Дочь Падшего

События происходят после того, как Моргана очистила океаны и перекроила мировую логистику. Её сила растёт, но вместе с ней растёт и её чужеродность. Древние начинают видеть в ней не просто младшую сестру, а равную — и это меняет всё. Аддамсы, принятые в Башню как союзники, начинают влиять на политику изнутри. Энид и Уэнсдей сталкиваются с собственными семьями — и с собственными демонами. Часть первая: Паб и политика Глава 1: Новый ритуал Всё началось с паба. Вернее, с того, что Моргана, сама того не заметив, превратила «У старого дуба» в неофициальный центр политической жизни Восточного побережья. Это произошло не вдруг — скорее, как река, которая веками точит камень, постепенно меняя русло. Сначала она просто приводила туда своих ближайших соратников: Уэнсдей и Энид, разумеется, Мину и Зару, иногда Торна, когда тот не читал лекций в Оксфорде. Потом к ним присоединился Хартли — он, как выяснилось, ценил хороший эль не меньше, чем политические дебаты. Потом — Вейн, который, будучи демоном, находил забавным наблюдать за смертными в их естественной среде обитания. Потом — Блэквуд, которая использовала паб как место для неформальных переговоров с иностранными дипломатами. А потом как-то само собой получилось, что паб стал местом, где можно было встретить Архитектора, сидящую за кружкой эля, без охраны, без протокола, без церемоний — и любой, от сенатора до простого работяги, мог подойти и задать вопрос. Именно здесь, в один из пятничных вечеров, когда за окнами шумел холодный ноябрьский дождь, а в камине потрескивали дрова, Моргана впервые заметила, что с ней что-то не так. Она сидела за своим обычным столиком в углу, спиной к стене и лицом к двери — старая привычка, от которой она так и не избавилась, — и слушала, как Хартли рассказывает о последних новостях из Вашингтона. Он, огромный и крылатый, занимал почти половину зала, но посетители уже привыкли к нему и не обращали внимания, лишь немного теснились, когда он расправлял крылья. Рядом с ним сидели Уэнсдей с неизменной чашкой чёрного кофе и Энид, которая рисовала что-то в своём блокноте. Атмосфера была тёплой, почти домашней, и Моргана чувствовала себя... почти человеком. И тут она почувствовала это. Лёгкое шевеление под лопатками — не там, где были крылья, а ниже, вдоль позвоночника, где-то в районе поясницы. Словно что-то живое, дремавшее до поры, проснулось и теперь осторожно пробовало окружающее пространство. Она замерла, поставила кружку и медленно, стараясь не привлекать внимания, провела рукой по спине. Ткань платья в том месте, чуть выше талии, была влажной — и немного шевелилась. — Что-то случилось? — Энид, всегда чуткая к её настроению, оторвалась от блокнота. — Ничего, — ответила Моргана, и это была ложь. — Просто затекла спина. Она не стала говорить им в тот вечер. Не хотела портить редкий момент покоя, который всем был нужен — и ей самой, и её близким. Но когда они вернулись домой, и Энид с Уэнсдей уснули, Моргана спустилась в подвал, разделась до пояса и встала перед старым зеркалом, которое когда-то использовала для тренировок. Из её спины, чуть выше талии, росли новые конечности. Четыре отростка, каждый длиной сантиметров тридцать, покрытые той же переливчатой чешуёй, что и её правая рука. Они слабо светились биолюминесцентным светом и двигались сами по себе — медленно, плавно, как водоросли на дне океана. Это были щупальца. Настоящие, живые, чуткие — она чувствовала ими воздух, его температуру, его влажность, его вкус. — Левиафан, — прошептала она, и в этом имени было всё: и упрёк, и приятие, и страх. — Ты не предупредил. Она знала, что он не ответит — по крайней мере, не словами. Но она чувствовала его присутствие где-то глубоко внутри, в той части своей сущности, которая теперь принадлежала Бездне. И это присутствие было спокойным, почти одобрительным. Словно он говорил: «Ты растёшь. Это естественно». На следующее утро она не стала скрывать. Вышла к завтраку в свободном халате, который не скрывал новых отростков, и села за стол с таким видом, будто ничего не произошло. Энид, намазывавшая джем на тост, замерла с ножом в руке. Уэнсдей, читавшая книгу, медленно подняла глаза. — Моргана, — произнесла Уэнсдей ровным голосом, — у тебя щупальца. — Я заметила, — ответила Моргана и потянулась за чашкой. — Они появились вчера. Я пока не знаю, зачем они и как ими управлять. Но они, кажется, безобидные. — Безобидные? — Энид наконец-то отмерла и отложила нож. — У тебя из спины растут новые конечности! Как они могут быть безобидными?! — Ну, — Моргана задумалась, и одно из щупалец, повинуясь смутному импульсу, потянулось к чашке с чаем, обвилось вокруг неё и поднесло к губам, — они довольно удобные. Смотри, я могу держать чашку, не используя руки. — Ты невозможна, — выдохнула Энид, но в её голосе уже не было страха, только бесконечное, привычное удивление. — Ты просто невозможна. — Я знаю, — Моргана улыбнулась, и одно из щупалец ласково коснулось щеки Энид. — Но я всё ещё я. — Это мы уже слышали, — пробормотала Уэнсдей, возвращаясь к книге. — Раз сто. Может, двести. — И услышите ещё столько же, — пообещала Моргана. — Потому что я не собираюсь переставать быть собой. **Глава 2: Истинная форма Матери** Через несколько дней, когда щупальца окончательно освоились и начали помогать ей в повседневных делах — подавать бумаги, приносить трубку, даже играть с Гримом, который, кстати, был в полном восторге, — Моргана решила, что ей нужен совет. Не медицинский — доктор Морбус, осмотревший её, лишь развёл руками и сказал что-то о «естественной эволюции Древнего», что совершенно не помогло. Ей нужен был совет того, кто понимал, что значит терять человеческую форму. Она снова отправилась к Шуб-Ниггурат. На этот раз Мать приняла её в своих чертогах не в человеческом обличье. Моргана, войдя в знакомый зал, где пахло влажной землёй и древней корой, замерла на пороге. Перед ней возвышалась истинная форма Шуб-Ниггурат — не та, что она показывала смертным, а та, что существовала вне человеческих представлений о форме. Это было существо, которое нельзя было описать словами: гигантская, сочащаяся тьмой масса, из которой во все стороны тянулись бесчисленные щупальца, конечности, пасти, вымени, сочащиеся чёрным молоком, и глаза — тысячи глаз, смотрящих одновременно во все стороны и в саму вечность. От неё исходила такая мощь, такая древность, такая плодовитость, что Моргана, Дочь Бездны, на мгновение почувствовала себя песчинкой. — Ты хотела увидеть, — прогудела Шуб-Ниггурат, и её голос был одновременно шёпотом и громом. — Вот я. Истинная. Не та, что я показываю твоим смертным. Та, что я есть. — Ты... прекрасна, — прошептала Моргана, и это была правда. Не в человеческом смысле — в смысле величия, в смысле силы, в смысле того, что было за пределами красоты и уродства. Шуб-Ниггурат издала звук, похожий на смех — низкий, рокочущий, от которого задрожали стены. — Ты первая, кто назвал меня прекрасной в этой форме. Даже мой брат Ньярлатхотеп предпочитает видеть меня в иных обличьях. Но ты — Дочь Бездны. Ты видишь суть, а не оболочку. Это хорошо. Затем, — её бесчисленные глаза обратились к Моргане, и та почувствовала, как на неё обрушивается вес тысячелетий, — ты хочешь спросить о своих изменениях. — Да, — Моргана машинально коснулась спины, где под плащом шевелились новые отростки. — У меня выросли щупальца. Я не знаю, нормально ли это. Я не знаю, как далеко это зайдёт. И я боюсь — не за себя, за тех, кто рядом. Они и так с трудом привыкли ко мне такой, какая я есть. Если я продолжу меняться, они могут... не выдержать. — Древние быстро перестают походить на антропоморфных существ, — спокойно ответила Шуб-Ниггурат, и её голос звучал как лекция, читанная тысячу раз. — Ты знаешь истинную форму Ньярлатхотепа? — Нет, — призналась Моргана. — Он всегда показывается в человеческом облике. Или в каком-то ещё, но всегда антропоморфном. — Его истинная форма — Ползучий Хаос, — Шуб-Ниггурат колыхнулась, и в этом движении Моргана увидела отблеск чего-то невообразимого. — Бесформенный, меняющийся, дикий. Он принимает обличья, потому что так ему удобно. Но его суть — отсутствие формы. Левиафан никогда не был человеком, и его форма отражает океан — бесконечный, безбрежный. Дагон и Гидра — рыбообразны, потому что они — дети вод. Я — Мать, и моя форма отражает плодородие, изобилие, вечное рождение. Ты — Дочь Бездны. Твоя форма будет отражать то, что ты есть. Тьму. Глубину. То, что скрыто от глаз. Твои щупальца — это только начало, дитя. Со временем ты станешь больше. Сложнее. Менее... человечной. — А могу я это контролировать? — спросила Моргана. — Могу я сохранять человеческий облик? Хотя бы иногда? Хотя бы для них? Шуб-Ниггурат задумалась, и это было странно — видеть, как задумывается существо, у которого тысячи глаз. — Можешь. Но это трудно. Очень трудно. Требует концентрации, практики, силы