся, вновь подходя к окну. — Пошел ты, Гуменник.       Перед тем, как закрылась дверь, за спиной раздалось тихое: — До завтра, Кирилл.       …Он не знал, сколько стоял у окна — по ощущениям, уже наступило утро, однако стрелки часов едва подошли к трем. Наконец Кирилл накинул куртку и вышел из номера.       Хотелось подышать свежим воздухом — оставалось надеяться, что ночью на крыше не будет слишком холодно…