Темнее тьмы

Дазай никогда не любил командировки Чуи. Они всегда были ужасно длинными, а ещё после них тот возвращался таким довольным, что его лицо чуть ли не трескалось от счастья. Конечно, это было не всегда, всё же Мори любил подкидывать работку и потяжелее. Тогда, на самом деле, было только хуже. Чуя после самых неудачных возвращался домой злющий и тут же шёл отсыпаться в законные выходные, любезно предоставленные начальством. Даже не успевал никаких сувенирчиков купить, а ведь Дазай всегда покорно ждёт нового магнитика, сладостей заграничных или что ещё взбредёт привезти рыжей бестии. Один раз он привёз пятикилограммовую воблу. Осаму не разговаривал с ним ещё неделю, злосно поглядывая на засушеную рыбёшку. Сейчас Чуя тоже собирается, но дольше и тщательнее, ведь предстоящая поездка намечается более деловая и длительная. Дазай готов выть на луну или силой удерживать его в квартире как можно дольше, потому что эти два месяца просто не переживёт. Готов был смириться с регулярными отъездами на неделю-две, даже месяц мог перетерпеть, но такой срок - приговор просто. Они уже успели пособачиться несколько раз на эту тему, и омега мысленно радуется, что во Францию Чуя летит с испоганенным напрочь настроением. Может, это поспособствует более быстрому возвращению? Желательно с чем-то достойным в сувенирах, конечно. Чуя неумолимо складывает добротную половину своего гардероба в большой чемодан за неделю перед отъездом и эта картина, по ощущениям, перемешивает внутри Дазая все органы. Он не хочет отпускать его, тем более настолько долгий срок. Мысли даже были прийти на ковёр к Мори и слёзно умолять взять его обратно, лишь бы разрешил сопровождать Накахару, настолько отчаявшимся он себя ощущал. Чувство собственности душило изнутри, Чуя же со столькими людьми будет видеться, кто знает, что вообще произойдёт. Что-то на подкорке сознание шептало: "Он найдёт себе там кого получше" Для такого не было особого повода. Чуя всегда, без исключений, доказывал свою верность поступками, никогда не упоминая о ней вслух. Ещё с пятнадцати лет, когда мог матом обложить, отпинать, но вытащить из любой задницы. Когда орал на весь лазарет о суицидальной сволочи, вытаскивая раз за разом из рук смерти. Когда молчаливые четыре года не смогли разрушить этой связи, что, казалась, стала лишь мнимой. И сейчас, когда не смотря на всю усталость, тошнотворный запах крови от одежды и слипающиеся глаза, он возвращался домой. Заебавшийся в краину, всё равно с порога подходил к Дазаю и просто обнимал. Не смотря на работу, старался быть ближе. Именно это оставалось его залогом верности. Каждое действие его говорило громче любых слов. Для Дазая Чуя был слишком хорошим. Казалось, столько лет прошло, но он всё ещё был и остаётся гнилым человеком. Настолько гнилым, что даже безоговорочную верность ставил под вопросом из-за своих страхов. Кусал губы в ненависти к этой сраной поездке из-за такой херни, как ревность. День отъезда Чуи Дазай объявил траурным. С самого утра он выедал мозги чайной ложечкой. "Может, ну его?", "Давай ты останешься и пошлёшь нахуй Мори, я даже зарекусь за тебя перед агентством!" и "Как моей собаке вообще не стыдно так бросать хозяина". Так задорно началось последнее утро Чуи в Йокогаме на последующие два месяца. Скорее всего, он уже сто раз пожалел, что согласился на то, чтобы Дазай проводил его. Дазаю самому насрать на это с высокой колокольни, он должен оторваться перед двумя месяцами персонального ада. В течение дня в адрес Чуи летел весь ассортимент остроумия, припрятанного в закромах для подобных особенных дней. От безобидных и глупых шуточек, до угроз сжечь квартиру, машину, офис мафии или уйти в мир иной с прекрасными представителями слабого пола. На почве подобного словесного поноса из гнилого рта Осаму они чуть не поцапались. Благо, всё закончилось капитуляцией последнего во имя нормального последнего времяпровождения. В дороге до аэропорта язык Дазая становился всё острее, шутки неприятнее и, кажется, от нервов начался тремор рук. На одной силе