воли. Большинство Древних не утруждаются — им всё равно, как их видят смертные. Но ты — другая. Ты всё ещё любишь. Ты всё ещё хочешь быть с ними. Поэтому ты будешь учиться. И я помогу тебе. Она сжалась, уменьшилась, и через несколько мгновений перед Морганой снова стояла та самая добрая женщина с корзиной цветов. Но теперь Моргана знала: это лишь маска. Истинная Мать была гораздо, гораздо больше. — Первый урок, — сказала Шуб-Ниггурат, улыбаясь своей человеческой улыбкой. — Почувствуй разницу. Сейчас я — в этом облике. А теперь... Она снова развернулась в свою истинную форму. Моргана отшатнулась, но устояла. — Ты должна научиться чувствовать грань, — прогудела Мать. — Где заканчивается твоя человечность и начинается твоя сущность. Найди эту грань. Держись за неё. А теперь — попробуй сама. Прими ту форму, в которой ты хочешь быть. Моргана закрыла глаза. Она представила себя — такой, какой была до союза с Левиафаном: чешуйчатая рука, чёрный глаз, теневые крылья. Никаких щупалец, никаких жабр, никаких светящихся узоров. Она сосредоточилась, потянулась к той грани, о которой говорила Мать, — и на мгновение почувствовала, как её тело поддаётся. Но когда она открыла глаза, в зеркале, которое возникло перед ней по воле Матери, она увидела лишь прежнюю себя — Дочь Бездны, со всеми её новыми чертами. Щупальца всё ещё были там. — Неплохо для первого раза, — заметила Шуб-Ниггурат. — Ты почти смогла скрыть жабры. Практикуйся. Со временем получится. — Сколько времени? — спросила Моргана. — Для Древних, — Мать улыбнулась, — время — это просто слово. Но для тебя... возможно, несколько десятилетий. Или столетий. Зависит от того, как сильно ты хочешь. Моргана вздохнула и попрощалась с Матерью. Ей предстояло много работы. А пока — она вернётся домой, к своим жёнам. И постарается не напугать их ещё больше. **Глава 3: Совет Аддамсов** Поместье Аддамсов встретило гостей октябрьским дождём и запахом прелых листьев, смешанным с ароматом ядовитых роз, которые Мортиша выращивала в оранжерее с особой любовью. Старый особняк, с его остроконечными башенками, скрипучими флюгерами в виде летучих мышей и вечно затянутыми паутиной окнами, казалось, дремал в серых сумерках, но внутри, в большой гостиной, где в камине пылал огонь, а на стенах плясали тени, кипела жизнь. Моргана, Энид и Уэнсдей прибыли по приглашению Мортиши — та хотела обсудить «некоторые семейные вопросы», и по её тону Моргана поняла, что разговор будет серьёзным. За длинным дубовым столом, покрытым чёрной скатертью с вышитыми серебром черепами, уже собрались все ключевые члены рода: Мортиша, величественная и спокойная, как всегда, с неизменной алой розой в волосах; Гомес, сияющий от возбуждения и то и дело поправляющий усы; Бабушка, сгорбленная и сморщенная, с пронзительными глазами, которые, казалось, видели насквозь; Пагсли, повзрослевший и посерьёзневший, с блокнотом для записей; и даже дядя Фестер, который, как всегда, излучал тусклое электрическое свечение и энтузиазм. — Дорогая Моргана, — начала Мортиша, когда все расселись и Вещь подала чай (чёрный, с добавлением экстракта белладонны, — «для ясности мыслей», как пояснила Бабушка), — мы хотели поговорить с тобой о твоём... новом облике. О щупальцах, если быть точными. — Вы знаете? — Моргана приподняла бровку, хотя удивлена не была. Аддамсы всегда знали больше, чем показывали. — Мир полон слухов, — Гомес картинно взмахнул рукой. — А мы, Аддамсы, умеем слушать. Кроме того, Уэнсдей упоминала об этом в письме. Она, знаешь ли, иногда пишет матери. Редко, но метко. — И что вы думаете? — спросила Моргана, готовясь к чему угодно — от восторга до осуждения. — Мы думаем, — Мортиша подалась вперёд, и её тёмные глаза блеснули, — что это великолепная возможность. — Возможность? — Для имиджа, — пояснила Бабушка скрипучим голосом. — Ты — Архитектор, Дочь Бездны, младшая Древняя. Люди боятся тебя — и это хорошо. Страх — это уважение. Но ты также должна быть... узнаваемой. Твой облик должен внушать трепет. Щупальца — это прекрасное дополнение. Они делают тебя менее человечной, более... иномирной. Используй это. — Вы предлагаете мне не скрывать их? — Моргана нахмурилась. — А как же те, кто меня окружают? Я и так пугаю людей до полусмерти. Если я добавлю к этому щупальца... — Люди привыкнут, — отмахнулся Гомес. — Они привыкли к вампирам, привыкли к оборотням, привыкли даже к демонам. Привыкнут и к щупальцам. Тем более, что они у тебя довольно... элегантные. Я бы сказал, с изюминкой. — Папа, — предостерегающе произнесла Уэнсдей, но Моргана жестом остановила её. — Продолжайте. — Мы предлагаем стратегию, — Мортиша взяла слово. — С одной стороны, ты учишься контролировать свой облик, чтобы в случае необходимости казаться человеком — для дипломатии, для неформальных встреч, для тех ситуаций, где чудовищность может помешать. С другой стороны, в официальной обстановке ты не скрываешь свою истинную природу. Пусть враги видят, с кем имеют дело. Пусть союзники знают, что их защищает сила, способная внушить ужас даже демонам. Это баланс. И Аддамсы знают толк в балансе между тьмой и... скажем так, социальной приемлемостью. — Мы веками живём среди норми, — добавила Бабушка. — Они считают нас эксцентричными аристократами. Они не знают, что мы — нечто гораздо большее. Мы научились носить маски. Ты тоже можешь научиться. И это умение — не слабость. Это оружие. Моргана задумалась. Она вспомнила, как Шуб-Ниггурат говорила ей о том же: контроль над формой требует времени и практики. Но совет Аддамсов предлагал нечто иное — не просто контроль, а стратегию. Использование своего облика как инструмента. — Я подумаю над этим, — сказала она наконец. — Но есть и другая проблема. Уэнсдей. Уэнсдей напряглась, но промолчала. — Она всё глубже погружается в дела вашего рода, — продолжила Моргана. — Я не против — Аддамсы теперь часть Башни, и я уважаю ваши традиции. Но я хочу, чтобы вы помнили: Уэнсдей — не только ваш потомок. Она — моя жена. И она — часть триединства. Если дела рода начнут угрожать ей или нашему союзу, я вмешаюсь. В гостиной повисла тишина, тяжёлая и густая, как адский туман. Мортиша и Гомес переглянулись. Бабушка прищурилась. — Ты угрожаешь нам, Дочь Бездны? — тихо спросила Мортиша, и в её голосе не было страха — только холодное любопытство. — Нет, — Моргана покачала головой. — Я предупреждаю. Как член семьи — семье. Уэнсдей для меня важнее, чем любой союз, любой договор, любая политика. Если мне придётся выбирать между вашим родом и ею, я выберу её. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Потому что я люблю вас. Вы — моя семья тоже. И я не хочу терять никого из вас. Напряжение медленно спало, словно вода, уходящая в песок. Мортиша улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала, что она приняла вызов и оценила противника. — Ты говоришь как истинная Аддамс, — сказала она. — Мы уважаем это. И мы обещаем: Уэнсдей никогда не будет разрываться между родом и триединством. Мы не допустим этого. — Спасибо, — Моргана кивнула. — А теперь, — Гомес хлопнул в ладоши, разряжая обстановку, — давайте выпьем за новый имидж нашей дорогой невестки! За щупальца! За тьму! И за то, чтобы враги трепетали, а союзники восхищались! — За щупальца, — пробормотала Уэнсдей, и Энид, сидевшая рядом, прыснула в кулак. **Глава 4: Паб как зеркало власти** Через несколько дней после собрания Аддамсов Моргана решила опробовать их совет на практике. Она отправилась в паб «У старого дуба» в своём полном обличье — не скрывая ни чешуи, ни жабр, ни щупалец. Последние она заставила обвить её талию наподобие живого пояса, кончики их свисали до колен и мягко покачивались при ходьбе. Это было... эффектно. И пугающе. И, как ни странно, вызывало меньше шока, чем она ожидала. — Архитектор! — Финн, хозяин паба, приветствовал её как обычно. — Вы сегодня при полном параде. Новый аксессуар? — Можно и так сказать, — Моргана заняла свой обычный столик. — Они, кстати, помогают держать кружку. — Удобно, — Финн кивнул с таким видом, будто обсуждать новые конечности Древней было для него обычным делом. — Мне бы такие. Вечно кружки роняю. В тот вечер в пабе собралась необычная компания. Хартли, огромный и крылатый, сидел за столом с двумя конгрессменами-норми, которых он пытался склонить к поддержке нового закона о правах изгоев. Один из них, пожилой джентльмен из Вермонта, nervously поглядывал на Моргану, но второй, молодая женщина из Массачусетса, казалась совершенно спокойной. — Знаете, — говорила она, потягивая эль, — когда я впервые услышала, что Архитектор принимает посетителей в пабе, я не поверила. Думала, это какая-то утка прессы. А теперь сижу здесь, и... это странно. Но в хорошем смысле. Власть, которая не прячется за стенами и охраной. Власть, которая рядом. — Это и есть философия Башни, — ответил Хартли. — Мы не над народом. Мы — часть народа. Даже если у некоторых из нас есть