"Сколько хочешь раскручивай пальцем глобус, повторяются нити меридиан..."

Апрель. +2. Настроение ниже нуля. Гораздо. Мокрый асфальт бьет в сердце сквозь подошвы, ломая левый отдел насквозь. Она не знает куда идти. В “заметках” мужскими пальцами забита пара адресов. Ключи, пароли. Полный доступ. Но “заметки” никак не синхронизируются с внутренней пустотой. Голо и голодно. Будто кто-то схватил пальцами за гортань и одним движением кисти вырвал все, что было внутри. Протянул через рёбра. Разодрал. Разорвал. И выбросил тряпками под ноги. Запах цветущих абрикос сбивал с ног, опьяняя. Земля вертелась под ногами, нанизанная на ось, как на шампур. Наверно, она чувствовала себя так же, как Эл. Внутри все кипело и тянуло на дно космоса тяжестью, которую никто и никогда не сможет превзойти, переизобрести, повторить из ныне живущих. Что, что такое “дом”? У этой планеты тоже есть адрес. Спутник. И кучка коллег, собранных воедино вокруг безразличной опасной звезды, которая каждый день пытается уничтожить вокруг всё живое. Земля обзавелась барьером. Иммунитетом от солнечной пыли. От волн жара, сухих и белых, как сахар. Она научилась держать удар. И что из этого вышло? Зло всегда было внутри, призванное поработить и разрушить. Поглотить, пробуравить кожу. Потушить огненное ядро. Так тяжело внутри. Так сыро. Дождь кончился пару часов назад. Волосы под капюшоном отсырели и неприятно тянули голову холодной ладонью со студенистыми жиламы. Готэм дрожал в раздражении от шагов по притворившимся спящими кварталам. Ночью в городе пусто без звездопадов, значит, я не могу тебя загадать? Что бы она загадала, если бы точно знала, что ее желание сбудется? Воровка точно знала: дом. Чем бы это ни было. — Но в конечном итоге всё дело в том: я не знаю, что такое “дом”, — сказала она в лицо собственному отражению в застывшей ночной витрине, за которой искусственной улыбкой склабился манекен. Усталость потянула руку в карман. Она выудила смартфон, какое-то время рассеянно смотрела на экран, вспоминая, зачем. Мысли зависли в выборе между такси и доставкой еды. Проблема была в том, что и для первого, и для второго требовалось знать собственный адрес. А она шла с автобусной остановки куда глаза глядят. А глядели они в темноту, блестящую мишурой отраженного света. Больше всего хотелось лечь, вытянуть ноги и не думать ни о чем. Не спать. Не испытывать боли. Просто смотреть на мир широко открытыми глазами, не пытаясь его ни понять, ни принять. Быть чьим-то миром. Его миром. Наверняка Брюс уже спит. А если не спит, то жутко занят. А если и не занят, то точно не ждёт ее звонка. — Что-то случилось? Кажется, он поднял трубку еще до первого гудка. Она поморщилась: — И тебе доброй ночи, милый. Брюс полностью проигнорировал едкость ее голоса: — Куда ехать? Она слышала на фоне шорох одежды, пока пыталась описать улицу, посреди которой стояла. Эта часть города не была ей так хорошо знакома, чтобы помнить названия обезличенных старых улиц. В бытность свою преступницей она жила на противоположной стороне города. В не менее дурном райончике, куда копы старались лишний раз не соваться. Там после полуночи жизнь только начиналась. Тут же было пусто и тихо. Безлюдно. От этого казалось, что город вывернут наизнанку. Что она в загробном готэмском мире, где призраки прячутся в тусклом неоне разбитых и грязных витрин. “И захвати какой-нибудь горячей еды”, хотелось добавить. Но Кошка решительно нажала отбой и сунула телефон обратно в карман. Они еще не перешли на этот уровень отношений, когда она могла признаться Уэйну, что голодна. И замёрзла. И хочет на ручки. Или хотя бы кофе. И, что ключи от его дома — самое ценное из того, что ей довелось подержать в руках за последние… много лет. Не потому, что особняк стоит больше, чем она могла бы вообразить нулей. Даже без внутреннего убранства. А уж со всеми этими вазами и коврами… и, черт побери, бальным залом… А потому, что он сам вложил их в мягкую ладонь. И потому что на брелоке была маленькая, но очень милая гравировка в виде котика. И потому что, принимая ключи, она слышала голос, путающийся в волосах на уровне виска: это — твоё. Машина затормозила практически беззвучно. В этом не было ни малейшей необходимости, но Брюс вышел сам, удостоверился, что Кошка удобно устроилась на переднем пассажирском и только после этого вернулся за руль. — Ты быстро, — сказала Валерия только для того, чтобы что-то сказать. Брюс только пожал плечами. Он был одет в пальто поверх рубашки. — Я тебя… отвлекла? От чего-то… кого-то важного? — Не выдумывай. Я просто перепугался, что с тобой что-то случилось, — Кошка действительно видела, как напряжены его плечи. — Как в прошлый раз… Мог бы и не напоминать. Она поёжилась, вспоминая ту ночь, когда едва не отдала богу душу. Сообщение “HELP ME” с вложенными координатами. Живот, раскуроченный тупой горячей болью с пульсацией заливающей мостовую. Солёный запах железа. И синие глаза с дрожащими от ужаса зрачками. — Прости… — Нет! — Брюс сжал руль, чтобы успокоиться. — Нет. Не нужно. Ты можешь писать и звонить мне в любое время, по поводу и без. Всегда. Договорились? — Я подумаю, — устало фыркнула она, расчесывая пальцами волосы. Они