воли Чуя не остановил машину и не отправил наглеющего с каждым разом всё сильнее. Дазай сам удивлялся, пока не посмотрел на Чую. В его глазах, этих сраных озёрах, в которых Дазай готов прямо сейчас утопиться, было слишком много понимания. Он сразу раскусил его, видел глубже всей херни, что несёт сейчас Осаму. Он видел страх, переживания, чувство одиночества. Поэтому даже не одёргивал и не злился больше. Шутовская маска треснула на лице и даже запал издеваться как-то пропал. Дальше они ехали в тишине, лишь изредка нарушаемой бубнежом Дазая или тем, как Чуя материл рукожопых водил. В аэропорту, прямо перед входом на паспортный контроль, все эти едкие шуточки превратились в долгие объятия и жалобную мольбу: – Останься, прошу тебя, не уезжай. И как бы Чуя не старался не подавать виду, он тоже не был в восторге от такой долгой разлуки. Он также стискивает его в объятиях, вжимаясь в крепкую грудь лицом, пытаясь надышаться такой родной смесью кофе с мёдом, приятно оседющей где-то на языке. Это именно тот случай, когда работа, к сожелению, стоит выше всего. Отвратительная ситуация, но Чуя всё ещё не может ничего изменить. – Ты только дождись меня, хорошо? – это последнее, что слышит Дазай. Нехотя разрывая объятия, он смотрит на удаляющуюся фигуру своего парня. Задерживается там даже дольше, чем нужно, ведь Чуя давно уже ушёл из поля зрения, а Дазай всё также стоит и смотрит куда-то ему вслед, как баран на новые ворота. Нет, Дазай не драматизирует, просто это правда тяжело. Он не представляет, как ближайшие два месяца будет просыпаться сам, а не от неприятных тычков и претензий, в пустой кровати. Как будет без завтраков от Чуи, которые всегда были самыми вкусными, не смотря на то, что желудок Дазая не признаёт с утра ничего, кроме крепкого кофе. Не представляет и того, как будет возвращаться в пустую – пусть и уже давно совместную – квартиру, ужинать в одиночестве и также в одиночестве ложиться спать. Даже одна мысль о таком досуге на последующие два месяца вводила в натуральный ужас. Чувство того, что рядом есть кто-то за последние полтора года стало настолько привычным и естественным, что Дазай не уверен, не ёбнется ли в одиночку. Но, приличия ради, он неплохо справлялся первые недели две. Чуя держал связь на регулярной основе, но разница часовых поясов всё ещё оставляла отпечаток на общении. Когда Дазай возвращался домой из агентства, Чуя только настраивался на рабочий лад и наоборот. А ведь от скуки Дазай действительно стал на работе задерживаться и даже пару бумаг заполнил. Куникида в такое покорство без принуждения не поверил и даже посоветовал обратиться к Йосано. Ах, бедный Куникида, он ведь и понятия не имеет, что это всё не порывы добросердечности, а просто желание как можно меньше чувствовать себя одиноко. Квартиру, не смотря на свои угрозы, старался содержать в предельной чистоте. Почему-то во время уборки в голову всегда лезли мысли о том, что вот-вот должен повернуться ключ в замке, а в квартиру завалиться Чуя, весь такой злой на сорвавшуюся поездку. И Дазай, на самом деле, всё бы отдал, ему не жалко было бы даже получить тумаков за неправильную расстановку посуды по полочкам или за транжирство с карточки Чуи. Но чуда не происходит ни один раз. С каждым днём всё больше и больше его окутывало это склизкое, мерзотное чувство одиночества, сковывая по рукам и ногам, заставляя сомневаться во всём. Сомневаться в Чуе. И начался процесс длиною в месяц. Процесс маринования всех самых худших мыслей и их анализа в черепной коробке без стоп слова. Сначала всё начиналось безобидно после того, как Чуя резко пропал и перестал отвечать. Слишком занят видимо. А после всё полетело в пизду и всё более неприятные умозаключения вылезали от такой тишины. Они скатывались в снежный ком, наслаиваясь одна на другую. "Со мной скучно" "Видимо, он решил всё закончить" "Он бросил меня также, как и я его когда-то" Это всё не имело чёткой почвы под собой, но мерзкая паранойя разъедала изнутри, просачиваясь наружу и портя жизнь. Упадок сил сказался на квартире: ещё