Тишина между ударами сердца

Зубл не помнили своего настоящего имени. Точнее, оно у неё было — когда-то, в другой жизни, где пахло хлебом и материнским молоком. Но та жизнь кончилась в пять лет, когда на деревню напали мародёры. Они помнили только крики, красное небо и то, как пряталась в печи, заваленная углями. Ее нашли солдаты королевской армии — грязный, молчаливый ребёнок, который не плакал, не просил есть, а просто смотрел волчьими глазами из-под слоя сажи. — Пацан? — спросил один. — Девка, — ответил другой, заглянув под лохмотья. — Жалко. Из такого бы вышел толк в оружейной. Их командир, старый сержант по прозвищу Отлот, почему-то забрал её с собой. Не из жалости — он вообще не умел жалеть. Просто увидел в ней то, что позже сделало Зубл тем, кем она стала: абсолютное, животное упрямство. «Будешь жить в казарме, — сказал он. — Назовём тебя Зубл. На языке севера это значит «осколок». Подходит». Она росла среди мужчин, которые стирали границу между «мужским» и «женским» одним своим существованием. Здесь не было девочек. Были новобранцы, были ветераны, были трупы. Зубл научились драться раньше, чем читать. Она спала с мечом в обнимку, завтракала кашей из общего котла, мочилась в кустах, как все. Ее грудь перетягивали бинтами — не потому, что она стеснялась, а потому, что было удобно в бою. Когда пришли первые месячные, она подумала, что ранена, и пришла в лазарет с окровавленными штанами. Старая лекарка объяснила ей, что это такое. Зубл выслушала молча, потом спросила: — Это можно как-то остановить? — Только если вырезать матку, дура. — Ну так вырежи. Лекарка рассмеялась и прогнала её. Но Зубл были серьезны. Она не хотела ничего, что напоминало бы ей о «женском». Не потому, что женщины плохи — просто это было не про неё. Она не чувствовала себя женщиной. Но и мужчиной — тоже. Она чувствовала себя мечом. Инструментом. Точнее — щитом. В пятнадцать лет она уже была лучшей в учебном отряде. В семнадцать — получила первый настоящий боевой шрам от топора, рассекшего плечо до кости. В восемнадцать — её заметил королевский советник. — Нам нужен личный страж для принцессы, — сказал он, разглядывая Зубл как лошадь на ярмарке. — Молодой, опасный, безродный. Такой не продаст за титул. Зубл тогда подумала: «Какая разница, кого охранять? Лишь бы драться».

Она не знала, что это решение разделит её жизнь на «до» и «после».

Они встретились в Зале Ста Шагов — длинной галерее, где королевская семья принимала клятвы. Зубл стояли в полном облачении: новенькая броня, не её — выданная из арсенала, меч у бедра, шлем под мышкой. Ей велели не смотреть на принцессу прямо, но, разумеется, она посмотрела. Генгл было шестнадцать. Она носила траурное платье — Квини, ее мать, умерла за месяц до того, и королевство ещё не отошло от шока. Но в отличие от всех, кто ходил с опущенными глазами, принцесса держала спину прямой, а подбородок — высоко. Волосы черного цвета были убраны в строгую косу. Глаза — аквамарин с проблесками серого — смотрели на мир с печалью. Зубл опустилась на одно колено. Сталь звякнула о мрамор. — Клянусь жизнью защищать принцессу Генгл. Клянусь мечом и щитом, кровью и костями. Да будет моё тело её стеной, а моя смерть — её отсрочкой. Стандартная формула. Она произносила её на учениях сотни раз. Но когда принцесса ответила тихим голосом, Зубл почувствовала странный холод в груди. — Я принимаю твою клятву. Отныне ты будешь моей тенью. Зубл поднялись и впервые посмотрели на ту, кому отныне принадлежала её жизнь. И увидела, как принцесса покраснела. Густо, до корней волос, так, что даже кончики ушей стали розовыми. Генгл тут же отвела взгляд — уставилась куда-то в сторону, на колонну, на пылинку в воздухе — куда угодно, только не на лицо своего нового стража. — Т-ты... — Генгл запнулась, сглотнула, и её пальцы вцепились в подлокотник трона. — Тебя зовут Зубл? — Так точно, Ваше Высочество. — Хорошее имя, — выдохнула принцесса. И покраснела ещё сильнее. Генгл же в тот момент чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ожидала увидеть грубого здоровенного мужика, как у отца. А перед ней стоял кто-то невысокий, поджарый, в броне, которая сидела как вторая кожа, и из-под забрала сверкнули глаза — тёмно-янтарные, острые, как наконечники стрел. Сердце принцессы дрогнуло. Зубл нахмурилась под шлемом. Странная реакция. Может, принцесса больна? Или напугана? В любом случае, это не её дело. Её дело — стоять у двери и молчать. «Странная, — думали Зубл. — Может, я её пугаю? Надо держаться ещё