образцовый слушатель

Возможности кларнета очень велики. Поэтому его так часто и воруют.

Ему даже организовали суд. Суд и досудебные мероприятия, ага. Видимо, заняться было нечем на столько, что командование возжелало цирка. Или театра. Тут уж как посмотреть. Что ж, Кимбли был не против. Стук подбоек на сапогах конвоя напоминал ему аплодисменты, а три постные рожи военно-полевого суда вызывали смех. Они усаживались на свои места с видом людей, давно и плотно уверенных в том, что премьера провалится. Кимбли было всё равно. Его личный дебют закончился грандиозным успехом, и он планировал закрепить его собственным расстрелом. Руки, неудобно стянутые колодками, чесались, чесались почти мучительно, как чешутся заживающие ожоги. О, об этом он имел больше представления, чем какой кузнец или пожарный. Расстрел прекратил бы и этот зуд, и эту жизнь, и этот вялотекущий спектакль, в котором он уже закончил весь свой текст и теперь стоял, молча опустив голову и рассматривая земляной пол полевого суда. Для взрыва ему нужно было всего ничего, но шнур внутри уже перегорел, и огонь захлебнулся, сдох еще при рождении, удушенный бикфордовой пуповиной. Когда его не расстреляли, Кимбли почувствовал, что, видно, недостаточно постарался. Идиоты с постными рожами объявили ему о гуманизме, который всенепременно царил в армии, и засадили навечно в тюрьму. Ни помоста, ни сцены. Во сне, который занял у него слишком много лет, Кимбли видел, как белое солнце, висящее в зените, освещает его обнаженную голову, на которую палач надевает мешок. Мешок, который позже снимает снова, чтобы Кимбли смотрел в стену и всё-всё осмыслял. Ну-ну. Он и осмыслял. То, как гудит у него в голове эхо старых взрывов, то, как сводит пальцы, способные сжаться в кулак, но лишенные возможности соединиться попарно, то, как он видит краем глаза всполохи огня. Это не было сумасшествием, это было простыми, ни к чему не обязывающими галлюцинациями скучающего разума. Из огня у него были только слабые отблески коридорных фонарей, из музыки — тихий звук гудящих балок и перекрытий, да шаги охраны в коридоре. Тьма, снизошедшая на майора Кимбли, была неполноценна, как неполноценна теперь была его жизнь. Одно накладывалось на другое, точнее, одно накладывалось на одно. Кимбли услышал, как шаги, чеканные шаги солдат вдруг раскололись на мгновение, как разбивает камень гладь затянутого тиной пруда, звук пошел кругами. Всплеска не было, был неожиданный диссонанс, будто кто-то вступил не вовремя в стройную, хоть и скучную, ленивую мелодию. Уже позже Кимбли понял, что это вступление было намеренным, а диссонанс — ложным, созданным только затем, чтобы усложнить и обогатить звук. Короче, Зольф Дж. Кимбли познакомился с Фрэнком Арчером в условиях, не способствующих развитию приязненных и равноправных отношений. Это и не было нужно. Вошедший в камеру носитель формы был прям, как шпала, в неровном свете тюремных ламп поблескивал белым высоким лбом и набриолиненой прической над ним. Зализанные волосы почему-то рассмешили Кимбли, о чем он не преминул сообщить вошедшему. Скользнув по плечу взглядом, Кимбли опознал подполковничьи звезды. Внутреннее чутье собаки подсказало ему, что надо бы козырнуть фактическому начальству, но после стольких лет гниения в тюрьме собака была крива и слушать её не хотелось. — Все-таки расстреляют? — спросил Кимбли, когда вошедший сложил руки на груди и уставился на него холодным взглядом. — Багровый алхимик, — то ли обратился, то ли спросил подполковник. Кимбли уселся поудобнее и кивнул. Он не думал, что его собираются расстреливать: для этого о нем все слишком плотно и давно забыли. Он думал о том, что у подполковника неприятный голос и длинные руки, а еще о том, что скука — бич человечества. Кимбли показал скованными руками на свое ухо. — Я уже забыл, как звучат люди. Подойдите поближе, чтобы можно было лучше слышать. Он хотел клацнуть зубами или попробовать