недавно она сверкала от того, как Дазай старательно её намывал, сейчас же здесь пыльно, гора немытой посуды возвышлась в раковине и к концу месяца расползлась по столешнице. Постельное бельё не менялось с отъезда Накахары. Иногда, просыпаясь от очередного короткого, но пробирающего сна, Дазай в панике утыкался лицом в подушку, вдыхая родной, ещё не выветрившийся запах цитруса и пытаясь успокоиться. Кто бы услышал, что Дазай Осаму, настолько жестокий человек, жмётся ночью в подушку со въевшимся запахом любимого человека и чуть ли не рыдает - не поверил бы. За это время Дазай нехерово так себя успел накрутить, препарируя все воспоминания о прошлом, пытаясь отыскать где-то там что-то похожее на намёки, правильный ответ, почему всё так произошло. Конечно, взаимоотношения у них с Чуей всегда были особенными. Они прошли от взаимной ненависти друг к другу, когда любой диалог казался конкурсом остроумия, а любая совместная миссия становилась сражением за честь. Обычное дело для двух юных, глупых альф, природное желание доказать своё первенство. Юношеский максимализм, как назвал это Мори рядом со вздыхающей Коё после очередной драки. Тогда всё действительно казалось слишком простым: Чуя заносчивая вспыльчивая псина подзаборная и его надо поставить на место. Только после года, проведённого вместе бок о бок, пережив разного рода дерьмо, стало ясно, что взаимоотношения их давно вышли за рамки той самой ненависти, ставшей лишь показушностью и удобной маской, которой можно прикрывать другие, особенные эмоции, что вкладывались в те или иные действия. Кажется именно где-то в шестнадцать лет, после первого гона, Дазай понял кое-что новое о себе. О том, точнее, что он не совсем полноценный альфа. Пока Чуя достаточно часто проводил время с милыми омегами, Дазай этим совсем не интересовался. Он в целом был холоден к прекрасному полу, лишь любил искуссно подтрунивать над доверчивыми, отважными и, кажется, особо обделёнными большим количеством извилин в голове, представителей, что решили положить глаз на самого Осаму. Его это забавило, но никогда ничего тянущегося к ним из глубин души не ощущал. Объяснял себе тогда он это очень просто - души у него нет, а значит и зарождаться таким тёплым чувствам, как любовь и привязанность, негде. Ему дай только кого-нибудь помучать, желательно низкого, рыжего и голубоглазого, а большего и не надо для счастья. Но, кажется, половое созревание немного приоткрыло глаза на всю картину и итог не то чтобы удовлетворял Дазая. Когда тело горело от первого гона, почему-то в голову не шли какие-то милые омеги. Более того, в тех грязных фантазиях были жилистые руки, рыжие завитушки и глаза, горящие голубым огнём. В этих фантазиях не было доминантности Дазая как такового. Там он прогибался на встречу к сильным рукам, шею прозало болью от свежей метки. Рука тогда сама потянулась ниже и открылось страшное: Дазай никогда не хотел быть образцовым альфа самцом. На самом деле он был готов лечь под Накахару Чую, которого на словах так сильно ненавидел. Это был удар ниже пояса и отправной точкой. Чуя никогда как бы не жаловал всех этих шуточек, но когда Дазай молчал, как рыбина, было страшнее намного. В напряжённом молчании кабинет стоял ровно три недели, после которых им случилось отправится на одну достаточно пыльную миссию, где их двоих чуть не пришибло арматурами. Старое здание явно не выдержало криминальных разборок, что даже на руку сыграло, как казалось. Многих бойцов вражеской группировки просто расшибло осколками, превратило поле боя в настоящую кровавую мясорубку. Они тогда еле-еле успели выбежать из разрухи, прежде чем она сложилась в груду камней. Чуя тогда пересрался знатно, пока пытался выжить поскорее, да и с непутёвым напарником, которого за руку протащил напролом. Когда выбраться получилось, они ещё долго стояли рядом, пытаясь отдышаться, всё держась друг за друга, как за спасательный круг. От адреналина в крови тогда Дазай поддался своему странному порыву, как вреду врезаясь в губы Чуи. После этого всё не слишком сильно