незаметнее». И она старалась. Отходила подальше. Меньше говорила. Но Генгл всё равно краснела. Однажды, через полгода после начала службы, принцесса попросила Зубл помочь ей с застёжкой на платье — горничная заболела. Зубл зашла в спальню и замерла. Генгл стояла к ней спиной, обнажив плечи, и её кожа была бледной, как молоко. — Т-там... сзади... пуговицы, — прошептала принцесса, не оборачиваясь. — Я не достаю. Зубл подошла. Её грубые, мозолистые пальцы — пальцы воина — взялись за крошечные перламутровые пуговицы. Она чувствовала тепло тела Генгл через тонкую ткань. Чувствовала, как принцесса дрожит. — Ваше Высочество, вы замёрзли? — спросили Зубл. — Н-нет, — выдохнула Генгл. — Всё... всё хорошо. Зубл застегнула последнюю пуговицу и отступила на шаг. Генгл развернулась — и их взгляды встретились. Впервые так близко, без стола между ними. Глаза Генгл расширились. Щёки вспыхнули маком. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого только пискнула и выбежала из комнаты, оставив Зубл в полном недоумении. «У неё точно лихорадка», — решил Зубл. Но это была не лихорадка. Это было то, чего Генгл боялась признать даже перед сном, когда прятала лицо в подушку. Ей нравился её рыцарь. Нравился так, что внутри всё сжималось в тугой узел. Нравился этот запах металла и кожи, эти руки в шрамах, этот голос — низкий, хриплый, спокойный. Но Генгл была принцессой. Застенчивой, воспитанной в правилах этикета, где чувства надо держать при себе. Она не умела говорить о том, что хотела. Она умела только краснеть, молчать и смотреть исподлобья, когда никто не видит. Служба Зубл стала для девушки непрерывным испытанием. Она обнаружила, что не может спокойно находиться рядом со своим рыцарем. Когда Зубл стояла у двери, принцесса забывала, что читает. Когда Зубл шли за ней по коридору, та начинала путать шаги. Когда рыцарь подавал ей плащ или перчатки, их пальцы почти касались — и тогда Генгл чувствовала, как кровь приливает к лицу. Она стала избегать прямых взглядов. Смотрела в стол, в окно, в пол — куда угодно, лишь бы не встречаться глазами с этим невозмутимым рыцарем, который, кажется, вообще не замечал её смущения. Служба Зубл стала школой совершенно иного рода. Она научилась спать с открытыми глазами, различать шаги принцессы среди шума толпы, чувствовать её настроение по дыханию. Но главное — она научилась любить молча. Потому что говорить было нельзя. Зубл пыталась убеждать себя, что её чувства — просто профессиональная привязанность. Как у собаки к хозяину. Генгл — её работа. Его цель. Его "aison d'être". Ничего личного. Но когда принцесса и правда заболела лихорадкой на втором году, и Зубл три ночи просидели у её постели, стирая пот со лба и следя за тем, чтобы та не сбросила одеяло, — вот тогда она поняла. «Я умру, если с ней что-то случится», — подумали они. — «Не потому, что тогда меня казнят. А потому, что не смогу дышать». Это было страшно. Страшнее, чем любой бой. Потому что в бою ты можешь победить. А здесь... Здесь не было врага. Только собственное сердце, которое билось в такт с сердцем Генгл. Зубл начали замечать детали. Как принцесса кусает губу, когда злится. Как она вертит в пальцах прядь волос, когда о чём-то глубоко задумалась. Как она смеётся — запрокидывая голову и закрывая глаза, и в этот момент она похожа на обычную девчонку, а не на наследницу трона. И каждый раз Зубл опускала взгляд. Каждый раз она напоминала себе: «Ты — щит. У щита нет сердца». Но оно было. И оно болело. Что чувствовала принцесса? Страх. Постоянный, липкий страх, что кто-то заметит. Не отец, не придворные — они слишком заняты интригами. А Зубл. Если Зубл узнает, что её принцесса тайно в неё влюблена... что тогда? Генгл представляла это сотнями способов, и каждый был хуже предыдущего. Зубл может почувствовать себя оскорбленными. Или, хуже того, неловкой. Может попросить перевод к другому объекту. Может начать относиться к ней как к больной — снисходительно, с жалостью. «Лучше молчать, — решила она. — Лучше пусть думает, что я просто странная и застенчивая. Это безопасно». Она стала вести дневник — маленькую книжечку в кожаном переплёте, которую прятала под матрас. Туда она записывала всё, что не могла сказать вслух. «Сегодня Зубл сняла шлем, чтобы поправить ремень. Я увидела её волосы — короткие, тёмные, влажные от пота. У неё шрам на подбородке. Я хотела дотронуться до него. Вместо этого уронила чашку. Она подняла. Наши руки почти коснулись. Я сказала «спасибо» и убежала. Глупая. Какая же я глупая».

