Идеальная пустота

      Новость застает его в гостиничном номере в Мотеги. В Японии всегда слишком тихо. Эта стерильная, вежливая тишина обычно помогает Марку заснуть после изматывающих перелетов, но сейчас она давит на барабанные перепонки с силой бетонной плиты. В ушах словно звенит.       Телефон на тумбочке вибрирует глухо, как предсмертный хрип. Марк не хочет отвечать. Правое плечо горит огнем после утренней тренировки, где он чудом поймал байк в гравийной ловушке. Он тянется левой, здоровой рукой к экрану. Имя менеджера.       Он берет трубку, готовый рявкнуть, чтобы его оставили в покое. Но слова, которые звучат на том конце провода, навсегда делят его жизнь на «до» и «после». Авария. Трек в Мизано. Тесты на спорткаре. Отказ тормозов. Удар о бетонное ограждение. Мгновенно.       Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на ковер. Марк не кричит. Он не плачет. Он даже не меняется в лице. Он просто сидит на краю идеально заправленной кровати, глядя на свое отражение в темном стекле выключенного телевизора. Внутри него что-то с оглушительным, тошнотворным треском ломается. Не кость. Не титановая пластина. Ломается что-то, вокруг чего вращалась вся его искалеченная, больная жизнь последние десять лет.       Валентино Росси мертв.       Это звучит как злая шутка. Как сбой в матрице. Боги не умирают в куске искореженного металла в дождливый вторник. Боги живут вечно, чтобы мучить своих последователей, чтобы смотреть на них сверху вниз своими холодными, синими глазами и выносить приговоры.       Валентино не имел права умирать. Только не сейчас. Только не до того, как Марк заберет у него всё. Марк медленно сползает с кровати на пол. Колени больно ударяются о жесткий ворс ковра. Он обхватывает себя руками, впиваясь ногтями в плечи, пытаясь удержать свое тело от распада на атомы. Ему вдруг становится невыносимо холодно. Воздух из легких исчезает, выкачанный безжалостным вакуумом.       - Ублюдок, - шепчет Марк в пустоту номера. Голос хриплый, чужой. - Трусливый ублюдок. Ты сбежал. Ты, блять, просто сбежал.       Он скручивается на полу в позу эмбриона. Его трясет. Эта дрожь зарождается где-то в солнечном сплетении и расходится по венам ядовитыми волнами. Это не горе. Это жесточайшая, разрушительная ломка. У наркомана отняли его дозу. У параноика забрали его главного преследователя.       Марк закрывает глаза и видит его лицо. Запах озона, крепкого кофе и дождя бьет в ноздри так отчетливо, что Марка тошнит. Он помнит тяжесть его взгляда. Помнит жесткие, требовательные губы, которые целовали его так, словно хотели выпить душу, и руки, которые отталкивали с отвращением. Они ненавидели друг друга. Они играли в эту кровавую, больную игру годами. Валентино был его личным палачом и единственным божеством, ради которого Марк раз за разом ложился под нож хирурга, лишь бы снова выехать на трек и заставить его смотреть. Смотреть, как Марк истекает кровью, но побеждает.       А теперь смотреть некому. Трибуны могут реветь сколько угодно. Камеры могут снимать его со всех ракурсов. Но без этой единственной пары холодных глаз в глубине боксов всё это теряет смысл. Театр опустел. Главный зритель покинул зал, не дождавшись финала. Спектакль окончен.       Паддок тонет в скорби. Следующие недели превращаются для Марка в сюрреалистичный, липкий кошмар. Мир окрашивается в тошнотворно-желтый цвет. Флаги, наклейки на байках, минуты молчания, черные повязки, слезы механиков и гонщиков. Все оплакивают Доктора. Легенду. Человека, который научил их любить этот спорт. Лицемеры.       