изменилось, из их кабинета всё ещё слышались крики, по нему летали ручки и ломались бинтованные конечности. Разбавляли привычную рутину сначало совсем робкие, ставшие со временем томными поцелуи и даже что-то большее. Никто из них не стремился к обсуждению из странных взаимоотношений. Возможно это было из-за достаточно гомофобных устоек общества насчёт вторичного пола или просто их личных тараканов, но их в целом устраивало то, что они чуть ли не до сорванных голосов орут друг на друга, а после устраивают жаркий и быстрый перепихон. Обсуждения это явно не стоило, но Дазай всё равно наедине с собой анализировал всё, что происходит и думал, как это продлить. Потому что он просто не хочет быть один, больше нет. И как бы иронично не было, желание сбежать от душащего одиночества привело к тому, что именно Дазай был тем, кто ушёл под аккомпанемент взрыва машины Чуи, сжигая все мосты. Начались четыре года его тишины под эгидой смерти. Это был достаточный срок, чтобы настрадаться, заработать на нервной почве алкоголизм и переосмыслить всё, что сделал до настоящего момента. И пожалеть о слишком многих решениях. Оказывается, Мори и Коё были правы тогда о юношеском максимализме. Хотелось вернуться назад и просто хоть раз поговорить нормально, без своих дурных заскоков, что мешали до этого решать проблемы через рот. Поэтому спустя четыре года, прибывая в местах крайне отдалённых от ставшего уже привычным света, в глубине сердца мафии как пленник, он не удивился, что Чуя решил прийти и плюнуть в лицо предателю. Знал, что заслуживал абсолютно любого гнева со стороны, ну, видимо, его бывшего парня. Не ожидал только, что с годами Чуя тоже изменился, и не только внешне. Он стал даже слишком спокойным, статным, самоуверенным. В нём чувствовалась сила и даже какая-то мудрость. Сколько бы они не приперались, в глазах Чуи не было того запала, лишь чистая гладь спокойствия, какая-то слишком холодная. С течением времени пришлось взаимодействовать между собой слишком часто, серьёзные разговоров и разбора полётов избегать стало невозможно. Эти переговоры заставляли чувствовать себя, будто нашкодившего ребёнка. Вечерами они сидели в квартире за своими бокалами, потому что без алкоголя разговор был слишком зажатым и чаще всего односторонним. Долго и муторно они старательно копались в своих отношениях и пришли к простому, но удивительному выводу - они оба готовы перешагнуть через всю эту срань и начать заново. Сейчас это казалось ещё более нереальным. Если тогда Дазай удивился такой готовности простить и принять, то сейчас дурные извилины набатом кричали о ожидаемом предательстве. Ведь он не заслужил другого отношения к себе, только не после того, что сам натворил. Вообще, так он мог гнить изнутри дальше, но одним очень поздним вечером свершилось чудо. Вообще Дазай не хотел даже брать телефон в руки, так как из-за пропуска работы ему регулярно названивал Куникида. Просто на автомате потянулся к телефону, не поверив даже глазам своим. Звонил Чуя, спустя месяц пропажи со всех радаров. Поспешно нажимает что-то наугад, так как глаза слепит от экрана и слышит шум из динамика, будто в трубку задувает ветер. – Привет, – голос на том конце был замученный, но в целом даже достаточно мягким. – Прости, что не звонил. Тут такое веселье началось, только сейчас смог связаться хоть с кем-то. Живой, даже какой-то радостный. Это так странно, что впервые за всё время он не находится с ответом. Кажется, Чуя воспринял это молчание как что-то не самое позитивное. – Слушай, я знаю, что ты очень переживаешь, когда я уезжаю, но я правда не мог найти возможности. Буржуи сраные устроили мне весёлую поездочку... Слушая разговор этот, – точнее монолог от заебавшегося Чуи, – Дазай всё больше успокаивался. Тревога, которая держала его весь месяц, сжимала всё сильнее, за один этот разговор улетучилась. Даже стыдно в моменте стало от всех своих мыслей, но вслух озвучивать он этого не будет. Поприпирается, шуточно наругает, это с удовольствием. Но Чуе не стоит озвучивать свои об этом глупом страхе