«Отец сказал, что пора думать о замужестве. Назвал три кандидатуры. Я кивала, а сама смотрела на Зубл. Она стояла у двери, прямая, как копьё. Если бы она была мужчиной... но она не мужчина. И даже не женщина в привычном смысле. Она — просто она. И я не хочу никого другого. Что со мной не так?»

«Сегодня она засмеялась. Впервые за два года. Солдат на плацу упал в грязь, и она фыркнула — тихо, но я услышала. У неё красивый смех. Хриплый. Я хочу услышать его снова. Но я не умею шутить. Если бы я могла быть смешной...»

Генгл писала и перечитывала. А потом сжигала листы — вдруг кто-то найдёт? Но дневник она не сжигала. Дневник был её единственным другом.

Весенний турнир. Трибуны полны народу.

Генгл сидела в окружении фрейлин, Зубл — за левым плечом. Пьяный барон из южных земель, решив, что принцесса — удобная мишень для флирта, наклоняется к ней и кладёт руку на талию. — Что же вы, Ваше Высочество, всё одна? Муж нужен, наследники... Генгл замерла. Она ненавидела, когда к ней прикасались посторонние. Но вместо того чтобы одёрнуть барона, она только покраснела и попыталась отодвинуться. Она не успела. Зубл двинулась быстрее мысли. Стальная перчатка сжала запястье барона, и тот взвизгнул от боли, падая на колени. — Руку убрал, — произнесли Зубл. Спокойно, даже скучающим тоном. Но в её голосе была сталь. Барон уполз. Генгл смотрела на Зубл широко раскрытыми глазами. Сердце колотилось где-то в горле. — Т-ты... ты не должна была, — прошептала она. — Он может пожаловаться отцу. — Пусть жалуется, — ответила Зубл. — Я поклялась защищать вас. Даже от таких, как он. И тут Генгл увидела, что Зубл тоже смотрит на неё. Сквозь прорези шлема. Прямо. И в этом взгляде было что-то, от чего у принцессы подкосились колени. «Она защитила меня, — подумала Генгл. — Не потому, что я приказала. А потому, что хотела». В тот вечер Генгл сидела в своих покоях и не могла успокоиться. Она позвала Зубл — первый раз в жизни по личному делу, не связанному с безопасностью. — Зубл... — начала она и тут же осеклась, покраснев. — Ты... ты в порядке? — Да, Ваше Высочество. — Хорошо, — выдохнула Генгл. И замолчала. Она хотела сказать что-то ещё. Поблагодарить. Спросить, почему Зубл так разозлилась. Признаться, что этот взгляд сквозь забрало... что он... Но слова застряли в горле. — Если вы позволите, я вернусь на пост, — сказала Зубл. — Д-да, конечно, — кивнула Генгл, не поднимая глаз. Зубл вышла. А вечером Генгл уткнулась лицом в подушку и тихо застонала от собственной нерешительности. «Скажи ей! — кричал внутренний голос. — Скажи уже хоть что-нибудь!» Но она не могла. Она вообще никогда не умела говорить первой. Отец объявил о помолвке за ужином. Генгл сидела белая как мел, сжимая вилку так, что побелели костяшки. Зубл, как всегда, стояла у стены. — Принц прибудет через месяц, — сказал Королер. — Свадьба через полгода. Генгл не проронила ни слова. Только кивнула, опустив голову так низко, что волосы упали на лицо. Когда ужин кончился, она убежала в свои покои. Зубл, разумеется, последовала за ней. Генгл стояла у окна, спиной к двери. Плечи её дрожали. — Ваше Высочество, — тихо сказали Зубл. — Вы плачете? — Н-нет, — всхлипнула Генгл. — Это... это пыль в глаза. Зубл сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она не умела утешать. Но видеть слёзы принцессы было выше её сил. — Вы не хотите за него замуж, — сказали они. Не вопрос — утверждение. Генгл резко обернулась. Глаза красные, щёки мокрые. Она посмотрела на Зубл — и в этом взгляде было столько боли, столько отчаяния, что рыцарь замерла. — А что я могу? — прошептала принцесса. — Я не могу... не могу сказать отцу нет. Я не... я не смелая, как ты. Я трусиха. Я всю жизнь боюсь. — Вы не трусиха, — возразили