хотя бы слегка свести вместе ладони, но подполковник и правда подошел ближе, почти наклонился к Кимбли и серьезно представился. От Фрэнка Арчера пахло казенным мылом, стиральным порошком и сигаретами. Кимбли втянул воздух носом и заухмылялся улыбкой заправского злодея. Авансцена была всё ближе. Над головой Кимбли медленно, но верно раскрывался люк, который он вообще-то планировал увидеть у себя под ногами. Предложение, от которого невозможно отказаться. — Вам скучно? — спросил Фрэнк Арчер. Кимбли пожал плечами. Это действие давалось ему с трудом, потому что он совершенно отвык от человеческой жестикуляции. Тюрьма висела на нем кандалами во всех смыслах. Конечно, ему было скучно. Ему было так скучно, что собственные мысли, которые Кимбли считал лучшим и наиболее достоверным источником информации, теперь казались ему липкой патокой, гнилыми яблоками, смертной тоской. Вот, точно. Смертная тоска. Лезть на стену у него не получалось, пришлось отвечать Арчеру. — А вам? — сказал Кимбли, потому что дар человеческого диалога покинул его еще в детстве, когда мама сказала, что на вопрос вопросом отвечают только паразиты, а потом назвала паразитом маленького Зольфа. И ведь, главное, ни за что ни про что. Обиды на маму Кимбли не держал, но осадочек остался. — Никогда, — ответил Арчер. — Хотите так же? Кимбли снова пожал плечами, сведенными многолетней судорогой. Тут ведь никогда не знаешь, как надо отвечать. В учебке после таких вопросов отправляли на зачистку картофеля, а Арчер, судя по лицу, было продолжением любой армейской традиции. — Хочу, — Кимбли вздохнул. — Только вы же обманете. Арчер поднял бровь. — Мы еще ни о чем не договорились. — Я заранее жду подвоха. Судьба научила меня не верить военным. — Кимбли, — скрипнул зубами Арчер, — вы убили собственное командование и превысили допустимые потери среди гражданского населения процентов на двести. Вам ли говорить о недоверии? — Подполковник, — вздохнул Кимбли. Ему очень нравилось слушать собственный голос. — Возможно даже на триста. Но что поделать — война. При слове «война» Фрэнк Арчер даже как-то подтянулся, и Кимбли на душе стало совсем хорошо. Солировать он мог особенно хорошо на фоне того, кто смог бы дополнить его выход своим. А Арчер мог. О, он мог. — У вас в личном деле стоит печать о невозможности несения строевой службы по причине медицинских ограничений. Можете это объяснить? Кимбли потряс скованными руками. — Медицински ограничен в руках. Боли. Хронические. Штамп стоял еще с момента учебки по причине общей бессовестности, но Кимбли это было совершенно безразлично. Пока его горячие дела приносили пользу отчизне, начальство смотрело на все рекомендации штабных психиатров как на необязательные, а иногда даже вредные и подрывные. Сам пошутил, сам посмеялся. Кимбли был лучшим, вот в чем дело. Он был лучшим в убийствах, в том, чтобы какое-нибудь здание сложилось внутрь себя, в том, чтобы закаты приобретали малиновый оттенок артериальной крови. Он согласился бы уступить только тому, кто был сильнее. Ну или тому, кто предложит хорошие условия. — Вы вернетесь на фронт, — кинул ему кость Арчер, и неправильно было бы её упустить. — В качестве кого? — В качестве военного алхимика, конечно, — пожал плечами Арчер, и это вышло у него куда как лучше, потому что руки его были скованы только беленькими перчатками. Кимбли захотелось эти руки крепко пожать. Военный алхимик. Он сглотнул слюну. Фрэнк Арчер поморщился. — Вам что с того? — спросил Кимбли, и тот растянул губы в чем-то, что явно имел в виду как улыбку. Блеснули зубы. — Мне, — сказал Фрэнк Арчер и вдруг в полумраке камеры стал как бы единственным источником света. — Война. Конечно же, успешная и победоносная. Я радею за отчизну. По лицу Арчера было видно, что радеет он только за марш, пыль из-под сапог и бесконечную траекторию пули, летящей в каждое из сердец. Кимбли вздохнул. Внутри все чесалось от