Безымянный лес

      В доме ведьмы смена сезонов всегда была очень рутинной и размеренной вещью – черёмуха то отцветала, осыпая двор белыми лепестками, то расцветала вновь. Прочие растения тоже проживали собственные циклы, скрываясь под слоями снега, чтобы опять выбиться на землю побегами с наступлением весны, а потом стать ингредиентами для колдовских зелий. Год за годом наблюдая за этим, Чарли иногда размышлял о том, что Офелия вполне могла бы дать ему долголетие, ведь сама прожила бессчётное множество сезонов; спрашивать её о чём-то подобном, однако, он так и не осмелился. Иногда Чарли делился своими мыслями с Шенноном, постепенно всё более развёрнуто и охотно. Кот слушал, внимательно смотрел на него, время от времени шевеля ухом, и Чарли слегка веселило то, что, скорее всего, капитан хотел сказать ему в ответ тысячи фраз, но не мог. Об этом он думал с неким злорадством и светлой грустью, всякий раз вспоминая слова, произнесённые Офелией в тот день, когда они вернулись из леса.              – Ждёшь, да?       Чарли, задумчиво рассматривающий набухающие на кусте смородины почки, поднял голову и плотнее завернулся в куртку – ветер всё ещё был прохладным.       – Чего жду?       – Знаешь же, – улыбнулась Офелия, опускаясь рядом и доставая из кармана деревянную трубку. – Десять лет прошло, верно? Не делай вид, что не думаешь об этом каждый божий день, мальчик, я тебя насквозь вижу. Хотя какой из тебя уже мальчик...       Отведя от неё взгляд, Чарли тоже улыбнулся, но грустно. Он действительно ждал, беспокоился и иногда совершенно не знал, куда себя деть. Шеннон на этот счёт был куда спокойнее, чем он сам – по крайней мере, тревожным не выглядел, передвигался по дому и двору с прежним достоинством, прыгал ему на колени, подставляя мягкий лоб под его пальцы, и недовольно мяукал в ответ на сетования ведьмы, компенсируя неспособность высказываться вслух.       – Вообще, – продолжила Офелия, задумчиво глядя вперёд, – я всё не могу взять в толк, как ему выпало такое лёгкое наказание. Пробыть десять лет в кошачьей шкуре не так уж и плохо. А он, между тем, далеко не сахар, это с первой секунды было видно. И в качестве кота тоже тот ещё паршивец. Может, его и грызла совесть за то, что он поубивал толпу народу, но за собственный характер он точно никогда ни одного угрызения не испытал.       Чарли мягко рассмеялся, машинально обводя взглядом весь двор – Шеннон часто подслушивал их разговоры по углам, и ворчание ведьмы в свою сторону не очень любил.       – Я знаю, что ты тоже привязана к нему, – сказал он. – Не надо так. К тому же, он много тебе заплатил за своё проклятье.       – Год за годом ты только и делаешь, что выгораживаешь его, – вздохнула Офелия, чиркнув спичкой, чтобы поджечь трубку. – Я живу в пять раз больше вашего, и до сих пор не могу понять, как можно так безнадёжно любить кого-то. Особенно кого-то вроде него.       Чарли опустил взгляд и невольно улыбнулся.       – Да не в этом дело, – отозвался он.       – А в чём ещё?       Пожав плечами, он предпочёл промолчать, всё так же не глядя на Офелию. Ведьма выдохнула струю горького дыма, неодобрительно косясь в его сторону, а затем неожиданно стала теплее.       – Ладно, пусть вас обоих богини судят, не моего ума дело. Совсем скоро зацветёт черёмуха, и будет вам счастье. По крайней мере, я молюсь за это, потому что содержимое головы Шеннона известно только ему.       – Да, – кивнул Чарли, уверенно решив перевести тему. – В общем, мне надо занести лекарства госпоже Эбигейл, верно?       – Верно, и не перепутай колбы, пожалуйста.       Он поднялся и лёгкой поступью отправился в дом, краем сознания размышляя, куда мог запропаститься Шеннон – теперь тот часто ускользал в неизвестном направлении, и от этого его сердце тоже кололо смутной тревогой.       В тридцать один год Чарли существовал на удивление размеренно, так и состоя на службе у Офелии, которая занималась своим маленьким колдовским бизнесом в переулке небольшого, тихого города. Все его потрясения пришлись на первые пятнадцать лет жизни – слишком рано узнав, что такое "смерть", он начал узнавать и безумие, поедающее разум в безымянном лесу. Лес до сих пор снился ему вместе с теми голосами, которые всякий раз отдавались в глухой тёмной чаще. Голоса кричали и звали на помощь так, будто кто-то способен был им помочь изначально; бесхитростная детская и подростковая дружба становилась эхом путаных звериных троп, словно так было предначертано для каждого из них ещё до рождения. Видя во снах, как Шеннон приставляет пистолет к голове, Чарли раз за разом возвращался воспоминаниями к тому, как рыжий Эйб вскрывал себе горло перочинным ножом, Лу тонула в трясине, заходя туда сначала по колено, затем – по пояс, в конце – по шею, а Лотт захлёбывался пеной, отравленный незнакомыми красными ягодами. Они все никогда не знали своих родителей, и альтернативой лесу были холодные, невыносимые в условиях войны детские дома, куда многие и возвращались в конечном итоге погибать от голода; Чарли иногда снился и интернат тоже, но реже, так как вместо него он очень рано выбрал воровать и прятаться от военных в лесу. Этим воспоминаниям было уже огромное количество лет, но почему-то они, как и прежде, затягивали его, когда по цепочке он сперва думал о Шенноне, потом – о лесе, а после обо всём остальном. Мысли о Шенноне были самыми приятными, потому что на десятый год снова зацвела черёмуха – та же, что цвела в последний раз, когда Чарли побывал в безымянном лесу.