потерять его. Он, скорее всего, догадывается сам. Из-за того, что всё пошло полностью не по плану, Чуя возвращается действительно раньше, пусть и всего на неделю. В командировке этой всё шло вроде бы хорошо, но под конец второй недели наглые французы, желающие заключить международную сделку, сорвались и развернули против французского филиала порта полномасштабную войну, в которую смогли затянуть и самого Чую. Последний месяц он ошивался в разной паршивости местах, стараясь хоть как-то разгрести весь пиздец. Пришлось выкинуть все свои вещи, включая телефон, уходя окончательно в тень. Сейчас же ситуация стабилизировалась, все неугодные наказаны и первым делом Чуя решил отчитаться не перед Мори, а Дазаем. Это совсем немного греет чернущую душонку его. Через неделю Дазай заламывал пальцы и смотрел по сторонам, стоя посреди аэропорта. Толпа вокруг создавала невероятный шум и спешку, но Дазай был где-то не здесь, весь гомон доходил до него как из-под толщи воды. Глаза всё старались выискать рыжую макушку. Когда таковая обнаруживается, всё окончательно встаёт на свои места. Огибая толпу, Дазай протискивается ближе к Чуе, как можно быстрее желая оказаться рядом. Тот выглядел очень уставшим, его огромный чемодан был заменён маленьким, купленным только ради того, чтобы привезти что-то в подарок и для вещей первой необходимости. Отлипать от Чуи не хотелось, Дазай слишком соскучился, чтобы хоть чу-чуть пытаться соблюдать правила приличия. Да и такую родную ругань слушать было намного приятнее звенящей пустоты. Особенно на то, какой срач Дазай развёл в квартире без него. Про уборку слушать совершенно желания не было, поэтому тираду злостную он беспардонно заканчивает, впиваясь в незатыкающийся рот. По поцелуям Дазай тоже очень скучал, и показывал это особенно активно, закидывая руки на чужие плечи, вплетая пальцы в копну житкого пламя. От рук на талии бегут мурашки от нетерпения. Не отцепляясь друг от друга, они наощупь бредут к спальной, стукаясь изредка об углы квартиры. В комнате было душно и прежде, чем продолжить, Чуя очень выразительно обвёл её взглядом, после чего очень недовольно зыркает в глаза напротив. Дазай лишь показательно закатывает глаза, возвращаясь к более приятному занятию, нежели очередное нравоучение. Спускаясь дорожкой поцелуев от губ к шее, слегка припорошенной веснушками, чувствует как чужие руки забрались под домашнюю футболку, требуя снять ненужную вещь. Проводя по голой коже крепкой груди, чувствуя, как та выгибается к нему на встречу, Чуя ловит томные вздохи макушкой, рисуя на спине причудливые узоры, спускаясь руками ниже. Ныряет под резинку штанов и боксеров, крепко сжимая тощую задницу, пока чужие длинные пальцы пытаются расстегнуть пуговицы рубашки. Дело это проблематичное, когда от возбуждения руки подрагивают. Об бедро трётся чужой стояк, отчего собственное вожделение ещё больше печёт, но эти сраные пуговицы всё портят. Такая нетерпеливость даже льстила, Чуя не мог сдержать самодовольной улыбки. Очень скучал значит. Стянуть рубашку не сразу получается и приходится вмешаться, так как Дазай был в шаге от того, чтобы просто порвать так мешающуюся тряпку. Сам он уже успел стянуть с себя остатки одежды и теперь, сидя на краю кровати, заворожено наблюдал за явно не спешащим Чуей. Он специально медленно расстёгивает ремень, видя как ловят каждое его движение, наслаждаясь моментом. Толкать Дазая спиной на кровать и видеть эту покорность, кажется, возбуждало только сильнее. Чую, конечно, утягивают за собой, вновь сливаясь в поцелуе, кусая за губы от нетерпения. Чуе тоже не терпится, кажется он заслужил такую награду после проделанной работы. Рука сами находят бёдро, сжимая его и ловля губами стон. Чуя дразнится, водит ей совсем близко, но к члену не прикасается. Второй рукой шарит в прикроватной тумбочке, в поисках смазки. Ещё один долгий поцелуй и приходится отстраниться, разогревая смазку на руках. Первый палец проникает внутрь не слишком тяжело. Тогда Дазай наконец получает то, что хотел: широкая ладонь Чуи сначала