скуки, которая вот-вот должна была закончиться. — Кандалы-то снимете? Арчер кивнул. — И в звании восстановим. И был вечер, и было утро. Короче, Кимбли согласился на все. На то, что он опять возвращается на службу, где им будут командовать, на личные указания от этого Арчера, на то, что вообще-то в армии его считают опасным долбоёбом, на всё, на всё, на всё, потому что война в нем уже завела свою шкатулку. Он снова окинул взглядом Фрэнка Арчера и ухмыльнулся из-под грязных волос, падающих на лицо. Арчер не отвел взгляд. Ну-ну. Чтобы раскрыть загадку души подполковника Фрэнка Арчера, Кимбли понадобилось десять минут отвлеченной беседы в автомобиле, который увозил его из разваливающейся на глазах тюрьмы. О что, о что произошло? Фрэнк Арчер был прост как три пфеннинга, и этими тремя монетками были война, власть и какие-то на удивление мерзкие сигареты. Попортилась за время отсутствия Кимбли интендантская сволочь. Губит офицеров гадким табаком, еще и, наверняка, портянки подворовывает. Кимбли вытянулся вверх, пощупал обивку машины все еще скованными руками — Арчер пообещал, что как только, так сразу — и хмыкнул. Ничего такая была машинка, один только трагический затылок шофера портил ощущения. Шоферский затылок выражал презрения, уши его белели из-под фуражки, и Кимбли прямо-таки слышал, как мысли в этой голове складываются во вполне определенные слова. Шофер в силу возраста вряд ли его знал, зато осуждал за немытость и общую неустроенность. — И куда вы меня? В казармы? — Нет, — Арчер посмотрел на него искосо. В умирающем вечернем свете его глаза были совсем холодными, будто бы нарисованными на его бледном лице. — Вас нельзя в казармы. Тем более, что у вас, наверное, вши. Кимбли покачал головой. Возможно, у него вши. Возможно, они уже переехали на башку Фрэнка Арчера и, поскользнувшись на бриолине, умерли, разбившись в падении о погоны. Тюрьма — это полное говно, хуже армии. Всё в мире хуже армии, кроме, наверное, детской музыкальной школы. Они были почти на одном уровне. Институции насилия, подумал Кимбли, бывают разные, но он в них всех чувствовал себя как дома. Кларнет примыкал к губам почти так же, как липла на них гарь от взрывов, отличие было только в том, что кларнет не оставил Кимбли ни одного шрама. Тем хуже для кларнета. — В гостиницу? Арчер глядел на него как на идиота. — На квартиру, — буркнул он и снова уставился вперед. Шофер попрял ушами и успокоился. На квартиру, так на квартиру. Кимбли представил себе чистенькую казенную квартирку, пыльную, голую, зато с ванной комнатой, а ванная комната — с защелкой. Чудо. Пик развития человеческой души и мысли. Чудовищная, мучительная скука от отсутствия деятельности слегка уступала чудовищной, выламывающей кости мечте о буржуазных радостях мытья. Сверхчеловек пасовал перед плиткой и хромом. Кто ж знал, что квартира будет Арчера. Вот тебе, бабушка, и. И. Кимбли, оставленный на пороге, осмотрелся. Стены были пустые, только в конце коридора темнела пятном какая-то картина. И она, и всё остальное было чертами не просто жилья, а жилья наследственного, хоть и не особенно любимого. Кимбли считал себя знатоком человеческих внутренних процессов — во всех смыслах — так что пришлось признать в Арчере наследственного идиота. В гостиной стояло фортепиано. Кимбли захохотал. Радушный хозяин на это вышел из кладовки с полотенцем в руках и остановился в позе странной статуи. Гостиная, фортепиано. Кимбли очень понадеялся, что на полотенцах не будет вензелей. Вензелей не было. Арчер явно был потомственным военным, но военным так, на пол шишечки, без генерала армии, без правых-левых рук фюррера. Зато половина шишечки явно влияла на мозг, поэтому у подполковника в коридоре висел портрет какого-то усатого мужика в аксельбантах и позументах, который сурово смотрел прямо на входную дверь. Фрэнк Арчер не был душой компании и любимцем женщин. Кимбли читал это в глазах и усах мужика на