А в ответ тишина...

С самого утра в доме Лань Сиченя пахло свежей выпечкой и пионами. Сегодня был день рождения Цзян Чена, а это значило, что безупречный порядок и аскетичная белизна интерьера временно сдавали позиции под натиском фиолетового. Салфетки, ленты на вазе и даже маленький букетик фиалок в горшке — фиолетовые. Сичень знал, что Чен никогда не признается, но такие мелочи заставляют его уголки губ едва заметно ползти вверх. Лань Сичень взял отгул на сегодня. Он лично перепроверил меню трижды, зная придирчивый нрав возлюбленного, но ворчание Чена было его родным языком любви. Сичень отвечал на это только мягкой улыбкой и поцелуем в макушку, зная, что под броней из колючек и высокомерия скрывается самое ранимое сердце на свете. В кармане строгого белого костюма лежала бархатная коробочка. Она жгла бедро даже через ткань. Лань Сичень планировал этот вечер уже несколько месяцев. Он хотел, чтобы всё было идеально. Кольца были безупречны, из белого золота, с двумя камнями: фиолетовым для Чена и голубым него самого. На внутренней стороне уже выгравированы их имена. Сегодня он собирался встать на одно колено и задать вопрос, который вертелся на языке уже давно. Он знал, что Чен не любит пафоса, поэтому и не стал звать гостей. Только они двое, ужин при свечах и этот маленький бархатный секрет в кармане. Оставалось только дождаться виновника торжества. Цзян Чен предупредил, что задержится на работе, все таки годовой отчет. — «Не жди меня рано, Лань Хуань, эта бюрократия меня с ума сведет, но я сам сдеру с них все шкуры, если задержусь дольше восьми». — Сичень тогда улыбнулся в трубку. Эта задержка была ему на руку, он как раз успевал закончить с последними штрихами украшения их квартиры. Стрелки часов неумолимо ползли вперед. Семь вечера. Восемь. Половина девятого. Лань Сичень поправил и без того идеально лежащую скатерть. Он ненавидел ждать, но ради Чена готов был терпеть что угодно. В девять он набрал его номер. Длинные гудки. — «Занят», — подумал он, пытаясь унять странный холодок в груди. В половине десятого он набрал снова, потом еще раз. Тишина. Сердце, обычно бьющееся ровно и спокойно, забилось быстрее. Лань Сичень редко злился, но сейчас он злился на собственную тревогу. Перестань, он просто не слышит звонка. В отчетах горят сроки, он рычит на подчиненных и не видит экрана телефона. Чтобы занять руки и голову, он включил телевизор. Щелкал каналы бездумно, пока не наткнулся на новости. Экстренный выпуск. «...Страшная авария на Южном шоссе. Лобовое столкновение грузового фургона и легкового автомобиля. По предварительным данным, водитель легковушки не справился с управлением в условиях начавшегося дождя. Удар был такой силы, что шансов выжить, по словам спасателей, у пострадавших не было...» Лань Сичень смотрел в экран, думая о том, какое это ужасное зрелище. Камера наехала на груду искореженного металла. Это была уже не машина, а консервная банка. И тут камера выхватила крупным планом обломок бампера, лежащий в грязной луже в нескольких метрах от места столкновения. Номер. Этот номер Сичень знал наизусть. Он сам помогал выбирать эту машину, ругаясь с Ченом, которому нравилась именно эта модель «Потому что она фиолетовая, отстань». Коробочка с кольцами выпала из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол, он резко подхватил ее и сжал в руке. Лань Сичень не помнил, как выбежал из квартиры. Он не помнил, как заводил мотор. Он очнулся уже в пробке, вцепившись побелевшими пальцами в руль. Небеса разверзлись, ливень барабанил по крыше так, что заглушал даже собственные мысли. — Пожалуйста... — прошептал Лань Сичень, глядя на красные стоп-сигналы впереди. Слезы душили его, но он держался. — Пусть это будет не он. Пусть мне просто показалось. А-Чен, возьми трубку... пожалуйста, накричи на меня, скажи, что я идиот... только возьми. Гудки в телефоне сменялись бездушным голосом автоответчика. Когда он добрался до места, дождь лил сплошной стеной. Огни мигалок резали глаза. Лань Сичень вылетел из машины, даже не заглушив двигатель. Его белый костюм мгновенно промок и покрылся грязными разводами от летящих из-под колес брызг, но он этого не замечал. Он рванул к толпе. — Стойте! Туда нельзя! — полицейский уперся ладонью ему в грудь. — Вернитесь за ограждение! — Мой... мой возлюбленный! — Голос Лань Сиченя сорвался. Он попытался оттолкнуть руку, но его держали крепко. — Там Цзян Чен! Пустите меня к нему! Он никогда в жизни не повышал голос. Сейчас он кричал, срывая связки в хрип. И сквозь пелену дождя и слез он увидел, как спасатели на носилках несут тело, накрытое простыней. Порыв ветра приподнял край ткани, и Лань Сичень узнал знакомый разворот плеч, мокрые от дождя и крови темные волосы, которые он еще сегодня утром во сне гладил и вдыхал их запах, и запонки рубашки, что он дарил ему на прошлый день рождения. Все звуки исчезли. Остался только шум дождя и грохот собственного падения. Колени Лань Сиченя подкосились, и он рухнул прямо в лужу на грязный, разбитый асфальт. Белый костюм мгновенно стал черным от воды и дорожной пыли. — Я умоляю... небеса... — его шепот тонул в грозе. Он больше не мог держать лицо. Лань Сичень, всегда такой сдержанный, вежливый и скромный, сидел на коленях в грязи и рыдал в голос, как брошенный ребенок. В кулаке он сжимал только что поднятое из лужи, выпавшее кольцо. Оно было ледяным. Как рука Чена, до которой он больше никогда не дотронется. Шел мелкий, противный дождь. Но на могиле цветы оставались удивительно свежими. Лань Сичень стоял перед серой гранитной плитой, с которой на него смотрело фото Цзян Чена. На этом снимке Чен не улыбался широко, нет, он смотрел исподлобья, слегка нахмурившись, но в уголках губ таилась та самая мягкость, которую умел видеть только Сичень. «Цзян Чен. Родился… Умер…» Дата смерти была выбита совсем недавно, цифры еще не успели потемнеть от времени. В вазе стоял букет белых лилий. Сичень поправил одну из них, чтобы стебель смотрелся ровнее. Затем он выпрямился, поправил воротник строгого черного костюма и положил на полированный край памятника обручальное кольцо. То самое. Из белого золота с фиолетовым камнем. Оно тихо звякнуло о гранит. — Ты бы сказал, что это вычурно и глупо, — тихо произнес Лань Сичень, и его голос был ровным, только глаза выдавали бессонные ночи. — Ты ушел раньше, чем я успел встать на колено. Ты всегда был нетерпеливым, А-Чен. Вечно спорил, вечно бежал впереди паровоза... Вот и сейчас оказался быстрее. Молчание. Слышится звон дождевых капель о мрамор. — Ты бы сказал, что я зря потратил деньги на эти камни и что собакам нужен новый вольер. Но ты бы его надел. Я знаю. Он коснулся пальцами холодного камня, проводя по выгравированному имени. — С днем рождения, А-Чен. Прости, что опоздал. Ты всегда ругал меня за то, что я слишком нерасторопный. Ветер подхватил несколько лепестков лилии и унес их в сторону горизонта, окрашенного в тревожный фиолетовый закат. Лань Сичень стоял, не замечая дождя, и смотрел на кольцо, оставленное на могиле, предложение руки и сердца, на которое он так и не получил ответа.