Марк смотрит на них сквозь визор шлема с холодным презрением. Никто из них не знал его по-настоящему. Никто из них не видел ту темную, всепоглощающую черную дыру его эгоизма, которая сожрала Марка целиком. Никто из них не задыхался от его ненависти, прижатый к стене моторхоума. Они оплакивают улыбку с плакатов. Марк оплакивает своего монстра. Своего Бога.       Он перестает пить обезболивающие. Раньше он глотал их горстями, чтобы выжить. Теперь он выкидывает пластиковые баночки в мусорное ведро. Ему нужна эта боль. Она - единственное, что связывает его с реальностью. Когда на торможении перед первым поворотом титановые пластины впиваются в мышцы так, что темнеет в глазах, Марк чувствует, что он всё еще жив. Он концентрируется на этой агонии. Он выращивает ее в себе, кормит ее, лелеет. Потому что без боли внутри остается только звенящая, мертвая пустота.       Он начинает пилотировать так, словно ищет смерти. Механики крестятся, когда он выезжает с пит-лейна. Телеметрия показывает цифры, которые не поддаются законам физики и инстинкту самосохранения. Марк скользит обоими колесами в каждом повороте. Он не оставляет зазоров. Он тормозит там, где нормальные люди уже давно лежат в гравии. Журналисты называют это возвращением легенды. Они пишут восторженные статьи о том, как трагедия в паддоке вдохновила Маркеса на невероятные прорывы. Они ничего не понимают. Он не вдохновлен. Он пуст. Он просто выкручивает ручку газа, надеясь, что в один момент переднее колесо сорвется, и бетонная стена закончит эту пытку. Он ищет грань, за которой начинается небытие. Но проклятый мотоцикл, словно чувствуя его предсмертную апатию, вдруг начинает слушаться идеально.       Марк штампует победы. Одну за другой. Холодно. Механически. Он поднимается на высшую ступень подиума, смотрит на желтое море фанатов, которые теперь аплодируют ему из уважения к «памяти», и его губы кривятся в болезненной, изломанной усмешке.       - Ты видишь это? - мысленно кричит он, сжимая в руке кубок. - Я забираю твое наследие, кусок за куском. Где ты, ублюдок? Почему ты не приходишь остановить меня?       Но в ответ - лишь шум толпы и запах жженой резины.       Валенсия. Последний этап чемпионата. Арифметика проста. Если Марк приезжает в тройке, он становится десятикратным чемпионом мира. Десять. Цифра, которая годами висела над ним дамокловым мечом. Цифра, ради которой была развязана война в пятнадцатом году. Цифра, которая сломала им обоим жизни. Валентино так отчаянно хотел этот десятый титул, что пошел на подлость. Марк так отчаянно хотел уничтожить Валентино, что забрал этот титул себе, превратившись в безжалостную машину по добыванию побед. А теперь всё это кажется таким жалким.       Перед гонкой он сидит в моторхоуме. Один. Кожаный комбинезон кажется свинцовым панцирем. Шрамы на плече пульсируют в такт ударам сердца. Он медленно проводит пальцами по уродливым багровым рубцам.       - Ты сделал это со мной, - думает Марк, закрывая глаза. - Ты заставил меня поверить, что я должен стать Богом, стать равным тебе, чтобы ты меня заметил.       Выезд на грид. Старт. Тридцать кругов чистого ада. Марк не помнит гонку. Он функционирует на одних лишь рефлексах, выжженных в спинном мозге. Резина стирается, мышцы сводит судорогой, перед глазами время от времени двоится из-за проклятой диплопии.       В эти моменты расфокуса ему кажется, что впереди мелькает неоново-желтый номер 46. Марк бросается за призраком. Он выжимает из байка то, чего в нем нет. Он режет углы, скользит локтем по поребрикам, оставляя черные полосы резины и частички своей души на асфальте. Он должен догнать его. Он должен посмотреть ему в глаза и сказать: «Я победил. Я лучше». Клетчатый флаг. Марк пересекает финишную черту первым.       