картине. — Дед? — кивнул он головой на портрет. Арчер уставился на Кимбли с бесконечной тяжестью в глазах. Потом кивнул. Потом указал, где в квартире прячется ванна. Неразговорчивый был подполковник Фрэнк Арчер. Кимбли посодействовал тишине и кивнул на свои скованные руки, мол, пора бы уже и да. Арчер прикрыл веки. — Я напоминаю вам, господин Кимбли… — начал было он, но Кимбли его прервал. — Майор. Раз уж меня восстанавливают в звании. — Майор Кимбли, — Арчера перекосило, но не особенно сильно, его, видимо, раздражал недостаточно большой разрыв в иерархии между ним и Кимбли, но, однако же успокаивало его существование вообще. На лицо была неспособность выстраивать коммуникацию без чинов и званий. Подполковник был гадина, понял Кимбли. Понял и улыбнулся. Арчер в ускоренном темпе вытащил из нагрудного кармана ключ, снял оковы и продолжил речь. — Напоминаю вам о том, что вы возлагаете на себя некоторые обязательства, так же, как и армия возлагает на себя обязательство не возвращать вас в вонючую тюрьму. — То есть, не взрывать вашу квартиру? — горестно вздохнул Кимбли. — И не только её. Вы — солдат и действовать будете согласно приказам. Кимбли посмотрел Фрэнку Арчеру в глаза. В этот раз свет падал так, что понять их цвет было совершенно невозможно — то ли синий, то ли черный. Пустые глаза. Солдат, ну надо же. Ванна была небольшая, но она была. Кимбли пошевелил пальцами, свел ладони вместе и с трудом, почти дрожа внутри развел их в стороны и схватился за кран. Шум воды почти что перекрыл шум в голове, но руки, руки, они слушались плохо. Кимбли представил тюрьму, представил, как конденсат с потолка капает ему на макушку, но эта картина не помогла. Его, конечно, передернуло, но легче не стало. Он посмотрел на руки, закрыл глаза и залез в воду. Солнце и луна, золото и серебро, огонь и вода — все это текло сквозь его пальцы, оставаясь на ладонях несмытой кровью, кровь засыхала коростой, а коросту хотелось содрать, расчесать, убрать и дать наконец-то вырваться смерти, огню, музыке. Одно и то же. Кимбли почему-то представил, как Фрэнк Арчер лично оттаскивает его (за волосы!) обратно в тюрьму, и вот на этом моменте стало полегче. Ему дадут форму, выдадут погоны, выдадут часы, выдадут направление, и вот уже в этом направлении все сгорит. Багровая вспышка и небо пополам. Майор Кимбли, однако, солдат на службе. Майор Кимбли не хочет в тюрьму. В этот раз он планировал умереть на поле боя. Он с удовольствием почесал левой рукой правое плечо и закрыл глаза. Если он заснет и утонет в ванной — тоже неплохо. Утонуть не вышло. Арчер постучался в дверь с настойчивостью военной полиции минут через десять и напомнил о своем существовании тактичным кашлем и скрежетом ключа в замке. Защелка повернулась, и дверь самую малость приоткрылась. Какой подлый дом, подумал Кимбли и открыл глаза. — Подите прочь, подполковник, — сказал он, не оборачиваясь, а наблюдая Арчера через слегка запотевшее зеркало. Арчер на него смотрел тоже через зеркало. Амальгама снова искажала цвет его глаз. Светло-серые? Голубые? Кимбли не мог понять, чего его так волнует этот факт и, чтобы разрядить обстановку, спросил: — Какого, кстати, цвета у вас глаза? — Вы, что, слепой? — спросил хамский подполковник, но дверь не закрыл. — Нет, — лениво протянул Кимбли, — просто поддерживаю беседу. Вы заходите, если что, не стесняйтесь. Арчер недовольно повел плечами. — Я хотел проверить, что вы не умерли на радостях от свободной жизни, — сказал он и закрыл дверь. Даже не хлопнул, экий светский человек. Кимбли посмотрел на себя в зеркало еще пару мгновений, а потом снова закрыл глаза. Чего он там не видел. Он опустился под воду так, что торчать остался только нос. У него заложило уши, и вот он снова там, где взрывы, огонь, смерть и бесконечный свет от края до края, который звучит у него в голове. Именно, что звучит. Кимбли не услышал, как Арчер снова открыл дверь, подкинул ему