***

      – Прояви терпение, – посоветовала Офелия, когда Чарли не мог найти себе места и в конечном итоге обосновался в гостиной, бесконечно разминая уже побаливающие от этих манипуляций пальцы. – Пусть в порядок себя приведёт. Ты всего пару лет был кошкой до того момента, как я позволила тебе превращаться в человека, и то тяжело было.       – Да. – Чарли рассеянно кивнул, опустив невидящий взгляд на свои руки. – Понимаю...       Офелия покачала головой, глядя на него с насмешливой жалостью, а затем удалилась, напевая себе под нос. Чарли ждал на первом этаже, и его сердце билось сильнее, чем когда-либо за последние десять лет; он сидел неподвижно, но резко поднял глаза, когда ступени лестницы скрипнули.       Шеннон был практически таким же, каким Чарли его помнил, хоть прошедшие годы и коснулись его лица несколькими тёмными чертами. Взгляд его был немного усталый, но, как и прежде, внимательный, насмешливый и пронзительный; заблаговременно купленная ему одежда сидела на нём хорошо, и всё – от выработанной военной осанки до походки – выглядело так, будто он совсем не отвык от собственного изначального облика.       – Я вечность приходил в себя, – хрипловато заметил он, откашлявшись. – Подумал, что говорить и ходить заново придётся учиться, но в целом...       Договорить он не успел, потому что его настигли объятия; Чарли молчал, уткнувшись носом в шею, которую обнимал обеими руками, и пауза была долгой, а затем Шеннон рассмеялся, нежно проведя ладонью по его спине.       – Задушить меня собрался, котёнок? Дай хоть посмотрю на тебя человеческими глазами.       Чарли чуть отстранился, и, рассматривая каре-зелёную радужку, которую не видел в таком цветовом спектре десять лет, Шеннон не мог перестать улыбаться. Протянув руку, он осторожно провёл пальцами по каштановым волосам, а Чарли так и продолжал молчать.       – Я очень многое хотел сказать тебе за это время, но теперь даже не знаю, с какого конца начать, – заметил Шеннон. – Надеюсь, ты получил удовольствие, бессовестно пользуясь моей слабостью.       – Это было неплохо, но в какой-то момент я соскучился по вашему голосу, капитан, – наконец произнёс Чарли. – Скорее всего, забыл, каково это.       В его глазах блеснули слёзы, хоть он и улыбался в ответ, и Шеннон опять засмеялся, притягивая его обратно к себе.       – Во-первых, не называйте меня так больше, вы оба. Я уже давно никакой не капитан. Во-вторых, не смей плакать, мне это никогда не нравилось. Тебе, может, и приятно было иногда плакаться в молчаливый кошачий бок про свои горести, но меня это не радовало.       – Хорошо, – сдавленно сказал Чарли.       – Вот и славно, – отозвался Шеннон. – Чем тебя развеселить, котёнок? Хотя, грубо говоря, ты тоже больше никакой не котёнок.       На момент он, снова отстранившись, посерьёзнел, однако от прежнего выражения глаз избавиться так и не смог. Шеннон наклонился ближе и коснулся губ Чарли, стараясь быть мягче, но тот ответил на поцелуй с судорожной настойчивостью; сжимая в руках уже не такое хрупкое тело, Шеннон испытывал странное ощущение, не посещавшее его куда больше десяти лет.