Зубл. — Трусиха, — повторила Генгл. — Потому что даже... даже то, что я чувствую... я не могу сказать. Вслух. Никогда. Она замолчала, отвернулась и прижалась лбом к холодному стеклу. Зубл стояла, сжимая кулаки. Что-то рвалось из груди — слова, которых она никогда не произносила. «Я люблю вас». «Не выходите за него». «Я умру, если вы станете чужой женой». Но они промолчали. Потому что рыцарь не имеет права. В ту ночь Зубл не спала. Она сидела на корточках у двери в спальню Генгл и слушала, как принцесса тихо плачет в подушку. И каждый всхлип был как удар кинжалом. Так прошло несколько дней... Генгл не спала. Она сидела за столом, перебирая бумаги, но на самом деле просто ждала, когда Зубл заступит на ночную смену. В полночь дверь открылась. Зубл вошла, бесшумная, как тень. — Ваше Высочество, вам пора отдыхать. — Не могу уснуть, — тихо ответила Генгл. — Посиди со мной? Пожалуйста. Зубл колебались секунду, но сели на стул напротив. Впервые — не у двери, а за один стол с принцессой. Генгл покраснела, но не отвела взгляда. — Зубл, — начала она и запнулась. Потом глубоко вздохнула, словно собираясь прыгнуть в ледяную воду. — Ты... ты когда-нибудь хотела того, чего не можешь получить? — Всегда, — ответила Зубл. — Это называется долгом. — Нет, — покачала головой Генгл. — Я не про долг. Я про... про сердце. Тишина повисла в комнате. Слышно было, как потрескивает свеча. — Я хочу кое-что тебе сказать, — прошептала Генгл. — Но я не умею. Я никогда не умела. Я только краснею и молчу. Это... это ужасно. — Ваше Высочество... — Не перебивай, — Генгл зажмурилась. — Если я сейчас не скажу, то не скажу никогда. Я... я не хочу выходить за Эдвина. Не потому, что он плохой. А потому, что... потому что... есть кто-то другой. Зубл замерла. Сердце пропустило удар. — Я знаю, что это неправильно, — продолжала Генгл, не открывая глаз. — Я знаю, что ты... что ты не смотришь на меня так. Я знаю, что ты просто выполняешь работу. Но я не могу... я не могу перестать... — Кто? — хрипло спросили Зубл. — Кто этот другой? Генгл открыла глаза. Посмотрела прямо на Зубл. Её щёки горели огнём, но взгляд был твёрдым — впервые за три года. — Ты, — выдохнула она. — Только ты. Всегда ты. И тут же закрыла лицо руками, будто сказала что-то постыдное. Плечи её затряслись — то ли от плача, то ли от нервной дрожи. Зубл сидела не дыша. В голове гудело. Принцесса... принцесса любит её? Её — грубого, безродного солдата, который даже не знает, кто она — мужчина, женщина или просто осколок? — Вы... вы не можете, — выдавила Зубл. — Я — никто. У меня нет титула. И я даже... я не... — Я знаю, — тихо сказала Генгл из-под ладоней. — Ты не считаешь себя девушкой. Я знаю. Мне всё равно. Мне важно только то, что ты — это ты. Тот, кто защищал меня три года. Кто никогда не смотрел на меня как на вещь. Кто... кто просто был рядом. Она убрала руки от лица. Глаза её блестели от слёз. — Я не жду ответа, — прошептала она. — Я знаю, что это невозможно. Я просто хотела... чтобы ты знала. Перед тем как я выйду замуж. Чтобы хоть кто-то в этом мире знал правду. Она встала, собираясь уйти в спальню, но Зубл тоже поднялась и перехватила её за запястье — осторожно, почти нежно, стальными пальцами. — Генгл, — сказала она. Впервые — без «Ваше Высочество». Принцесса замерла. У неё перехватило дыхание. — Я тоже, — произнесли Зубл. — Тоже люблю. С первого дня. Каждый раз, когда вы краснели, я думал... я думала... чёрт, я не знаю, как о себе говорить. Но я люблю вас. Вас. Не принцессу. Вас. Генгл смотрела на неё, раскрыв рот. А потом — впервые за три года — она сделала то, на что никогда не решалась. Она шагнула вперёд и сама, дрожащими руками, сняла с Зубл шлем. — Покажи мне своё лицо, — прошептала она. — Пожалуйста. Шлем