смену одежды и исчез. Кимбли вообще ничего не услышал. Со слухом у него проблемы были и так, но сейчас он попросту отказался от такого простого способа воспринимать мир. К чему? Он представлял, как снова и снова убивает каждого человека из тех, кто попадался когда-либо на его пути, а Фрэнк Арчер, почему-то периодически принимающий образ учительницы сольфеджио, смотрел на него с гневом и чем-то еще. Чем-то неопределенно приятным. Ты солдат, подумал Кимбли, ты выполняешь приказы. Пусть же кто-то отдаст приказ о бесконечной войне. Ему постелили в кабинете, но Кимбли было вообще все равно. Он спал бы и на столе, и под столом, он непритязателен, тем более что в этой мрачной квартире все комнаты выглядели как гибрид кабинета и кладовки — Фрэнк Арчер жил на службе и приносит службу в жизнь. Дурак-человек. Кимбли отрубился мгновенно, и ему приснился огромный концертный зал, где с люстры на крюках свисали тела военно-полевого суда, который не осмелился приговорить его к смерти. После личной аудиенции с фюрером подстриженного и умытого Зольфа Дж. Кимбли — без вшей — допустили до тренировок, ношения формы, а главное — до часов алхимика, которые бесили его неимоверно, но которые давали ему практическую неприкосновенность. Часы и подполковник Арчер, который сверлит его спину мутным взглядом из-под тяжелых век. Зольф Дж. Кимбли проявляет радость от возвращения в строй и желание тут же отправиться на передовую, но кто бы дал. Он и сам чувствовал, что подржавел за время, проведенное в тюрьме. А мог бы, мог бы. Мог бы, например, удушить себя в предварилке, но слишком ему хотелось, чтобы аплодировали, пусть даже сухими ружейными залпами, чтоб умирать в одиночестве и от своих рук. Либо в бою, либо у стенки. Зольф Дж. Кимбли выбрал свой путь лет в тринадцать, когда разгрохал кларнет и ушел в будущие алхимики. Тогда-то мать и назвала его неблагодарным паразитом и пожелала пожалеть о содеянном. Кимбли не пожалел. Он стал тем, кем хотел, не третьим духовым, не четвертым из квартета, а дирижером, композитором и единственным исполнителем своих произведений. Единственное, чего ему не доставало — это идеального слушателя, но он уже чувствовал, как смотрит на него Фрэнк Арчер, чувствовал и, хлопнув в ладоши на пробу, грохнул на тренировочном плацу ветхое строение, называемое складом инвентаря. Арчер, конечно, взъярился. Вообще в обществе подполковника Арчера Кимбли чувствовал себя жертвой товарищеского суда, имевшего место в учебке. Товарищеский суд нудел и гундосо требовал справедливой кары за всякую херню, которую Кимбли делал, а Кимбли в ответ хамил и оставался претендентом на получение лицензии алхимика, тогда как окружающие его лысоватые уродцы с синими от бритья подбородками оставались претендентами на штыковую. Смерти Кимбли не боялся, однако же не мог не использовать её, как повод поглумиться. Он всю жизнь ломал кларнеты и поджигал ноты, почему бы в учебке ему не вести себя точно так же? Товарищеский суд требовал найти виновных, и все смотрели на Кимбли. Смотрел и Арчер. Его в учебке не было, у них, кажется, было пару лет разницы в возрасте, пару градусов разницы в прямоте спины, пару-тройку дедов-полковников разницы в истории рода. Небольшая, незначительная деталь вселяла в Кимбли радость от несовпадения. Как в кругах на его руках, как в них. Ему захотелось вдруг потрогать подполковника Арчера как минимум за плечо. Чтоб подергался. Арчер не дернулся. Он вопросительно поднял тонкую бровь и протянул Кимбли портсигар. — Не, — махнул рукой тот, — говно. Вы бы тоже не курили, от этого сопли черные. — А от праха? — крайне интимно поинтересовался Арчер. — И от праха черные, и от пыли черные, а от ишварского песка — желтые. Вот и вся разница, — ответил Кимбли и постучал пальцами правой руки по левой. Арчер подозрительно мало реагировал на его невербальные угрозы устроить из него лягушку с петардой в некотором месте, зато велся на