поглаживает от яичек до самого конца, наконец обхватывает ствол. Водит лениво, параллельно расцеловывая плечи, стараясь как можно больше отвлечь от неприятных ощущений проникновения второго пальца. Двигается Накахара совсем медленно, монотонно стараясь проникнуть вглубь тугих горячих стенок. Возможность оттрахать Дазая не была даже настолько желанной, насколько картина, разворачивающаяся прямо сейчас перед глазами. Такой открытый Дазай, хмурящийся от неприятных ощущений и одновременно млеющий от ласк. Желание провести так всю ночь, за томной растяжкой и бесконечными ласками. Когда в Дазая входят уже без особых проблем три пальца, Чуя добирается до простаты. Дазай выгибается слишком сильно от резкого удовольствия, – хрустит спиной аж. Хриплый стон ласкает уши. Нарочито медленно вынимая пальцы из тёплого лона, Чуя наблюдает как Дазай старается поддаться ближе, не желая терять чувство заполненности. А то, с каким недовольным стоном ему всё же приходится всё же попрощаться с пальцами, что только-только начали доставлять удовольствие. Чуя, конечно, надолго его так не оставит. На скорую руку размазывает смазку по уже болезненно возбуждённому члену и представляет головку к колечку мышц. Она заходит легко, и Чуя буквально воет от этих ощущений. Половая жизнь у них с Дазаем достаточно насыщенная и разнообразная, но каждый раз ощущения как в первый. То, насколько Чуе хорошо, когда его во всю длину сжимают внутри тёплые, мягкие стенки, не передать словами. Приходится даже задержаться так на подольше, чтобы перевести дыхание и не кончить только от этого. Сделав на пробу первый размашистый толчок, он получает в ответ звучный стон. Его ноги оплетают бёдра Дазая, в копчик упирается пятка как призыв наконец действовать. Чуя не смеет ему отказать, начиная плавно двигаться внутри, задавая неспешный темп. Обычно, конечно, у них всё немного по-другому - страстно, резво, чтобы до искр из глаз, но сейчас хотелось именно этого. Простого и нежного, как извинение за разлуку и наслаждение друг другом. Хотелось целоваться, ласкать руками и просто чувствовать эту близость. В комнате стояла духота и томная смесь цитруса с кофе, кружащая голову только сильнее, переплеталась со стонами и вздохами. В какой-то момент глаза Дазая, мокрые от удовольствия, застилает пелена от оргазма. Его полувскрику вторит стон Чуи, которого сжало внутри. На коже живота заблестели белёсые бусины спермы, внутся было до безобразия полно и хорошо от завязавшегося узла. Спадающая волна оргазма забрала с собой все силы, оставляя после себя только удовлетворение и сонливость. Они лениво поплелись вместе в душ, где успели ещё подрочить друг другу, пока смывали остатки после первого оргазма. Измотанный организм полностью игнорировал возможность хотя бы кровать перестелить, так что было решено завалиться спать вот так, а генеральную уборку сделать чуточку позже. И как же легко было засыпать с переплетёнными ногами и тёплыми руками на талии, утыкаясь носом в рыжую макушку. Кажется, что эти почти два месяца Дазай и не спал вовсе, только сейчас дорвавшись до заветной неги. Через пол года Дазай после работы застаёт Чую вновь за сбором вещей. – Мори обещает мне три спокойные недели в Венеции, так что я опять на чемоданах, – будничным тоном произносит он, складывая уже новые рубашки. Кажется, у Дазая скоро глаз начнёт дёргаться и появится странный триггер на дурацкие чемоданы. Пол года пролетели слишком незаметно и он совсем не был готов расставаться вновь. – Не строй такую кислую мину, лучше собирайся тоже. Я тебя больше тебя тут не оставлю, иначе точно нам квартиру уничтожишь. Оформляй там отпуск в своём клоповнике, ты едешь со мной. Только учти, если и там всё пойдёт по пизде, будем вместе скитаться по помойкам Италии. Улыбка, нерешительная, но до безумия искренняя сама ползёт по лицу. Кажется, это будет первая командировка, которая будет Дазая устраивать. Даже если и вправду придётся ползать по трущобам и помойкам славного города на воде, он явно не будет разочарован. Потому что точно будет не один.