***

             – Что ты планируешь теперь делать? – Лёжа на плече у Шеннона и греясь о тепло его разгорячённой кожи, Чарли поднял голову и наконец решился задать вопрос, который его безумно тревожил. – Уйдёшь?       – Ты хочешь, чтобы я ушёл? – Вновь рассмеявшись, Шеннон прижал его ближе к груди и заглянул в обеспокоенное лицо внимательным взглядом чуть сощуренных глаз. Со временем можно было заметить, как Чарли становится более открытым, однако сейчас он опять немного робел, и это изрядно веселило.       – Нет, конечно. – Чарли приподнялся, сверкнув глазами, но, получив в ответ очередную порцию смеха, снова опустился на чужое плечо. Следующие его слова прозвучали уже тише. – Не хочу.       – Тогда найти решение совсем нетрудно, котёнок. Ты потратил на меня свои лучшие годы и зачем-то спас мою бесславную жизнь, что до сих пор остаётся для меня загадкой, но опустим это. Разве я имею хоть какое-то право тебе перечить, если ты просишь меня не уходить? В моей системе ценностей я многое тебе должен, а долги я всегда умел отдавать, кто бы что обо мне ни говорил. Этому меня тоже учил отец, и понемногу я стал сентиментальнее относиться к его поучениям. В кошачьей шкуре я только и мог, что думать да ловить крыс, и иногда гладиться о твои милосердные руки. Так что нет, я не уйду, пока не надоем тебе, что звучит достаточно справедливо, тебе не кажется? Со временем, может, ты осознаешь, что это справедливо по отношению ко мне, но не так уж справедливо по отношению к тебе.       Чарли несколько мгновений обдумывал услышанное, а после вздохнул и кивнул.       – Раз так – хорошо. Но что ты будешь делать? Офелии не нужны два помощника, а тебя считают мёртвым.       – Офелия добросовестно хранила право на распоряжение моими финансами, за что я ей благодарен, поэтому что-нибудь да начну делать. Если быть честным, раз я собрался искупить грехи, мог бы отдать деньги на благотворительность или что-то такое, но этого я делать не собираюсь. Вполне вероятно, что я всё-таки провалюсь в ад, однако раскаяние за убийства и любовь к своим средствам, по моему мнению, являются параллельными прямыми. Может, куплю себе дом где-нибудь по соседству, поселю тебя к себе, а потом мы обвенчаемся под крылом той самой богини, которую так любила моя почившая мать.       Шеннон коснулся подвески, так и украшавшей его шею, а Чарли снова заглянул ему в глаза.       – Ты по-прежнему слишком самоуверенный, – заметил он. – Мне кажется, тебя и могила не исправит.       – Мы могли проверить, но ты мне любезно не позволил, – ответил Шеннон. – Однако я правда благодарен тебе за то, что после лишь одной ночи со мной ты настолько ко мне привязался, что полез следом в чащу на верную смерть.       Чарли чуть нахмурился, в очередной раз вспомнив картину на поляне.       – Я просто не хотел, чтобы кто-то опять умирал на моих глазах в этом лесу, – неохотно произнёс он. – Так что не стоит зазнаваться на этот счёт. Если я и привязался к тебе, то только к твоей менее многословной версии.       – Я давно заметил, что ты стал злее, – улыбнулся Шеннон. – Ты и раньше был совершенством, но так даже лучше. Иди-ка сюда.       Он накрыл губы Чарли ещё одним поцелуем, на этот раз более горячим и настойчивым, перехватил его запястья и пригвоздил к простыне, нависая сверху; сколько времени они провели в постели, Шеннон не считал и считать не хотел, в какой-то момент поймав себя на мысли, что он как был грешником, так и остался. По кругу они оба сначала доводили тела друг друга до изнеможения, а затем опять начинали разговоры; Шеннон рассказывал Чарли то, чего до этого никому не говорил, и между поцелуями шёпотом признавался ему в любви, лишая сил сказать в ответ хоть слово и заставляя крепче цепляться за свои покрытые шрамами плечи.