улыбки. Не в том смысле, что падал перед Кимбли на колени и стягивал форменные штаны, а в том, что зеленел лицом и отваливал. Видимо, подполковник Арчер не любил, когда кто-то радовался. У него от этого портился весь день и последующая жизнь. Так и будет, если всю эту самую жизнь пялится на мрачную квартиру с портретом усатого деда и надрачивать на устав, пока дрочилка не устанет, а, устав, идти… Впрочем, дальше мысленную линию каламбуров Кимбли развивать не стал. Хватит с него. Вместо этого он снова улыбнулся Арчеру, посмотрел, как того перекосило, и ушел на плац гонять себя до кровавых соплей. Кому война, а кому мать родна, подумал Кимбли, когда тащился с подполковником Арчером на поезде в направлении ближайшей смерти. Он чувствовал себя настоящим и целым, а его руки кололо возбуждение, которое ползало в нем, как многоножка. Переводить эмоции в физические ощущения — вот чему его научила тюрьма. Это отличное развлечение. Злишься — горишь, раздражен — горишь, грустишь — вероятно, тоже горишь, но Кимбли не грустил. Он таким по жизни не занимается и не занимался никогда. Подполковник Арчер просверлил глазами его расстегнутый китель, и Кимбли кивнул ему, мол, ну что? — Приведите себя в порядок, майор, — сказал Арчер. Он вообще старался не звать Кимбли по имени, но ему такое нравилось. Арчер выстраивал барьер из званий, Кимбли же умел барьеры ломать. Это даже лучше, когда их видно, чем когда барьер — это тоненькая, невидимая растяжка. Нехорошее, нечестное оружие. А еще говорят, что это Кимбли — урод и психопат. Нет, это, конечно, правда, но, однако ж. И без алхимии люди справляются с кровавым месивом, Кимбли просто в этом чуть лучше. Он глянул на Арчера, не мигая, и снова улыбнулся, но теперь Арчер не зазеленел и не отвернулся, а посмотрел в ответ, и глаза у него были голубые и прозрачные, как вода. Интересно, это и есть их настоящий цвет? — Не хочу. Тут душно и никого кроме нас нет. — Здесь есть я. Ваше непосредственное начальство, майор. — Ого, — фыркнул Кимбли. — Ну попробуйте покомандовать. Глаза у Арчера потемнели, то есть, конечно, он просто слегка смежил веки, но на воду набежала тень. Идет гроза, причем по смешному поводу. — Застегни китель, — сказал Фрэнк Арчер. Кимбли подался вперед, на пару секунд положил свои ладони на колени Арчера, а потом застегнулся. Ну так, бросает кость. Арчер снова никак не отреагировал на его руки и просто кивнул, почти удовлетворенно. Забавный, конечно, человечек. Почему Кимбли решил выполнить приказ? В этом есть что-то интересное: поддаваться в мелочах, зная, что в большой заварушке ни один Фрэнк Арчер не помешает ему встать на свою сторону и устроить такой концерт, что лопнут барабанные перепонки. А китель перед этим можно и скинуть. Майор Зольф Дж. Кимбли с глубокой радостью бы разорвал подполковника Фрэнка Арчера так, чтоб все его части аккуратно саморазвесились по кустам как стираное белье. Подполковник Фрэнк Арчер с удовольствием бы посадил майора Зольфа Дж. Кимбли на цепь, как собаку. Желанием сбыться не суждено. Кимбли поглаживал блестящую форменную пуговицу на горле и думал о том, что несбыточное надо сублимировать. В Лиоре было сухо, песок забивался в волосы, ноздри, уши и под веки. Кимбли видел, что Арчер раздражен этим фактом, он точно любил воевать из столицы или в каких-нибудь более пристойных местах, где из неудобств войны были только стоны умирающих и необходимость иногда не спускать курок. У Кимбли таких проблем не было. Он всегда выбирал стрелять, если ему, конечно, дают пистолет, который не очень-то и нужен. Но в Арчера он бы выстрелил почти что с любовным удовольствием. Подполковник ходил с таким недовольным лицом, что хотелось то ли его добить, то ли ему отсосать. — Я, кстати, кларнетист, — сообщил невзначай Кимбли, когда Арчер вызвал его в себе, чтобы выдать очередные особо ценные указания. — В свободное от службы время можете посвятить себя полковому