порядочно отросли, и теперь холодили шею скользкими змеями. Она выпутала их из-под капюшона. В салоне было тепло, но дрожь дорожной усталости никак не отпускала. Знобило после дождя. — Мы мо..? — Я захва… Они заговорили одновременно. Слова столкнулись, как два заряда, перемешались в общую кашу. — Да-да? — Нет уж, ты первый. Мужики созданы, чтобы перекладывать на них ответственность. — Хотел сказать, что взял на себя смелость заказать тебе суп по пути… Это было глупо? Она снова фыркнула, на этот раз громче и бодрее, давая понять, что считает его слова глупостью. — “Поркелс”, он должен ещё быть горячим, — Брюс смотрел прямо на дорогу, не решаясь узнать по лицу, что девушка думает о его поступке, — там, на заднем сидении. — Уэйн, тебе кто-нибудь говорил, что ты идеальный? Она знала ответ: практически все. Но не смогла сформулировать свое восхищении по-другому. Даже если это фарс и манипуляция — бог с ним! У нее будет суп с жареной свининой, лапшой и “лепестками”! Валерия перебралась назад, чтобы насладиться едой без излишнего внимания мужа. Ну, да, чуть-чуть фиктивного, и что? Заботится же. Не облить салон, не облить салон… Валерия аккуратно распаковывала картонную упаковку в полумраке автомобиля. Мысли о запоздалом ужине, медленно перетекающем в завтрак, взбодрили не хуже экстези. Уэйн едва не выжал педаль тормоза, когда громогласное “уииииии” с заднего сидения прервало щелчки пластика и шорох картона. — Благослови тебя господь, Уэйн, и того, кто догадался делать чай из абрикос! — лицо жены возникло над его правым плечом и в зеркале Брюс прочитал на нем выражение полного восторга. Никогда не угадаешь, чем обрадовать эту женщину, но Брюс был искренне рад, что сегодня ему удалось ее впечатлить. Он улыбнулся ей в отражении и девушка снова нырнула в темноту авто. Брюс прислушивался к тому, как она ест, ощущая некое мимолетное родство в этот момент. Обычно накормить Валерию был тот еще квест. И он был рад, что угадал (по голосу, по сквозящей в нем злой усталости), что девушку просто-напросто нужно приободрить тёплой сытной едой. Он так и не понял, куда она ездила и откуда вернулась. И что, черт возьми, вообще происходит. Но она здесь, рядом, довольно бормочет себе что-то под нос, наматывая тесто на китайские палочки для еды. — Хочешь? — внезапно в его поле зрения появляется веселый стаканчик: оранжевое полотно с белым принтом. Запах подслащенных абрикос щекочет ноздри. Он думал только о ней и взял еды на вынос только для Валерии, даже не подумав, что ей понадобится компания. Они практически прибыли к дому, так что отказываться Брюс не видел смысла. Тем более, ему было интересно что приводит в такой восторг его жену. Так что он протянул руку и принял угощение: — М-м-м-м..! Свежий, насыщенный вкус с лёгким, едва уловимым, оттенком ореховой карамели заставил волосы на затылке приподняться от внезапного удовольствия. Ну и еще, возможно, от осознания, что он прикасается губами к тому же месту, где только что были губы Вэл… — Скажи! Брюс не соврал, когда с его языка сорвались слова: — Это великолепно! Он ожидал чего-то приторно-сладкого, химического и предельно ненатурального. Но получил фактически оргазм рецепторов. И немного мыслей о том, что губы Валерии сейчас имеют такой же вкус. Так что это можно считать практически поцелуем. — Следи за дорогой, — хихикнули ему в плечо, когда Уэйн едва не задел ворота, выхваченные светом фар. — Черт! — Оно того стоило, — не унималась Кошка. — Еще бы. Брюс больше не отвлекался до самой подъездной аллеи. Он мог бы отогнать машину в гараж сам. Но мысль о том, что оставит Леру у порога, фактически бросит, не давала ему покоя. До боли хотелось удостовериться, что с ней всё будет в порядке. Что она ляжет спать на чистой постели, завернувшись в тёплое одеяло и утром обязательно спустится к обеду. Серьёзно, какой завтрак, когда ты ложишься за час до рассвета? Приходящий персонал позаботится о машине утром. Брюсу не нравились чужие люди в доме. После Альфреда он никому не позволял оставаться в мэноре на полный день. Дождь снова пустился. Он полосовал свет фонарей серыми крупными когтями. Царапал гравий. Кружил на месте. Уэйн поднял пальто над головой, защищая девушку от дождя. Хотя она и так была промокшей. А до двери случилось несколько шагов. Но Лера не протестовала. Возможно, ей просто хотелось почувствовать тепло мужского тела рядом, прижимаясь боком к его боку. Было в этом что-то почти сакральное. Родное. Он действительно провел ее до комнаты, убедился, что она приняла теплый душ, высушила волосы и переоделась в байковую пижаму. А перед уходом, вместе с “доброй ночи” оставил на столике горячий напиток. Без абрикос, зато заваренный с заботой. И Лера действительно лежала, вытянув ноги к окну, заключившему в рамку тяжелые ветви с зелеными напитанными влагой листьями. Прятала пальцы под одеялом от бликов огня из зажженного Брюсом камина. И не думала ни о чём. Звезды разбивались каплями о стекло. И впервые вместо зудящего свежим ожогом жара она почувствовала внутри тепло. Словно развернулся сжатый лепесток сакуры. Если наша вселенная бесконечна, почему мы оставлены на Земле? Потому что тут — дом. Теперь она это знала.