щупальца, — он бросил взгляд на Моргану, и его костяное лицо исказилось в подобии усмешки. — Кстати, о щупальцах, — конгрессмен из Вермонта наконец набрался смелости. — Архитектор, могу я задать вопрос? Личный. — Спрашивайте, — Моргана отставила кружку. — Они... болят? Когда растут? Моргана задумалась. Она ожидала вопроса о политике, о штормах, о поглощённых корпорациях, о новом мировом порядке. Но этот простой, человеческий вопрос застал её врасплох — и почему-то тронул. — Нет, — ответила она. — Не болят. Это как... как если бы у вас выросла ещё одна рука. Сначала непривычно, но потом начинаешь пользоваться и удивляешься, как раньше без неё обходился. — Понятно, — конгрессмен кивнул и вернулся к своему элю. — Просто любопытно. У меня самого артрит. Каждое утро просыпаюсь — и всё болит. Вот и подумал: а как там у Древних с этим? — У Древних не бывает артрита, — улыбнулась Моргана. — Но бывают другие проблемы. Поверьте, быть Древним — не всегда подарок. — Никогда бы не подумал, — пробормотал конгрессмен, и за столом раздался смех. Позже, когда конгрессмены ушли, Хартли задержался. — Знаете, Архитектор, — сказал он задумчиво, — этот паб делает для нашей репутации больше, чем все мои речи в Сенате вместе взятые. Люди приходят сюда, видят вас — Древнюю, со щупальцами, — пьющую эль и беседующую с конгрессменами, и они думают: «Наверное, не так страшен чёрт, как его малюют». Простите за каламбур. — Я не чёрт, — спокойно ответила Моргана. — Чёрт — мой отец. А я просто... дочь. — Именно об этом я и говорю, — Хартли улыбнулся, насколько позволяло его лицо. — Вы — дочь. Жена. Архитектор. Древняя. Вы — всё это одновременно. И люди это видят. И перестают бояться. По крайней мере, некоторые. — А некоторые — нет, — заметила Моргана. — Некоторые — нет, — согласился Хартли. — Но с ними мы работаем. Медленно, но работаем. **Глава 5: Михаил и чудовище** Михаил, архангел, предводитель Небесного Воинства, тот самый, кто низверг дракона и запечатал врата Бездны, стоял на террасе особняка на холме и смотрел на океан. Он прибыл без предупреждения, как обычно — просто появился из света, сложив за спиной огромные белые крылья, — и теперь ждал, пока Моргана выйдет к нему. Она вышла, закутанная в длинный чёрный плащ, скрывавший её новые черты. Но Михаил видел сквозь ткань — он всегда видел суть. — Ты меняешься, — сказал он вместо приветствия. — Быстрее, чем я ожидал. — Я знаю, — Моргана встала рядом, глядя на волны. — Щупальца — это только начало. Шуб-Ниггурат говорит, что со временем я стану ещё менее человечной. Возможно, совсем перестану походить на то, чем была. — Тебя это пугает? — Меня — нет, — она покачала головой. — Меня пугает, как на это реагируют те, кого я люблю. Энид, Уэнсдей, ты, отец. Вы все. Я боюсь, что однажды вы посмотрите на меня и не увидите Моргану. Увидите только... чудовище. Михаил долго молчал. Когда он заговорил, его голос был тихим, но в нём звучала сила, способная двигать горы. — Когда я впервые увидел тебя, племянница, я увидел дочь моего падшего брата. Демона. Потенциальную угрозу. Потом я увидел Архитектора — ту, кто строит, а не разрушает. Потом — Дочь Бездны, ту, кто говорит с Йог-Сототом и называет Шуб-Ниггурат матерью. И каждый раз, видя новую грань тебя, я задавался вопросом: «Кто она теперь? Осталась ли в ней та Моргана, которую я узнал?» И каждый раз я находил ответ. Ты — всё та же. Ты меняешься снаружи, но внутри ты — та, кто любит. Та, кто защищает. Та, кто готова пожертвовать всем ради своих близких. Это не меняется. И пока это не меняется — ты остаёшься собой. Какой бы ни была твоя форма. — Спасибо, — прошептала Моргана. — Это... важно для меня. Очень важно. — Я знаю, — Михаил положил руку ей на плечо. — Именно поэтому я здесь. Не для того, чтобы судить. Чтобы поддержать. Ты — моя племянница. И я горжусь тобой. Даже когда у тебя отрастают щупальца. — Особенно когда у меня отрастают щупальца? — Ну, — Михаил позволил себе лёгкую улыбку, — это, по крайней мере, делает семейные ужины интереснее. Моргана рассмеялась, и смех этот разнёсся над океаном, спугивая чаек. Рядом с архангелом, который когда-то был её самым страшным кошмаром, она чувствовала себя... принятой. Любимой. Семьёй. **Глава 6: Тайны рода Аддамс** Пока Моргана училась контролировать свой облик, Уэнсдей всё глубже погружалась в дела своего рода. Это не было её сознательным выбором — скорее, обстоятельства сами подталкивали её. После того как Аддамсы официально вступили в союз с Башней, их влияние начало расти, а вместе с ним — и количество проблем, требовавших её участия. Она была связующим звеном между семьёй и женой, и эта роль была не из лёгких. В поместье, в подземных залах, куда не проникал солнечный свет и где стены были покрыты древними рунами, Уэнсдей изучала фамильные архивы. Книги, свитки, артефакты, собранные поколениями Аддамсов, — всё это теперь было открыто для неё. И чем больше она узнавала, тем яснее понимала: её род был не просто эксцентричным. Аддамсы были Хранителями Теней — теми, кто веками балансировал на грани между мирами, заключая договоры с силами, о которых большинство смертных даже не подозревало. — Ты должна понять, — говорила Мортиша, сидя с ней в библиотеке при свечах, — наша семья всегда была мостом. Между светом и тьмой, между жизнью и смертью. Мы не выбирали эту роль — она выбрала нас. Но теперь, когда ты стала частью Башни, частью триединства с Дочерью Бездны, наша роль изменилась. Мы больше не просто хранители. Мы — союзники Древней. И это открывает перед нами новые возможности. И новые опасности. — Какие опасности? — спросила Уэнсдей. — Те, кто не хочет, чтобы Аддамсы возвышались, — Мортиша указала на старую карту, разложенную на столе. — Другие роды, другие хранители, другие существа. Мир теней полон интриг. И теперь, когда мы вышли на свет, они обратят на нас внимание. — Я справлюсь, — Уэнсдей сжала рукоять ножа. — Я всегда справляюсь. — Я знаю, дорогая, — Мортиша улыбнулась. — Но помни: ты не одна. У тебя есть семья. У тебя есть Моргана. У тебя есть триединство. Не пытайся нести всё в одиночку. Этому я научилась слишком поздно. Не повторяй моих ошибок. Уэнсдей кивнула, но где-то в глубине души знала: она будет пытаться. Потому что это была её природа. Потому что она была Аддамс. И Аддамсы всегда несут всё в одиночку — даже когда рядом те, кто готов помочь. Позже, вернувшись в особняк, она рассказала о своих изысканиях Моргане и Энид. Те выслушали, и Моргана, как всегда, предложила помощь. — Я могу отправить тени следить за другими родами, — сказала она. — Если кто-то попытается навредить Аддамсам, мы узнаем заранее. — Спасибо, — Уэнсдей благодарно кивнула, но затем нахмурилась. — Но есть кое-что ещё. Что-то, что меня беспокоит. — Что именно? — Мои родители... они не хотят, чтобы я вмешивалась в дела рода. Ну, не совсем не хотят — они рады моей помощи, рады тому, что я наконец-то проявила интерес к семейному наследию. Но есть граница. Граница, за которую они не хотят меня пускать. Какие-то тайны, которые они считают слишком опасными. Для меня. Для вас. Для всех. — И ты хочешь узнать, что это за тайны, — поняла Энид. — Да, — Уэнсдей сжала кулаки. — Я чувствую, что это важно. Что это связано с тем, почему Аддамсы такие, какие они есть. Почему мы всегда тянулись к тьме. Но они не говорят. Отмахиваются. Говорят, что «ещё не время». — Может быть, они правы, — мягко сказала Моргана. — Некоторые знания действительно опасны. Я знаю это по себе: знание о Бездне чуть не сломало меня, и я была к нему не готова. Может быть, твои родители просто хотят защитить тебя. — Я не нуждаюсь в защите! — резко ответила Уэнсдей. — Я — Аддамс. Я — жена Дочери Бездны. Я прошла через то, что сломало бы любого. Я имею право знать. — Имеешь, — согласилась Моргана. — Но, возможно, не сейчас. Возможно, когда ты будешь готова, они сами расскажут. Доверься им, Уэнсдей. Как ты доверяешь нам. Уэнсдей долго молчала, потом кивнула. — Хорошо. Я подожду. Но не вечно. — Не вечно, — пообещала Моргана. Но обе они знали: ожидание — не то, в чём Аддамсы сильны. И рано или поздно Уэнсдей захочет получить ответы. И когда этот день настанет, никто не сможет её остановить. **Глава 7: Семья Синклер** Пока Уэнсдей разбиралась с тайнами своего рода, Энид столкнулась с собственной семейной драмой. Её мать, Эстер Синклер, приехала в Провиденс без предупреждения — просто появилась на пороге Центра поддержки изгоев, где Энид проводила совещание, и потребовала разговора. Эстер была норми, обычной женщиной из Джерико, которая когда-то с трудом приняла то, что её дочь — оборотень, но со временем смирилась. Однако всё изменилось, когда Энид стала не просто оборотнем, а женой Архитектора и, как выражалась Эстер, «лицом всей этой демонической затеи». — Мама, — Энид вышла в коридор, закрыв за собой дверь переговорной. — Что ты здесь делаешь? Почему не предупредила? — А ты бы меня приняла, если бы я предупредила? — Эстер скрестила руки на груди. — Ты занята. Всегда занята. Твоя эта Башня, твоя партия, твои... щупальца у жены. Я читала газеты, Энид. Я знаю, что происходит. — Тогда ты должна понимать, почему я занята, — Энид старалась говорить спокойно. — Мы меняем мир, мама. Делаем его лучше для всех — для изгоев, для норми, для тебя. — Для меня? — Эстер горько усмехнулась. — Ты думаешь, мне нужно, чтобы моя дочь была... кем? Матерью стаи? Я слышала, как тебя называют. «Мать Волков». Ты понимаешь, как это звучит? Как будто ты — глава какой-то секты. А твоя жена тем временем отращивает щупальца, как монстр из фильма ужасов. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — Мне всё равно, как это выглядит, — голос Энид стал жёстче. — Я делаю то, что считаю правильным. Моргана — моя жена. Я люблю её. И щупальца, если ты не заметила, ей очень идут. — Ты шутишь, — Эстер покачала головой. — Ты всегда шутишь. Но это не шутка, Энид. Твой отец не спит по ночам. Твои братья боятся, что однажды за тобой придут — те, кто ненавидит Башню. А я... я боюсь, что потеряла тебя. Что ты стала чужой. — Я не чужая, — Энид почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я всё та же Энид. Просто я выросла. Я нашла своё место. Я нашла любовь. И я нашла цель. Неужели ты не можешь порадоваться за меня? — Я пытаюсь, — Эстер вздохнула. — Честно, пытаюсь. Но это трудно. Очень трудно. Когда я вижу новости — штормы, корпорации, которые рушатся, океан, который подчиняется твоей жене, — я не знаю, что думать. Я не знаю, кто вы теперь. Ты, Моргана, Уэнсдей. Вы стали... не людьми. И я не знаю, как к этому относиться. Энид долго смотрела на мать. Потом шагнула вперёд и обняла её — крепко, как в детстве. — Мы всё ещё люди, мама. Ну, почти. Мы всё ещё любим. Мы всё ещё боимся. Мы всё ещё сомневаемся. Просто у нас теперь больше возможностей. И больше ответственности. Но я — твоя дочь. И я никогда не перестану ею быть. Что бы ни случилось. Эстер всхлипнула и обняла её в ответ. — Я люблю тебя, Энид. Даже когда не понимаю. — Я знаю, мама, — прошептала Энид. — Я тоже тебя люблю. Когда Эстер уехала, пообещав приезжать чаще и «попытаться понять», Энид вернулась домой, чувствуя себя выжатой до предела. Она рассказала обо всём Моргане и Уэнсдей, и они слушали, не перебивая. А потом Моргана обняла её и сказала: — Семья — это трудно. Всегда трудно. Но ты справилась. Ты не потеряла мать. Ты просто... показала ей, что ты всё ещё ты. — А если однажды она перестанет это видеть? — тихо спросила Энид. — Тогда мы напомним ей, — ответила Уэнсдей. — Все вместе. Как всегда. **Часть вторая: Уроки Бездны** **Глава 8: Урок Ньярлатхотепа** Ньярлатхотеп появился, как всегда, без предупреждения. Моргана сидела в своём кабинете в Башне, просматривая отчёты от Вейна о состоянии морской логистики — флот финфолков работал безупречно, и бывшие конкуренты «Нексус Марин» уже практически капитулировали, — когда воздух в углу комнаты сгустился, потемнел и приобрёл форму. Сначала это был просто силуэт, сотканный из дыма и шёпота, затем — высокий смуглый мужчина в безупречном костюме, с неизменной тростью и улыбкой, которая могла означать что угодно: от дружеского приветствия до предвестия апокалипсиса. — Добрый вечер, сестра, — произнёс он, усаживаясь в кресло без приглашения и закидывая ногу на ногу. — Я слышал, у тебя отросли новые конечности. Поздравляю. Щупальца — это всегда стильно. Я сам, знаешь ли, в молодости баловался. Очень удобно для многозадачности. — Ты пришёл поздравить меня со щупальцами? — Моргана отложила бумаги, и одно из её собственных щупалец, повинуясь инстинкту, скользнуло по столу и обвилось вокруг ручки, поднеся её ближе. — Не только, — Ньярлатхотеп проследил за движением щупальца с откровенным любопытством. — Я слышал, ты просила совета у Матери. О том, как контролировать облик. Как казаться человеком. Она дала тебе хороший совет — Мать всегда даёт хорошие советы. Но она, при всём моём уважении, слишком... серьёзна. Она учит через дисциплину, через медитацию, через века практики. А я, — он улыбнулся шире, и в его улыбке промелькнуло что-то древнее и дикое, — я учу через веселье. — Веселье? — Моргана насторожилась. Она знала, что означает «веселье» в понимании Ползучего Хаоса, и это знание не сулило ничего хорошего. — Что ты предлагаешь? — Прогулку, — ответил он. — Развлечение. Мы, Древние, слишком редко проводим время вместе. Ты — новая сестра, я — твой... скажем так, заботливый старший брат. Давай проведём вечер так, как это делают Древние. Я покажу тебе, как можно использовать свою истинную форму для удовольствия. Не для работы, не для защиты — для чистого, незамутнённого веселья. Заодно и потренируешься контролировать облик в реальных условиях — никаких скучных медитаций, только практика. — Что именно ты задумал? — спросила Моргана, заранее зная, что ответ ей не понравится. — Ничего страшного, — Ньярлатхотеп пожал плечами. — Ну, почти ничего. Просто небольшой визит в одно место. Там есть люди, которые... как бы это сказать... заслуживают внимания Древних. И мы окажем им это внимание. — Ты хочешь, чтобы я участвовала в чём-то, что мои жёны назвали бы «кровавой бойней», — констатировала Моргана. — Твои жёны — чудесные создания, — уклончиво ответил Ползучий Хаос, — но они мыслят как смертные. Ты же — Древняя. Твоя мораль больше не обязана совпадать с их моралью. Ты сама это чувствуешь, не так ли? Когда ты топила браконьеров, ты не колебалась. Когда ты обрушивала корпорации, ты не испытывала жалости. Ты уже действуешь как Древняя — просто ещё не позволяешь себе наслаждаться этим. Позволь. Хотя бы раз. Моргана долго молчала, обдумывая его слова. Он был прав — в том, что касалось её действий, он был прав. Она больше не чувствовала той боли, того морального трепета, который испытывала когда-то при мысли о насилии. Она стала... отстранённой. Холодной. Древней. Но принимать это — по-настоящему принимать, не на словах, а на деле, — было всё ещё трудно. — Хорошо, — сказала она наконец. — Один вечер. Но если то, что ты задумал, будет угрожать невинным, я остановлю тебя. — Невинным? — Ньярлатхотеп расхохотался, и его смех разнёсся по кабинету, отражаясь от стен. — Сестра, те, к кому мы идём, далеко не невинны. Они — работорговцы. Они похищают изгоев и продают их в подпольные лаборатории. Твоя собственная Башня охотилась за ними несколько месяцев, но они слишком хорошо прячутся. А я знаю, где они. И я думаю, что Дочь Бездны, Архитектор, защитница изгоев, имеет полное право... нанести им визит. Без суда, без протокола. Как Древняя. Глаза Морганы — чёрный и серебряный — вспыхнули. — Тогда веди, — произнесла она. **Глава 9: Прогулка в темноте** Ньярлатхотеп привёл её в место, которое не было местом в обычном смысле слова. Это был склад, спрятанный в подземельях под старым заводом в Нью-Джерси, — лабиринт из бетонных стен, ржавых дверей и тусклых ламп. Но для Древних это было просто... пространство. И в этом пространстве находились люди. Те самые работорговцы, которых Башня безуспешно искала больше года. — Как ты их нашёл? — спросила Моргана, разглядывая комплекс сквозь бетонные стены — её новое зрение позволяло видеть ауры, и каждая из них была пропитана страхом, болью и чем-то ещё, что она определила как зло. — Я — Ползучий Хаос, — ответил Ньярлатхотеп. — Я знаю всё, что происходит в тени. Я знаю все тайны, все секреты, все скрытые места. Я мог бы сообщить о них твоей Башне ещё год назад. Но я ждал подходящего момента, чтобы показать тебе кое-что. Чтобы показать тебе, как Древние решают проблемы. Смотри и учись, сестра. Или, если хочешь, — присоединяйся. И он начал. Моргана видела многое за свою долгую жизнь. Она видела битвы, пытки, казни. Она сама убивала — быстро и безжалостно, когда это было необходимо. Но то, что делал Ньярлатхотеп, было за пределами её опыта. Это не было убийством. Это было... искусство. Он не использовал оружия. Он использовал их страх. Он принимал их обличья — тех, кого они сами предали, тех, кого продали, тех, кто умер в их подвалах. Он становился их жертвами и приходил к ним. Он становился их худшими кошмарами, их самыми тёмными тайнами, их самыми потаёнными страхами. И они кричали. Они кричали так, как не кричат даже в Аду. Потому что в Аду грешники знают, за что страдают. А эти люди — они не знали. Они не понимали, что происходит. Они видели то, чего не должно быть, слышали то, чего не может быть, чувствовали то, что не предназначено для живых. В какой-то момент Моргана поняла, что улыбается. Не злой улыбкой — улыбкой узнавания. Улыбкой того, кто видит нечто... правильное. Не по человеческим меркам, нет. По меркам Бездны. Эти люди, эти работорговцы, они не заслуживали суда, они не заслуживали прощения — они заслуживали ровно того, что с ними делал Ньярлатхотеп. — Ты чувствуешь это? — спросил он, появляясь