упал на пол с глухим, далёким стуком — будто где-то на дне колодца. Зубл осталась без защиты. Её лицо — бледное, острое, с янтарными глазами и шрамом на подбородке — оказалось открытым для взгляда принцессы. Генгл смотрела, не дыша. Ей казалось, что она видит эти черты впервые — не сквозь сталь забрала, а так, по-настоящему: каждую веснушку на переносице, каждую трещинку на обветренных губах. — Можно… — начала Генгл и замолкла. Слова застряли где-то в горле, перекрытые частым, неровным дыханием. Она не могла попросить. Не умела. Вместо этого она просто смотрела — широко открытыми, влажными глазами, в которых отражался свет единственной свечи. Зубл поняла. Она шагнула вперёд — не резко, не по-военному, а так, будто подходила к краю обрыва. Её стальные перчатки легли на талию Генгл, и даже через ткань платья принцесса почувствовала холод металла — и под ним жар живых, дрожащих пальцев. Генгл выдохнула. Этот выдох коснулся губ Зубл — тёплый, с лёгким привкусом мятного отвара, который принцесса пила на ночь. И тогда Зубл наклонилась. Сначала — только касание. Самое лёгкое, какое только возможно: губы встретились краешками, пробуя, спрашивая разрешения. Генгл вздрогнула, но не отстранилась. Её ресницы дрогнули и опустились — медленно, как шторы в конце спектакля. Зубл углубили поцелуй. Они чувствовали, как губы принцессы раскрываются под их губами — мягкие, горячие, чуть солоноватые от недавних слёз. Осторожно, боясь сделать больно, она провела языком по нижней губе принцессы — и та тихо застонала. Этот звук — тонкий, почти беззвучный, вырвавшийся из самой глубины горла — ударил Зубл под дых сильнее любого вражеского клинка. Руки Генгл, до этого беспомощно висевшие вдоль тела, поднялись и легли на плечи рыцаря. Пальцы вцепились в сталь наплечников — не отстраняя, а притягивая ближе, насколько хватало сил. Генгл привстала на цыпочки, и теперь их лица сравнялись. Её нос уткнулся в скулу Зубл, тёплый и влажный. Поцелуй тянулся — секунду, минуту, вечность. Зубл чувствовала, как сердце Генгл колотится где-то под её ладонями, как грудная клетка принцессы вздымается и опадает в такт её собственному дыханию. Их губы двигались вместе — медленно, неловко, неумело, но так жадно, будто каждая старалась запомнить вкус другой на всю оставшуюся жизнь. Зубл отстранилась на миллиметр — только чтобы перевести дух. Их лбы соприкоснулись. Глаза Генгл были всё ещё закрыты, ресницы влажные, щёки пылали огнём. — Ещё, — прошептала принцесса. Голос её сел, стал низким и хриплым — совсем не похожим на обычный робкий шёпот. — Пожалуйста… ещё. Зубл поцеловала её снова. Теперь увереннее, глубже. Одна рука скользнула с талии на спину, прижимая Генгл к себе так плотно, что между бронёй и грудью принцессы не осталось воздуха. Другая — в стальной перчатке — осторожно легла на затылок, пальцы запутались в темных волосах. Принцесса выгнулась в её руках, как струна. Её рот открылся навстречу, и Зубл почувствовала привкус мяты уже на своём языке. Где-то глубоко внутри неё разгорался огонь — не тот, что сжигал в бою, а совсем другой, тягучий и сладкий, который хотелось тушить только губами Генгл. Когда они наконец оторвались друг от друга, обе тяжело дышали. Генгл опустилась с цыпочек на полные ступни и уткнулась лицом в шею Зубл — туда, где кожа была открыта между воротом рубахи и краем кирасы. Её губы двигались, шепча что-то бессвязное, неразборчивое, похожее на молитву. Зубл обняли её — крепко, почти до боли — и закрыли глаза. Её сердце билось где-то в горле. Губы горели, помня вкус той: мяту, слёзы и что-то ещё, неуловимое, как запах дождя перед грозой. — Я люблю тебя, — прошептали Зубл в макушку принцессы. Генгл подняла голову. Её лицо было мокрым, губы припухшими, а