Команда в боксах сходит с ума. Фейерверки, крики, слезы. В наушнике надрывается голос шеф-механика. А Марк останавливает байк за третьим поворотом. Отпускает клипоны. Тяжело опирается грудью на бак. Он - десятикратный чемпион мира по мотогонкам. Он превзошел Карло Уббиали. Он превзошел Майка Хейлвуда. Он превзошел Валентино Росси.       Он достиг абсолютной вершины. Выше только небо. Марк поднимает визор. Холодный ноябрьский воздух бьет в потное лицо. Он осматривается по сторонам. Трибуны ревут, маршалы машут флагами. Но внутри Марка - гробовая, абсолютная тишина. Никакого триумфа. Никакого облегчения. Только пустота.       Он сидит на ревущем прототипе, вершине инженерной мысли, с цифрой 1 на обтекателе, цифрой, которую он заслужил кровью, и понимает, что проиграл. Он проиграл всё. Потому что победителя определяет побежденный. А его побежденный сбежал в могилу, оставив Марка одного на этом ледяном, одиноком троне. К нему подбегает брат. Алекс хлопает его по спине, сует в руки золотой шлем с цифрой «10», обнимает. Марк позволяет делать с собой всё. Он натягивает на лицо свою фирменную, широкую улыбку. Он позирует фотографам. Он дает интервью, произнося правильные слова о команде, о тяжелом пути, о возвращении. Он играет свою роль до конца. Ведь это единственное, что у него осталось.       Вечером, когда Гала-церемония награждения ФИМ заканчивается, Марк забирается в свой арендованный автомобиль. На пассажирском сиденье лежит он. Кубок Чемпиона Мира. Тяжелый, холодный, серебряный. Башня из выгравированных имен. Его имя теперь в самом низу. В десятый раз. Марк не едет в отель. Он заводит мотор. Он знает, куда ему нужно.       Тавуллия встречает его мелким, промозглым дождем и густым туманом. Сюда ехать почти полторы тысячи километров. Марк гнал всю ночь и весь следующий день, останавливаясь только чтобы залить бензин и выпить двойной эспрессо, который вкусом напоминал жженую землю. Это паломничество, что-то вроде камино-де-сантьяго в финале которого он увидит своего Бога. Или шествие на голгофу. Или на эшафот. Он еще не решил.       Город спит. Здесь всё пропитано им. Каждая стена, каждый столб, вывески пиццерий и баров - всё кричит о номере 46. Для них он не умер. Он просто стал святым. Марк глушит мотор у ворот старого кладбища. Дождь усиливается, барабаня по крыше машины. Марк сидит в полутьме, глядя на дворники, смахивающие воду.       Сердце колотится где-то в горле. Страх? Нет. Это не страх. Это трепет фанатика перед алтарем жестокого бога. Он тянется на пассажирское сиденье. Берет кубок. Металл ледяной, он обжигает кожу. Марк выходит под дождь. Он без зонта. Капюшон черной толстовки накинут на голову, пряча осунувшееся лицо и лихорадочный блеск глаз. Он устал.       Кладбище словно тонет в тумане. Мокрый гравий хрустит под подошвами кроссовок. Марк идет мимо старых склепов и новых мраморных плит. Он знает, где искать. Ему не нужны указатели. Он чувствует его так же, как чувствовал его присутствие за спиной на треке - кожей, сбившимся дыханием, животным инстинктом.       Семейный склеп Росси. Простой, строгий черный мрамор. Никаких кричащих желтых цветов. Только имя и даты. И горы цветов у подножия. Увядающие розы, плюшевые черепахи, маленькие модельки мотоциклов. Мусор, принесенный теми людьми, которые думали, что знали его.       Марк останавливается в двух метрах от плиты. Дождь стекает по лицу, смешиваясь с чем-то горячим и соленым, что Марк отказывается признавать слезами. Он стоит долго. Просто смотрит на золотые буквы, высеченные на камне. Valentino Rossi.       - Вот мы и встретились, Вале, - голос Марка звучит хрипло, едва различимо за шумом дождя. Он делает шаг вперед. Наступает прямо на чьи-то увядшие желтые тюльпаны, раздавливая их подошвой. - Я пришел, как и обещал.       