рядом с ней в своём обычном облике, пока его жертвы корчились на полу, видя кошмары, которые он им послал. — Это и есть веселье, сестра. Не месть, не жестокость ради жестокости. Справедливость. Древняя справедливость. — Я чувствую, — прошептала Моргана, и её щупальца, повинуясь какому-то новому инстинкту, вытянулись вперёд, пробуя воздух, насыщенный страхом. — Я чувствую их боль. Их страх. И я чувствую... удовлетворение. Не потому что они страдают — потому что они получили по заслугам. Потому что мир стал чище. — Именно, — Ньярлатхотеп положил руку ей на плечо. — Ты учишься. Быстрее, чем я ожидал. А теперь, — он указал на оставшихся работорговцев, которые ещё не сошли с ума, — попробуй сама. Не убивай их — это слишком просто. Покажи им то, что они должны увидеть. То, что ты видела. То, что чувствовали их жертвы. Будь Древней, сестра. Будь Бездной. Моргана закрыла глаза и позволила себе отпустить контроль. Не весь — только ту часть, что держала её человечность. Она потянулась к своей сущности, к той тьме, что жила в ней с момента союза с Левиафаном, — и открыла её. Когда она снова открыла глаза, в комнате больше не было Морганы Шейд, Архитектора, жены, дочери. Была Дочь Бездны. И она смотрела на работорговцев. Они закричали. **Глава 10: Возвращение домой** Вернулась она поздно ночью. Энид и Уэнсдей ждали её в гостиной, несмотря на уговоры идти спать. Они сидели у камина, пили чай и молчали, думая каждая о своём. Когда дверь открылась и Моргана вошла, они вскочили, готовые то ли обнять её, то ли отругать, то ли всё сразу. Но одна мысль, промелькнувшая у обеих одновременно, остановила их: Моргана выглядела... иначе. Не внешне — щупальца всё так же покачивались за спиной, биолюминесцентные узоры мерцали, жабры трепетали. Но что-то в её лице, в её глазах, в её осанке было другим. Она казалась... удовлетворённой. Довольной. Почти счастливой. — Где ты была? — спросила Энид, и в её голосе слышалась тревога. — Ты ушла несколько часов назад, ничего не сказав. Мы волновались. — Я была с Ньярлатхотепом, — ответила Моргана, садясь в своё кресло у камина. Её щупальца устало обвились вокруг подлокотников. — Он показал мне... кое-что. Кое-что важное. — Что именно? — Уэнсдей прищурилась. Она чувствовала неладное — но не могла понять, что именно. Моргана рассказала. О работорговцах, которых не могла найти её собственная Башня. О том, как Ньярлатхотеп показал ей, где они прячутся. О том, что он сделал с ними — и что она сделала с ними сама. Она рассказывала, не утаивая, не смягчая, не подбирая слов. Она рассказывала так, как Древняя рассказывает о сделанной работе. И когда она закончила, в гостиной повисла тишина. Энид смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас. Не перед тем, что Моргана сделала с работорговцами — эти люди заслужили свою участь, и Энид знала это. Перед тем, как Моргана рассказывала об этом. С улыбкой. С удовлетворением. Как о чём-то... естественном. — Ты пытала их, — прошептала Энид. — Ты пытала их их собственными кошмарами. И тебе это... понравилось. Я вижу по твоему лицу — ты наслаждалась этим. Ты сидишь здесь и рассказываешь нам о том, как люди сходили с ума от страха, и улыбаешься. — Я не пытала их ради удовольствия, — Моргана нахмурилась. Она ожидала, что они поймут, и теперь чувствовала странную обиду, смешанную с растерянностью. — Я дала им то, что они заслужили. Они мучили невинных. Они продавали изгоев в рабство. Они убивали. Я просто... вернула им их же зло. Как ты не понимаешь? — Я понимаю, — тихо сказала Уэнсдей. — Я понимаю, почему ты это сделала. Я сама убивала — много раз. Я понимаю, что такое справедливость без суда. Но, Моргана... ты говоришь об этом не как судья, который вынес приговор. Ты говоришь как... как хищник, который насладился добычей. Я слышу это в твоём голосе. Энид права. — Я — Древняя, — голос Морганы дрогнул. — Моя природа меняется. Я не могу судить о вещах так, как судила раньше. Но я всё ещё я. Я всё ещё люблю вас. Я всё ещё защищаю невинных. Просто мои методы... изменились. — Твои методы стали жестокими, — сказала Энид. — Не просто суровыми — жестокими. Кровавыми. Ты наслаждаешься болью врагов. Ты улыбалась, когда рассказывала, как они кричали. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Для нас, для твоих жён? — Я... — Моргана осеклась. Она хотела сказать: «Я не понимаю, что плохого в том, что я сделала». Хотела объяснить, что для неё это было правильно — так же правильно, как шторм, очищающий океан, как землетрясение, сбрасывающее гнилые здания. Но слова застряли в горле, когда она увидела выражение лиц своих жён. Там были не осуждение и не гнев. Там был страх. Страх перед тем, кем она становится. — Я... — она попыталась снова. — Мне нужно подумать. Она встала и вышла на террасу. Энид и Уэнсдей остались в гостиной, и тишина, повисшая между ними, была тяжелее любого разговора. Где-то в доме тихо скулил Грим. Даже Мелкие в стенах притихли, не решаясь шептать. **Глава 11: Обращение к Матери** На следующее утро, после бессонной ночи, Моргана снова отправилась к Шуб-Ниггурат. Она нуждалась в совете — не о том, как контролировать облик, а о том, как контролировать нечто гораздо более глубокое. Как оставаться собой, когда твоя природа тянет тебя в Бездну? Как любить смертных, когда ты всё больше отдаляешься от них? Как быть Древней — и не потерять тех, кто держит тебя на свету? Мать приняла её в своих чертогах, на этот раз в человеческом облике. Она сидела у очага, вязала что-то из лунного света и напевала древнюю мелодию, которую Моргана не узнала, но которая почему-то показалась ей смутно знакомой. — Я знаю, зачем ты пришла, — сказала Шуб-Ниггурат, не поднимая глаз от вязания. — Ты встревожена. Ты сделала что-то, что твои смертные не поняли. И теперь ты сомневаешься в себе. Садись, дитя. Рассказывай. Моргана села, и одно из её щупалец нервно обвилось вокруг ножки стула. — Я была с Ньярлатхотепом. Он показал мне, как Древние... развлекаются. Мы нашли работорговцев, тех, кого моя Башня искала больше года. Он заставил их видеть их худшие кошмары. А потом я... я тоже это сделала. Я смотрела, как они страдают, Мать. Я заставила их страдать. И мне это... понравилось. Я чувствовала, что это правильно. Что они заслужили. Что мир стал чище. Но когда я рассказала об этом Энид и Уэнсдей, они были в ужасе. Не от того, что я сделала, а от того, как я об этом говорила. С радостью. С наслаждением. — А ты сама как к этому относишься? — спросила Мать, откладывая вязание и поднимая на неё свои древние, всё понимающие глаза. — Я не знаю! — воскликнула Моргана. — Я знаю, что по человеческим меркам это ужасно. Пытки, страдания, безумие — это то, чего я раньше избегала. Но теперь... теперь я смотрю на это иначе. Я смотрю на это как на справедливость. Как на очищение. Как на естественный порядок вещей. И это меня пугает. Потому что я не хочу становиться... чудовищем. Не хочу потерять себя. Но я чувствую, что теряю. Медленно, незаметно, но теряю. Шуб-Ниггурат долго смотрела на неё, и в её взгляде была мудрость, накопленная за бессчётные эпохи. Затем она заговорила, медленно и весомо: — Дитя, ты стоишь на пороге. На пороге между тем, кем ты была, и тем, кем ты становишься. Все мы, Древние, прошли через это. Мы все когда-то были... иными. Моложе. Ближе к смертным. Мы помнили, что такое быть хрупким, уязвимым, конечным. Но со временем эта память тускнеет. Мы становимся тем, чем являемся: силами природы, стихиями, воплощениями. Ты — Дочь Бездны. Твоя природа — тьма, глубина, то, что скрыто от глаз. Это не хорошо и не плохо — это просто есть. И твоё восприятие меняется соответственно. То, что раньше казалось тебе жестоким, теперь кажется естественным. То, что раньше вызывало отвращение, теперь вызывает... удовлетворение. Это не значит, что ты становишься злом. Это значит, что ты становишься Древней. Но, — она подняла руку, останавливая готовую сорваться с губ Морганы реплику, — но это не значит, что ты должна терять себя. Ты можешь быть Древней и сохранить свою человечность. Это трудно, очень трудно. Но ты уже доказала, что способна на невозможное. Твои жёны — твои якоря. Они напоминают тебе, кем ты была. Держись за них. Слушай их. Даже когда ты не понимаешь их страха, уважай его. Потому что их страх — это не осуждение. Это любовь. Они боятся потерять тебя — не ту, кем ты стала, а ту, кого они полюбили. — Как мне балансировать? — спросила Моргана. — Между тем, что я чувствую, и тем, что они чувствуют? — Практикой, — ответила Мать. — И разговорами. Говори с ними. Объясняй. Не оправдывайся, а объясняй. И слушай. Слушай их страх, их боль, их непонимание. Не для того, чтобы измениться — ты не можешь изменить свою природу. А для того, чтобы они знали: ты всё ещё с ними. Ты всё ещё их. Ты всё ещё Моргана. Даже когда твоя форма меняется. Даже когда твоё восприятие меняется. Даже когда ты делаешь