оркестру, — ответил тот. — Давно не практиковался. Тюрьма, знаете, школа новых преступлений, а не консерватория. — Вас этому учить не надо. — Дуть в кларнет? Конечно. У меня музыкальный дар, — Кимбли облокотился о стол, на котором лежали бумаги, и Арчер автоматически эти бумаги потянул на себя. Пришлось тоже потащиться вслед за бумагами. — Мне много кто это говорил. Арчер пошел красными пятнами через пару секунд, но зато так внезапно, что Кимбли пришлось приложить огромные усилия, чтоб не расхохотаться. С красными скулами подполковник Фрэнк Арчер напоминал чахоточную девицу в момент умирания: его бледное лицо казалось еще бледнее, а глаза внезапно вспыхнули чем-то новым. — Идите и практикуйтесь в музыке в другом месте, — прошипел Арчер и снова дернул на себя такие необходимые ему бумаги. Кимбли почти растянулся на столе, смахнул с него перьевую ручку, и та в абсолютной тишине медленно покатилась по полу. — Прикажите, — дал он Арчеру пространство для маневра. Потому что настоящий солдат, пусть он даже и маньяк-убийца, никогда не пойдет против приказа. Если ему это, конечно, удобно, а сейчас Кимбли это было очень удобно. Арчер просверлил его взглядом и встал, чтобы поднять пресловутую ручку, а когда Кимбли попытался сделать то же самое, то просто заломил ему руку за спину и уткнул лицом в стол да так, что кажется разбил нос. — Бумаги же, — заботливо напомнил Кимбли. — Это моё дело, — пробормотал сквозь зубы Фрэнк Арчер. — Это дело государства, — попробовал воззвать к долгу Кимбли, но Арчер перешел в наступление, схватил его за основание волос и долбанул по столу снова. А потом сказал: — Заткнись. И Кимбли заткнулся. Он не мог нарушить прямой приказ командования, а вместо этого сопел носом и пытался слизать натёкшую оттуда кровь. — Что там на счет кларнета? — спросил Арчер, и Кимбли, восприняв это как разрешение говорить, ответил: — Два года частных занятий, год музыкальной школы, в дальнейшем — губная гармошка по причине её транспортабельности. Арчер сжал волосы покрепче, так, будто собирался поднимать Кимбли за них как чемодан. Как же все-таки бездарно он потратил годы в заключении, когда на воле его ждало столько всего. Однако, Ишвар никого не щадит. У некоторых — посттравматическое расстройство, у некоторых — казематы замка Иф и никакого доступа к людям, которые могут от всей души повозить носом по столу к взаимному удовлетворению сторон. Многие хотели бы отпиздить Зольфа Дж. Кимбли, но многим бы Зольф Дж. Кимбли это позволил? Нет. Может быть фюреру. Может быть какому-нибудь Рою Мустангу в приступе гуманизма, но какой-нибудь Рой Мустанг и сам от гуманизма страдал и на кларнетное прошлое бы не повелся. Короче, Кимбли хотел Арчера просто потому, что тот по всем признакам был его идеальным зрителем: он мнил о себе много, но не настолько, чтобы свято верить в свой абсолютный контроль над Кимбли. Такого контроля не было даже у него самого, поэтому ему нравилось в него играть, так что, когда Арчер за волосы стащил его со стола на пол, то Кимбли тут же вцепился в его штаны мертвой хваткой и продемонстрировал мастерство играть на губной гармошке Лили Марлен, но, в отличии, от губной гармошки он еще и пропустил за щеку. А Арчер накрутил его волосы на кулак так, что лента, державшая хвост, окончательно растрепалась, и длинные черные пряди расползлись паутиной по спине Кимбли, выскользнув из хватки, пока Арчер перехватывал их поудобнее. Чтобы командовать, конечно. Хуй сосать — это почти что строевая подготовка: тут нужно думать и направлять твердой рукой. — Подполковник, — сказал Кимбли, сдержав себя и не дунув в член, — можно китель-то расстегнуть? Какой-то задумчивый после отсоса Арчер махнул рукой в белой перчатке как будто давал отмашку артиллерии. И, кончено, грянули. Кимбли подумал, что, умирая как-нибудь на поле боя, обязательно постарается забрать Фрэнка Арчера с собой. Чтоб тот не грустил, конечно. Не вышло.