Марк опускается на колени прямо в грязную, мокрую землю. Боль в плече взрывается сверхновой, но он не обращает внимания. Он ставит тяжелый серебряный кубок прямо перед надгробием. Серебро тускло блестит в свете редких фонарей.       - Посмотри на него, - шепчет Марк, касаясь пальцами холодного металла. - Десять. У меня десять, Вале. Я забрал его у тебя. Я забрал всё, что ты любил. Я выжег твое имя из таблиц рекордов.       Тишина. Только ветер шумит в кронах кипарисов. И вдруг Марка прорывает. Вся та ядовитая желчь, вся боль, годами копившаяся под ребрами, выплескивается наружу в болезненном, рваном монологе.       - Ты думал, ты сможешь просто уйти?! - кричит он, срывая голос. Руки впиваются в мокрую траву, вырывая ее с корнями. - Ты думал, ты оставишь меня с этим?! Ты сам создал меня! Ты вылепил меня из своей ебаной зависти и моего слепого обожания! Я был готов умереть за тебя в том четырнадцатом году! Я смотрел на тебя и видел солнце!       Он задыхается. Грудная клетка ходит ходуном.       - Но ты не мог вынести, что кто-то подобрался слишком близко. Ты ударил меня. Ты растоптал меня перед всем миром. Ты заставил меня ненавидеть тебя! - Марк бьет кулаком по земле. Земля брызгает на черное худи. - И я возненавидел. Я так сильно тебя возненавидел, что эта ненависть стала моей единственной религией. Я ломал кости, я рвал связки, я терял зрение - только чтобы выходить на старт и видеть, как ты глотаешь пыль из-под моих колес!       Марк подается вперед, прижимаясь лбом к холодному, мокрому мрамору плиты. Камень пахнет сыростью и смертью. Но в больном воображении Марка он пахнет терпким итальянским парфюмом.       - А теперь ты сдох, - шепчет он истерично, и по его подбородку текут слезы, смешанные с дождем. - Ты просто взял и сдох. И что мне теперь делать? Скажи мне, ублюдок, что мне делать с этой пустотой?!       Он обхватывает надгробие обеими руками, словно пытаясь вытащить того, кто лежит под ним, наружу. Словно пытаясь снова почувствовать эти жесткие руки на своей шее, эти злые, кусающиеся губы. Ему физически, до тошноты нужен Валентино. Нужна его злость. Нужно его презрение. Потому что любовь всей жизни Марка была искалеченной, больной, мертвой. Их связь была уродливой пуповиной, по которой они качали друг в друга яд. И теперь эту пуповину перерезали, оставив Марка истекать кровью.       - Ты победил, Вале, - тихо, почти ласково произносит Марк, поглаживая ледяной камень. - Ты всё равно победил. Потому что я забрал твой десятый титул… но вместе с ним я забрал твою смерть. Меня больше нет. Я пустая оболочка. Ты забрал меня с собой.       Он медленно отстраняется от плиты. Смотрит на серебряную башню кубка, одиноко стоящую в грязи. Самый желанный трофей в мире мотоспорта. Символ абсолютного величия. Здесь, на этом кладбище, он выглядит как кусок бесполезного металлолома. Дань уважения мертвому богу от его мертвого пророка. Марк поднимается на ноги. Суставы хрустят. Он весь промок до нитки, его трясет от холода, но внутри — лишь ледяная, спокойная пустота.       Он больше никогда не сядет на мотоцикл. Он знает это так же точно, как то, что завтра взойдет солнце. Двигатель заглох. Топливный бак пуст. Гонка окончена. Не с кем больше бороться. Нечего больше доказывать.       Марк разворачивается и идет к выходу с кладбища, не оглядываясь на оставленный трофей. Он идет сквозь туман, оставляя позади свое детство, свою одержимость и свою единственную, больную, уничтожающую любовь. Он жив. Его сердце все еще бьется. Но он знает правду. Настоящий Марк Маркес остался там, в сырой земле, рядом с человеком, без которого он никогда не умел существовать.