вещи, которые они не могут понять. Говори. И люби. Это единственный путь. Единственный мост через Бездну. Моргана кивнула, и по её щекам потекли слёзы. Она не плакала уже много месяцев — может быть, лет. Но сейчас слёзы были нужны. Они были доказательством того, что она ещё способна чувствовать. Что она ещё не потеряла себя. — Спасибо, Мать, — прошептала она. — Всегда пожалуйста, дитя, — Шуб-Ниггурат улыбнулась и снова взялась за вязание. — А теперь иди. Твои жёны ждут тебя. И помни: ты не одна. У тебя есть семья — и в этом мире, и в Бездне. Мы все с тобой. Даже мой несносный брат, — добавила она с ноткой нежности, — который, кажется, начал испытывать к тебе нечто похожее на братскую любовь. — Ньярлатхотеп? — Моргана недоверчиво подняла бровку. — Братская любовь? — Он не признается, — Мать усмехнулась. — Но я чувствую это. Ты разбудила в нём что-то, что спало тысячелетиями. Он видит в тебе равную. Сестру. И он будет рядом — пусть и по-своему, пусть и странно. Прими это. Его поддержка может быть... своеобразной, но она искренна. Моргана покачала головой, всё ещё не в силах осознать, что Ползучий Хаос способен на что-то, кроме игр и развлечений. Но где-то глубоко внутри она чувствовала: Мать права. Ньярлатхотеп действительно изменился по отношению к ней. И это было... неожиданно тепло. Почти по-семейному. Насколько это вообще возможно для Древнего. **Глава 12: Уроки маскировки** После разговора с Матерью Моргана вернулась домой с новым пониманием. Она не могла изменить свою природу — Древняя сущность, вплетённая в каждую клетку её тела, была теперь неотъемлемой частью её самой. Но она могла научиться управлять своим обликом. Не для того, чтобы обманывать, а для того, чтобы защищать тех, кого любила, от того первобытного страха, который внушала им её истинная форма. И она решила попросить о помощи тех, кто веками жил среди норми, скрывая свою истинную природу. Аддамсов. На следующий день Моргана снова посетила поместье. На этот раз одна — Энид была занята в Центре поддержки, а Уэнсдей разбиралась с делами Министерства правопорядка. Она вошла в гостиную, где Мортиша и Бабушка ждали её. Бабушка восседала в своём любимом кресле, обитом чёрным бархатом, держа на коленях толстый фолиант, а Мортиша, как всегда величественная, стояла у окна, и свет, пробивавшийся сквозь витражное стекло, окрашивал её лицо в алые и золотые тона. — Я хочу научиться, — сказала Моргана без предисловий. — Контролировать облик. Казаться человеком. Вы веками жили среди норми, и никто не догадывался о вашей истинной природе. Я хочу научиться тому же. Мортиша и Бабушка переглянулись. Бабушка, не говоря ни слова, открыла фолиант и начала перелистывать страницы, испещрённые рунами и рисунками. — Контроль над обликом — это не просто магия, — начала Мортиша, жестом приглашая Моргану сесть. — Это искусство. Дисциплина. Философия. Аддамсы веками оттачивали это умение не ради обмана — ради выживания. Но в твоём случае, дорогая, речь идёт о другом. Ты — Древняя. Твоя сила несоизмерима с нашей. И твоя истинная форма — это не проклятие, которое нужно скрывать, а дар, который нужно уметь... упаковывать. Как драгоценность в бархатную шкатулку. Шкатулка скрывает сияние, но драгоценность от этого не перестаёт быть драгоценностью. — Я не хочу прятаться, — сказала Моргана. — Но я хочу иметь выбор. Когда я выступаю перед людьми, когда я встречаюсь с их лидерами, когда я просто сижу в пабе — я хочу, чтобы они видели меня, а не мою форму. Чтобы они слушали мои слова, а не смотрели на мои щупальца. Сейчас, когда я вхожу в комнату, люди замолкают не из уважения — из страха. Я хочу изменить это. — Тогда начнём с дыхания, — сказала Мортиша, и её голос стал мягче, приобретая те особые, успокаивающие интонации, которые она использовала в редкие моменты наставничества. — Закрой глаза. Почувствуй своё тело. Не таким, каким ты его помнишь, а таким, какое оно сейчас. Каждую чешуйку. Каждое щупальце. Каждую жаберную щель. Признай их. Прими их. Они — часть тебя, и ты не можешь избавиться от них, как не можешь избавиться от дыхания. Ты можешь только... попросить их отдохнуть. Моргана закрыла глаза и сосредоточилась. Она чувствовала каждую часть своего тела: холодную чешую на левой руке, пульсирующие биолюминесцентные узоры на коже, шевелящиеся за спиной щупальца, жабры, которые открывались и закрывались в такт дыханию. Она попыталась «попросить их отдохнуть», как сказала Мортиша, — и на мгновение ей показалось, что щупальца дрогнули и начали втягиваться. Но когда она открыла глаза, ничего не изменилось. — Не торопись, — проскрипела Бабушка из своего кресла. — Ты — Древняя. Твоя сила огромна, и твоё тело сопротивляется изменениям. Но ты также — дочь архангела, и в тебе течёт кровь, которая когда-то была способна принимать любую форму. Используй это. Не борись со своей природой — объедини обе её стороны. Демоническое наследие дало тебе тьму; небесное — способность к трансформации. Слей их воедино. Моргана попробовала снова. Она представила, как её демоническая сущность и сила Бездны встречаются где-то в центре её существа, как две реки, сливающиеся в одну. Она представила, как её тело подчиняется не страху, а воле — спокойной, уверенной, непоколебимой. Она представила себя такой, какой была до союза с Левиафаном: просто Моргана, просто женщина с чешуйчатой рукой и чёрным глазом. Её щупальца медленно, очень медленно втянулись. Жабры на висках сомкнулись и исчезли. Биолюминесцентные узоры потускнели, став почти незаметными. Чешуя на правой руке побледнела, хотя и не исчезла полностью. Когда она открыла глаза, Мортиша улыбалась, а Бабушка удовлетворённо кивала. — Неплохо для первого раза, — сказала Мортиша. — Ты продержалась почти минуту, прежде чем щупальца снова показались. Это огромный прогресс, дорогая. — Я чувствовала это, — прошептала Моргана, и в её голосе звучало изумление. — Я чувствовала, как они исчезают. Как будто я могу контролировать не только своё тело, но и саму свою природу. — Именно так, — подтвердила Бабушка. — Контроль над обликом — это первый шаг к полному контролю над своей сущностью. Ты учишься не просто казаться человеком — ты учишься быть Древней, которая выбирает, когда и как проявлять свою силу. — Но, — добавила Мортиша, поднимая руку в предостерегающем жесте, — не стоит полагаться только на маскировку. Как я уже говорила твоей жене, твой истинный облик — это оружие. В официальной обстановке, перед врагами, перед теми, кто сомневается в твоей силе, — показывай себя полностью. Пусть они видят, с кем имеют дело. Пусть страх делает за тебя половину работы. А человеческий облик используй для тех, кого хочешь успокоить, — для союзников, для простых людей, для семьи. — Баланс, — подытожила Моргана. — Как всегда. — Как всегда, — согласилась Мортиша. **Глава 13: Уэнсдей и тени рода** Пока Моргана училась контролировать свой облик, Уэнсдей всё глубже погружалась в дела Аддамсов. Это началось незаметно: сначала — несколько дополнительных часов в неделю, проведённых в фамильной библиотеке за изучением старых текстов. Потом — участие в закрытых совещаниях, куда допускались только кровные члены рода. Потом — первые самостоятельные переговоры с другими теневыми семьями, которые Мортиша доверила дочери. Теперь это занимало почти всё её время. Она по-прежнему возглавляла Министерство правопорядка — её заместители справлялись с текучкой, — но всё чаще ловила себя на том, что мысли её заняты не отчётами инквизиторов, а древними договорами, родословными и тайнами, которые Аддамсы хранили столетиями. Она узнала, например, что Аддамсы были не просто Хранителями Теней, а одним из Старших Домов — группы из семи родов, которые веками управляли теневым миром. Другие дома — Ван Хельсинги, Карпаты, Морриганы — тоже обладали древними знаниями и силой. И отношения между ними были далеки от идиллических. — Мы никогда не воевали открыто, — объясняла Мортиша во время одной из ночных бесед в библиотеке, когда свечи уже догорели до половины, — но и союзниками не были. Скорее, конкурентами. Каждый дом охранял свои тайны, свои территории, свои интересы. Мы, Аддамсы, держались особняком — и это позволяло нам выживать. Но теперь, когда мы вышли на свет, когда мы стали союзниками Башни и Дочери Бездны, другие дома не могут нас игнорировать. Они видят в нас угрозу. Они видят в нас возможность. И они начнут действовать. — Как именно? — спросила Уэнсдей. — По-разному. Некоторые попытаются заключить союз — предложат обмен знаниями, ресурсами, брачные договоры. Другие будут интриговать — попытаются ослабить нас через политику, через экономику, через магию. Третьи могут попытаться нанести удар — но это маловероятно, потому что они знают, кто стоит за нами. — Моргана. — Да. Дочь Бездны — это не та сила, с которой хочется враждовать. Но они могут попытаться действовать через тебя. Через твою связь с ней. Через твоё