***

      От весны до весны жизнь Чарли протекала всё так же размеренно, но уже в другом доме, с куда меньшим количеством ночных кошмаров и оставшейся в прошлом привычкой закрывать лицо. Приходя на службу к Офелии, он слушал её добрые насмешки и посмеивался над ними, всякий раз ближе к вечеру начиная ожидать возвращения домой с куда большим нетерпением. Их с Шенноном дом находился совсем недалеко, но Офелия то и дело напоминала Чарли, что от обязанности работать она своего помощника не освобождала.       – Семья семьёй, а работать надо всем, так что хватит воротить нос в другую сторону, – сказала она, критично рассматривая вновь начинающий цвести двор. – Вы оба до сих пор прокляты, не стоит об этом забывать. У каждого свой крест, даже если крест Шеннона находится у него в голове.       – Ты тоже моя семья, – улыбнулся Чарли. – А Шеннон... Мне всякий раз жаль, что он так и не избавится от тяжёлых воспоминаний, но, полагаю, это правда справедливо.       – До сих пор тебя не понимаю, – вздохнула Офелия. – Да и всю округу. Позови его на ужин, я передам ему деньги от старушки Эбигейл за то, что нашёл её кота. Она заглядывала сегодня, сказала, что его не было дома. Очень сожалела, потому что любит его болтовню. Уму непостижимо.       Чарли весело рассмеялся, зная, что Офелия никогда не перестанет ругаться на Шеннона, как и не признает никогда свою привязанность к нему.       – Позову, – отозвался он. – Только позволь нам с ним готовить, ты за годы так и не научилась.       Получив от ведьмы сильный тычок в плечо, Чарли замолчал, не переставая улыбаться, и взглянул на небо. Облака знакомо розовели, но к тому вечеру, когда они с Шенноном уходили из леса, он возвращался воспоминаниями теперь очень редко – это было слишком давно, точно несколько жизней назад.       – Мне нужно, чтобы ты поймал мне летучую мышь, – сказала Офелия. – Займись делом.       Чарли согласно кивнул, и через долю секунды бурый кошачий хвост мелькнул за пышными кустами жасмина. Проводив его взглядом, ведьма вернулась в гостиную, где коротко глянула на часы – минутная стрелка была такой же исправной, как тринадцать, двадцать и тридцать лет назад, а на кухне привычно кипело зелье, распространяя вокруг дымно-травянистый запах. Она вздохнула, вспомнив лицо уже не капитана Шеннона Торна – тот любил помогать ей по дому, всякий раз только насмехаясь над поучениями и упрёками, и скоро должен был явиться, не дожидаясь адресованного ему приглашения.       Начав напевать под нос старую забытую всеми, кроме неё, песенку, Офелия отправилась заканчивать с зельями, и примерно через час на кухонном подоконнике появились два кота. Чарли тащил в зубах летучую мышь, а Шеннон, перемахнув через окно, воззрился на ведьму теперь своим обычным внимательным и смеющимся прищуром.       – Ты даёшь ему слишком чёрную работу, – произнёс он. – Знаешь, какие эти мыши мерзкие на вкус?       – Ну так я и не заставляю их есть, – отозвалась Офелия.       Чарли, выпустив из зубов мышь и тоже приняв человеческий облик, слегка поморщился, а Шеннон тут же взял его руку в свою и с улыбкой коснулся губами его пальцев. Ведьма бросила передник в их сторону, зная, что тот будет моментально подхвачен.       – Сочиняйте ужин, – пояснила она, выключая огонь под зельем и отставляя его в сторону. – Мне нужно разобраться с бумагами. Раз вы так не любите мою готовку, оставлю на вас.       Чарли кивнул и отправился за продуктами. Шеннон, по-прежнему улыбаясь, проводил его взглядом, а после окликнул Офелию.       – Послушай, я хочу подарить ему кольцо моей матери. Ты можешь изменить размер?       – Считаешь, хорошая идея? Не хочу обижать, но вещь, принадлежавшая самоубийце, имеет не лучшую энергетику. – Обернувшись, она задумалась, а Шеннон, глядя на неё, молчал – взгляд его постепенно стал на редкость спокойным и серьёзным.       – Я придумаю что-нибудь, – решила Офелия. – Но ты мне должен будешь, ясно?       – Конечно, – отозвался Шеннон.       Оставшись в одиночестве, он принялся хмуро размышлять, и Чарли застал его именно с этим выражением лица. Положив продукты на стол, он коснулся его руки; Шеннон стряхнул с себя оцепенение и, встретив слегка обеспокоенный взгляд, вновь улыбнулся.       – Ты чего? – Спросил Чарли.       – Всё хорошо. Давай готовить.       Кивнув, Чарли принялся за картофель, а Шеннон взял в руки нож и снова завёл какую-то пространную, отвлечённую речь. Слушал Чарли вполуха, чувствуя разливающееся по всему телу спокойствие; ему нравился звук этого голоса, но от многословности Шеннон так и не избавился, впрочем, не обижаясь, когда его переставали слушать – в конце концов, примерно с этого всё и начиналось.