глаза сияли — застенчиво, счастливо, испуганно и бесконечно нежно одновременно. — Я тоже, — выдохнула она. — Очень… очень сильно. — Я думала, ты меня отвергнешь. — Я три года мечтал об этом, — ответила Зубл. — Мечтал. Каждую ночь. — Не мечтал, а мечтала? — робко уточнила Генгл. — Как тебе... как тебе комфортнее? Зубл задумалась на секунду. — Не знаю. Просто Зубл. Этого достаточно. — Достаточно, — кивнула Генгл и уткнулась лицом в её плечо, пахнущее кожей и железом. — Мой осколок. Они просидели до рассвета. Генгл так и не решилась на большее — только держала Зубл за руку, гладила её мозолистые пальцы, рассматривала каждый шрам. И краснела. Краснела постоянно, но теперь уже не от страха, а от счастья. — Что мы будем делать? — спросила она под утро. — Я не могу отказаться от свадьбы. Отец... — Я знаю, — сказала Зубл. — Я ничего не требую. Просто... дайте мне остаться. Вашим рыцарем. Вашим... всем. — Ты и так всё, — прошептала Генгл. — Ты не представляешь, как много. Она хотела сказать ещё что-то, но замялась, покраснела и только крепче сжала руку Зубл. — Я придумаю что-нибудь, — сказала она наконец. — Я не позволю выдать себя замуж. Я... я скажу отцу, что хочу стать королевой сама. Без мужа. Это правда. И это будет не ложью. — А я? — спросила Зубл. — Ты будешь рядом, — Генгл посмотрела на неё с той застенчивой, но твёрдой верой, на которую была способна только она. — Ты всегда будешь рядом. Даже если никто не узнает. Даже если мы будем только вдвоём по ночам. Этого достаточно. Зубл не стала спорить. Она просто кивнула и подняла с пола шлем. — Надень, — тихо попросила Генгл. — Ещё не время. — Когда будет время? — Когда я стану королевой, — сказала Генгл. И в её голосе впервые прозвучала твёрдость. — Тогда я сама решу, кого любить. И никто мне не указ. Она помогла Зубл застегнуть шлем, и прежде чем забрало опустилось, быстро — так быстро, что сама испугалась — чмокнула рыцаря в щёку. И убежала в спальню, громко хлопнув дверью. Зубл остались стоять в пустой комнате, прижимая руку к месту, где губы принцессы коснулись её лица. И улыбнулись — впервые за много лет, по-настоящему, до боли в скулах. Три недели спустя Генгл отказалась от помолвки. Она не объясняла причин — просто сказала отцу, что не выйдет замуж ни за этого принца, ни за кого-либо ещё, пока не станет королевой. Королер бушевал, но Генгл не отступила. Она стояла перед ним бледная, с дрожащими губами, но не сдалась. Впервые в жизни её застенчивость отступила перед чем-то большим. Зубл стояла у двери и смотрела на неё. И гордилась. В ту ночь они снова сидели у камина. Генгл, осмелевшая после победы, позволила себе положить голову на плечо Зубл. Броня мешала, но она не жаловалась. — Я люблю тебя, — прошептала принцесса. — Я никогда не устану это говорить. Даже если каждый раз буду краснеть как помидор. — Я тоже люблю вас, — ответила Зубл. — И никогда не устану это слышать. Генгл подняла голову и посмотрела на неё. Её глаза блестели в свете огня. — Можно я буду называть тебя... просто Зубл? — спросила она. — Не «мой рыцарь», не «страж». Просто ты. — Можно, — кивнула Зубл. — И ты будешь называть меня Генгл. Всегда. Даже при свидетелях — ну, ладно, не при свидетелях, но когда мы одни. — Хорошо. Генгл улыбнулась. Потом снова покраснела, отвернулась и спрятала лицо в плече Зубл, потому что даже после всех признаний ей было стыдно смотреть в глаза тому, кого она любила. Зубл обняли её — неуклюже, в броне, боясь сделать больно. И подумали: «Может, я и не знаю, кто я. Но когда она рядом — мне всё равно». За окном занимался рассвет. Мир за дверью всё ещё был жесток и полон интриг. Но здесь, в этой комнате, в этом робком, застенчивом объятии, было тихо и тепло. И этого было достаточно.