положение в Башне. Ты — мост, Уэнсдей. И мост можно либо укрепить, либо разрушить. — Я не позволю никому разрушить то, что мы построили, — твёрдо сказала Уэнсдей. — Я знаю, — Мортиша улыбнулась. — Именно поэтому я рассказываю тебе всё это. Ты должна быть готова. Ты должна знать своих врагов и своих союзников. И ты должна понимать: иногда враг и союзник — это одно и то же лицо. Иногда даже в одной семье. **Глава 14: Теневые игры** Через несколько недель после этого разговора Уэнсдей впервые столкнулась с практической стороной теневой политики. В поместье Аддамсов прибыла делегация от дома Ван Хельсингов — тех самых, которые когда-то прославились как охотники на вампиров. Теперь, спустя столетия, они были уже не охотниками, а хранителями знаний, но их репутация всё ещё заставляла вампиров вздрагивать. Делегацию возглавлял старый Абрахам Ван Хельсинг-младший — сухонький старик с пронзительными голубыми глазами и вежливой улыбкой, за которой скрывался острый, как бритва, ум. Он приехал не для конфронтации — по крайней мере, так он утверждал. Он говорил о «возобновлении старых связей», о «взаимовыгодном сотрудничестве», о «новом мире, в котором старые дома должны держаться вместе». Уэнсдей присутствовала на переговорах как представитель Башни и дочь рода. Она сидела рядом с матерью, слушала вежливые речи, и каждое слово отдавалось в её сознании сигналом тревоги. Её инстинкты, отточенные годами охоты и допросов, кричали: Ван Хельсинг что-то задумал. Его слова были слишком гладкими, его улыбка — слишком широкой, его интерес к Башне — слишком настойчивым. После переговоров, когда делегация удалилась в гостевые покои, Уэнсдей поделилась своими подозрениями с матерью. — Я знаю, — спокойно ответила Мортиша. — Абрахам не дурак. Он понимает, что союз с нами — это единственный способ для его дома выжить в новом мире. Но он также понимает, что прямой союз с Башней ему недоступен. Поэтому он будет пытаться использовать нас как посредников. Будет предлагать сделки, которые выгодны ему, но не обязательно выгодны нам. Будет пытаться узнать через нас то, что Моргана не хочет раскрывать. — Что ты будешь делать? — Ничего, — Мортиша улыбнулась. — Пока. Пусть думает, что мы клюнули на его лесть. Пусть раскроет свои карты. А потом мы решим, как их использовать. Уэнсдей кивнула и запомнила этот урок. Она училась у матери — училась терпению, стратегии, искусству ждать. Но она также училась у Морганы и у самой себя, и её собственный подход был более прямым, более жёстким. Она не была дипломатом. Она была охотником, и если Ван Хельсинг решит, что может играть с Аддамсами, он быстро поймёт, что ошибся. **Глава 15: Братская любовь Хаоса** Ньярлатхотеп появился снова через несколько дней после того, как Моргана навестила Мать. Он материализовался в гостиной особняка, когда Моргана, Энид и Уэнсдей ужинали. Грим, почуяв его присутствие, спрятался под диван. — Прошу прощения за вторжение, — произнёс он с той особенной улыбкой, которая могла означать всё что угодно, от «я принёс подарок» до «я случайно уничтожил галактику». — Но у меня есть новости, которые, думаю, вам стоит знать. — Какие новости? — Моргана отложила вилку. — О ваших врагах, — Ньярлатхотеп присел на край стола, игнорируя осуждающий взгляд Уэнсдей. — Тех самых, что прячутся в тенях и плетут заговоры против Башни. Я знаю, где они. И я подумал: почему бы нам не нанести им визит? По-семейному. Ты, я, твои очаровательные жёны — если они, конечно, не против небольшого приключения. — Что значит «по-семейному»? — насторожилась Энид. — Ну, — Ньярлатхотеп пожал плечами, — я подумал, что после той нашей прогулки, сестра, ты оценила мой подход к справедливости. И я решил, что нам стоит проводить больше времени вместе. В конце концов, мы — семья. Ты — моя младшая сестра, я — твой заботливый старший брат. И я хочу помочь тебе. Не потому что ты слаба — ты сильна. А потому что вместе веселее. Вдвоём мы можем устроить такое представление... — Стоп, — перебила его Моргана. — Ты хочешь сказать, что все эти игры, все твои манипуляции, все твои «подталкивания» — это твой способ проявлять... братскую любовь? — Ну, — Ньярлатхотеп слегка смутился — насколько это вообще возможно для Древнего, — когда ты формулируешь это так, звучит несколько... сентиментально. Но да, что-то в этом роде. Ты разбудила во мне то, что я считал давно уснувшим. Ты — первая за многие эпохи, кто относится ко мне не как к угрозе или инструменту, а как к... ну, как к личности. Даже Мать смотрит на меня с опаской, хотя и любит. А ты — ты споришь со мной, злишься на меня, но не боишься. И это... ценно. Энид и Уэнсдей переглянулись. Они привыкли к тому, что их жизнь полна странностей, но признание Ползучего Хаоса в братской любви — это было что-то новенькое. Даже для них. — Ты хочешь быть моим братом, — медленно произнесла Моргана. — Настоящим братом. — Ну, — Ньярлатхотеп развёл руками, — у тебя уже есть отец и дядя. Я не претендую на их место. Но, возможно, я могу быть... ну, тем кузеном, который иногда заходит в гости, немного всё переворачивает вверх дном и уходит, оставляя после себя весёлый хаос. Но когда тебе нужна помощь — настоящая помощь, без игр, — я буду рядом. Потому что ты — сестра. Моя младшая сестра. И я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Мне будет скучно без тебя. И, возможно, даже немного грустно. Хотя грусть — это не то, что я обычно испытываю. — Ты сейчас серьёзно? — спросила Моргана. — Абсолютно, — ответил он, и впервые за всё время их знакомства его улыбка была не хитрой, не игривой, а почти искренней. — Ты — Дочь Бездны. Я — Ползучий Хаос. Мы — семья. И я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я на твоей стороне. Даже когда я играю. Даже когда я подталкиваю. Даже когда я кажусь врагом. Я — не враг. Я — брат. Своеобразный, несносный, но брат. В гостиной повисла тишина. Грим осторожно высунул нос из-под дивана. Моргана долго смотрела на Ньярлатхотепа, и в её глазах — чёрном и серебряном — боролись противоречивые чувства. — Хорошо, — сказала она наконец. — Брат. Но, пожалуйста, предупреждай меня, когда решаешь поиграть. Хотя бы иногда. — Обещаю попробовать, — ответил он. — Но ничего не гарантирую. Я всё-таки Хаос. Это моя природа. — Я знаю, — Моргана улыбнулась. — И я принимаю это. Принимаю тебя. Со всеми твоими играми. Ньярлатхотеп просиял — и на мгновение его истинная форма проглянула сквозь человеческое обличье: бесформенная, меняющаяся, дикая, полная звёзд и щупалец, и бездн, и смеха. Затем он снова стал человеком в костюме. — Тогда до встречи, сестра. И помни: я рядом. Он исчез, а Моргана, Энид и Уэнсдей остались сидеть в тишине. — У тебя только что появился ещё один брат, — нарушила молчание Энид. — Ползучий Хаос. Который признался тебе в братской любви. Это, кажется, новый уровень. — Я заметила, — ответила Моргана. — И, честно говоря, не знаю, радоваться мне или бояться. — И то, и другое, — подсказала Уэнсдей. — Как обычно. — Как обычно, — согласилась Моргана. **Глава 16: Семейный совет Аддамсов** Через несколько дней после визита Ньярлатхотепа в поместье Аддамсов состоялся расширенный семейный совет. На этот раз присутствовали не только кровные члены рода, но и все, кого Аддамсы считали частью своей большой семьи: Моргана, Энид, Грим (которого пригласили официально, и он сидел на отдельном стуле, выпрашивая угощение), а также Вещь и даже Ларч, старый дворецкий, который, как выяснилось, был не просто слугой, а Хранителем Традиций и знал о родовых тайнах больше, чем многие Аддамсы. В гостиной, где в камине пылал огонь, а на стенах плясали тени, собрались все. Мортиша, как всегда, была спокойна и величественна. Гомес излучал энтузиазм. Бабушка, сгорбленная и сморщенная, но с пронзительным взглядом, сидела в своём кресле. Пагсли, за последние месяцы ставший серьёзнее и молчаливее, держал наготове блокнот. Дядя Фестер, поджаривая зефир над собственной ладонью, ждал, когда начнётся обсуждение. И, наконец, Уэнсдей, которая сидела рядом с Морганой. — Мы собрались здесь, — начала Мортиша, — чтобы обсудить будущее нашего рода. После недавних событий, после того как мы едва не попали в ловушку Ползучего Хаоса, после того как мы заключили союз с Башней и укрепили наше положение, пришло время решить, куда мы движемся дальше. У нас есть несколько путей. Первый: мы можем остаться в тени, как делали веками. Никаких резких движений, никакой публичности. Мы тихо поддерживаем Башню из-за кулис, используя наши связи и знания. Преимущества очевидны: мы в безопасности, мы не привлекаем внимания, мы сохраняем все наши старые союзы. — Скучно! — воскликнул Гомес. — Что за жизнь без риска? Без приключений? — Гомес, дорогой, дай мне закончить, — мягко остановила его Мортиша. — Второй путь: мы можем выйти на свет. Объявить о себе открыто, как это сделала Башня. Использовать наше положение, наши ресурсы, нашу связь с Дочерью Бездны, чтобы стать одной из ведущих сил нового мира. Преимущества: мы получим влияние, власть, признание. Недостатки: мы станем мишенью для всех, кто ненавидит Башню. Наши старые союзники могут отвернуться от нас, сочтя предателями. Наши враги объединятся. — А третий путь? — спросила Уэнсдей. — Третий путь — компромисс, — Мортиша повернулась к ней. — Мы не уходим в тень, но и не выходим на авансцену. Мы действуем через тебя, Уэнсдей. Через твоё положение в Башне. Через твою связь с Морганой. Ты — наш голос, наше лицо, наш мост. Мы поддерживаем тебя всеми ресурсами рода, но сами остаёмся на шаг позади. Это позволит нам сохранить гибкость и избежать прямой конфронтации. — Это похоже на манипуляцию, — заметила Уэнсдей. — Вы используете меня как щит. — Это прагматизм, — спокойно ответила Мортиша. — Ты — Аддамс. Ты понимаешь, что семья важнее личных амбиций. Но если тебе это не нравится, мы можем выбрать другой путь. — Мне это нравится, — Уэнсдей чуть улыбнулась. — Мне нравится быть мостом. Просто я хочу, чтобы все понимали: моя верность принадлежит не только роду. Она принадлежит и моему триединству. Моргане и Энид. И если когда-нибудь интересы рода столкнутся с интересами триединства, я выберу триединство. Без колебаний. В гостиной повисла тишина. Мортиша и Гомес переглянулись. Бабушка хмыкнула. А потом Гомес расхохотался. — Вот это по-аддамсовски! — воскликнул он. — Честно, прямо и с вызовом! Я горжусь тобой, дочь! — Я тоже, — тихо добавила Мортиша. — И я уважаю твой выбор. Мы все уважаем. Триединство — это твоя семья. А семья — это святое. Даже для Аддамсов. — Тогда решено, — Уэнсдей кивнула. — Я принимаю роль моста. Но с условием: никаких тайн от меня. Никаких скрытых планов. Если вы хотите, чтобы я представляла род, я должна знать всё. Иначе я не смогу защищать вас — и Башню — в полной мере. — Справедливо, — согласилась Мортиша. **Глава 17: Мать Волков** Пока Уэнсдей укрепляла своё положение в роду, Энид продолжала собирать стаю. То, что начиналось как неформальная группа поддержки, теперь превратилось в нечто гораздо большее. Стая насчитывала уже несколько сотен оборотней, разбросанных по всему Восточному побережью, и их влияние росло с каждым днём. Энид, сама того не желая, стала символом: «Мать Волков» — так её называли теперь не только в стае, но и в прессе. Для оборотней она была примером того, как можно принять свою природу и не потерять себя. Для норми — доказательством того, что оборотни не дикие звери, а такие же люди, способные на любовь, заботу и лидерство. Однажды вечером, когда полная луна висела над лесом, Энид вывела стаю на большую поляну. Здесь собрались не только её ближайшие последователи, но и делегации из других штатов — оборотни, прослышавшие о Матери и захотевшие увидеть её своими глазами. Она обернулась — легко, как дышала, — и её золотистая шерсть засияла в лунном свете. — Сегодня, — произнесла она, и её голос, усиленный магией и волчьей природой, разнёсся над поляной, — я хочу сказать вам кое-что важное. Меня называют Матерью. Я не просила этого титула. Я не рожала вас, не воспитывала, не учила. Но я принимаю его. Потому что быть Матерью — это не значит дать жизнь. Это значит дать защиту, дать надежду, дать веру в себя. Вы пришли ко мне разрозненные, одинокие, напуганные. Вы боялись своей природы, боялись людей, боялись будущего. А теперь посмотрите на себя. Вы — стая. Вы — сила. Вы — будущее. Вой десятков глоток разорвал тишину, и лес ответил эхом. Энид подождала, пока стихнет. — Но стая — это не только сила, — продолжила она. — Это ответственность. Мы не можем быть просто хищниками, которые защищают свою территорию. Мы должны быть частью мира. Частью Башни. Частью того, что строит Моргана. Мы должны показать всем — норми, изгоям, даже Древним, — что оборотни достойны уважения. Не страха. Уважения. Мы будем защищать слабых. Мы будем помогать тем, кто в беде. Мы будем строить, а не разрушать. Это мой путь. И я приглашаю вас идти со мной. Снова вой — на этот раз одобрительный. А когда луна скрылась за облаками и поляна погрузилась во тьму, Энид уводила стаю в лес, и сотни лап мягко ступали по опавшим листьям. Вернувшись домой на рассвете, уставшая и счастливая, она рассказала Моргане и Уэнсдей о том, что произошло. — Ты становишься лидером, — заметила Моргана. — Не просто символом. Лидером. И это прекрасно. — Я не хотела этого, — призналась Энид. — Но теперь, когда это случилось, я чувствую, что это правильно. Что это моё место. — Так всегда бывает, — ответила Уэнсдей. — Настоящие лидеры не ищут власти. Власть находит их. **Глава 18: Разговор на террасе** Тем же вечером, когда солнце садилось за океан и небо окрашивалось в оттенки пурпура и золота, Моргана, Энид и Уэнсдей сидели на террасе особняка. Это был их ритуал — встречать закат вместе, что бы ни происходило в мире. Грим спал у их ног, водоросли в ванной тихо перешёптывались о течениях, Мелкие в стенах вели себя тихо, и даже чайки, казалось, притихли. — Я думала о том, что сказала Шуб-Ниггурат, — произнесла Моргана. — О том, что я должна балансировать. Между тем, кем я становлюсь, и тем, кем я была. Между моей природой Древней и моей любовью к вам. — И к какому выводу ты пришла? — спросила Энид. — К выводу, что я не могу перестать меняться, — ответила Моргана. — Моя форма будет эволюционировать, моё восприятие — расширяться, моя мораль — отдаляться от человеческой. Это неизбежно. Это часть того, что значит быть Древней. Но я могу выбирать, как реагировать на эти изменения. Я могу позволить им поглотить меня — стать просто силой, безличной стихией. Или я могу держаться за вас, за свою любовь, за свою цель. Быть не просто Древней, а Древней, которая защищает. Древней, которая любит. Древней, которая строит. — И что ты выбираешь? — спросила Уэнсдей. — Вас, — просто ответила Моргана. — Всегда вас. Даже когда я не понимаю ваш страх, я уважаю его. Даже когда я делаю вещи, которые вам кажутся жестокими, я делаю их ради защиты. Даже когда я отдаляюсь от человечности, я держусь за вас — потому что вы напоминаете мне, ради чего всё это. Без вас я была бы просто Бездной. С вами я — Моргана. И я выбираю быть Морганой. Энид прижалась к ней, чувствуя, как её холодная кожа и мягкие щупальца обнимают в ответ. Уэнсдей взяла её за руку — чешуйчатую, когтистую, переливающуюся биолюминесцентным светом. — Мы с тобой, — сказала Энид. — Всегда. — Мы — триединство, — добавила Уэнсдей. — И ничто, даже Бездна, не изменит этого. — Я знаю, — прошептала Моргана. **Глава 19: Итоги** Прошло несколько месяцев. Жизнь вошла в новую колею — насколько это было возможно в мире, где Древние просыпались, а океаны подчинялись воле одной женщины. Моргана продолжала учиться контролировать свой облик, и с каждым днём у неё получалось всё лучше: она могла проводить целые часы в человеческой форме, скрывая щупальца и жабры, и только чешуйчатая рука да чёрный глаз напоминали о том, кем она стала. Но она больше не стеснялась своей истинной формы — наоборот, использовала её как инструмент, следуя совету Аддамсов. В официальной обстановке, перед врагами, перед сомневающимися, она представала во всей своей чудовищной красе, и это работало безотказно. Для союзников же оставалась Морганой — просто Морганой, какой бы облик ни принимала. А в мире, где Башня продолжала расти, она знала: её любовь сильнее любой тьмы. И пока бьются четыре сердца в трёх телах, она будет сражаться. Строить. Защищать. Любить. **Эпилог: Семейный портрет** В последний день года — серый, холодный, с низким небом, обещавшим снег, — в особняке на холме собралась вся семья. Не только Моргана, Энид и Уэнсдей. Пришли все: Люцифер и Михаил, два архангела, сидящие рядом и мирно беседующие о старых временах; Ньярлатхотеп, на этот раз в облике скромного господина в сером, который пил чай и делал вид, что не подкладывает Гриму зачарованные угощения; Шуб-Ниггурат, принёсшая огромную корзину цветов, которые пахли так, словно вобрали в себя ароматы всех садов мира; Аддамсы в полном составе, включая Бабушку, которая тут же уснула в кресле, и Гомеса, который тут же начал играть на рояле новую оперу; Хартли, огромный и крылатый, который с удивлением обнаружил, что его новая диета вполне совместима с адской кухней; Торн, тихо беседовавший с Кромм Круахом о древних временах; Вейн, чьи ртутные глаза потеплели; Рэй с женой; Вера; Мина и Зара, пришедшие вместе и державшиеся за руки; и многие, многие другие. А в центре этого хаоса стояли три женщины — Дочь Бездны, оборотень и Аддамс, — и смотрели на свою семью. Огромную, разношёрстную, невозможную. И в их глазах светилась любовь. — За нас, — сказала Моргана, поднимая бокал. — За нас, — эхом отозвались все. И в этот момент в старом особняке на холме, под серым зимним небом, четыре сердца в трёх телах бились как одно. И этого было достаточно. Этого всегда было достаточно.