На острове Буяне

      У развилки Барсик почесал репу, потоптался кругами, устроил привал. Нет ничего лучше, чем думать во время перекуса. Наминая остывшие пирожки, кот глядел на три тропы. Каждая скрывалась поворотом в лес. И как понять, какая из этих троп прямая? Понял он, что не выйдет выбрать дорогу покороче. Тогда он стал принюхиваться, прислушиваться.       Запахов вокруг и до этого было полно, и сейчас ничего не изменилось: растения да зверьё смешивалось в какофонию ароматов. По звукам тоже ничего не понятно — там щебечут, тут чирикают. Хоть бери да вертай назад к печи! Там и сытно, и тепло, и поговорить есть с кем. Поднялся котик на ноги, как вдруг Сорока! Та самая, чесслово!       Скачет белобокая по средней тропе, так и манит, чертовка! Сорвался Барсик с места, бросился на птицу, а та вспорхнула, отлетела подальше и опять по тропе прыг-прыг. Вновь Барсик прицелился, приноровился, рванул за ней, и опять без успеха. А Сорока клокочет, смеётся.       — Ну я тебямяу!       Как давай Барсик за Сорокой гоняться, да так, что и не заметил, как умчал от развилки далеко-далеко. Выдохся весь, запыхался, уже и ноги едва переставлял, а Сороке хоть бы хны — бодренькая.       — Что, Барсик, не хищник больше ты тепер-рь? Только мяукать и осталось.       — Мя-яу!       И такое это его «мя-яу» не настоящее получилось, не кошачье.       — Ну до чего дур-рак! Кар-р! Поглядите, поглядите на него! Ходит по Буяну кот-не кот, чего ищет не знает, всяку нечисть встр-речает! А пользы с неё не получает!       С новым рокотом смеха Сорока вспорхнула и была такова. Остался Барсик расстроен, обижен, ещё и пить теперь хотелось. Еды у него полная сумка, а питья-то нет!       — Мяу! — раздосадованно выпалил он и сам себе прикрыл рот руками. Чего это оно? — Вот бы попитяу. Мяу-мяу.       Брёл он брёл, неведомо куда, и вот тропа дугой обогнула колодец на небольшом пустыре. Колодец старый, сруб покошенный, ведро мятое на верёвке рядом валяется. И табличка стоит. Поспешил Барсик к водице, стал обнюхивать всё вокруг да разведывать. Добрался до таблички, а на ней:

«Коли есть чего стыдиться, так не гляди в водицу.

Коли нечего стыдиться, поспеши воды напиться.»

      — Я Барсилий Котикович, великолепен во всём и стыдиться мне нечего. Вот тебе моё честное муя, тьфу ты, слово. А то, что до окна разок-другой не допрыгнул, или свалился с лежанки во сне, то я так и задумывал! Жизнь у человеков скучная, надо же их веселить!       Потрогав колодец, не рухнет ли тот окончательно, Барсик уже более уверенно заглянул в него. А на него оттуда взглянула тьма. И только на самом дне переливались отблески воды. Водная гладь не отразила кота, пошла рябью. И вот видит Барсик, как он, такой весь восхитительный котище с ухоженной лоснёной шерстью в симетричную полоску, идеален комплекцией и грацией, носится как дурачок за красной точкой.       Носится так, что уже и пасть открыл, запыхавшись. Хвост трубой, шерсть дыбом, в глазах безумие. Чёртова точка ускользает из лап, хоть накрой её, хоть попытайся укусить. И ведь он видит же, видит, что источник бесячей блестяшки в руках его человека, видит, как тот смеётся над бестолковостью кота. А потом человек просто ушёл, положив источник точки на стол. Ушёл жить свою жизнь, оставив кота в раздрае, в шоке. Он чуть с ума не сошёл в этой погоне, а теперь его просто оставили лежать без задних лап посреди ковра. Сердце набатом стучало в ушах, слюна стекала с края пасти, а в глазах отчаяние. Он опять на это повёлся. Опять!       Осел Барсик у колодца. В горле окончательно пересохло, да только пить больше не хотелось.       — Мяу, — весьма жалобно сорвалось с его губ.       Никогда прежде он не думал, что может выглядеть так. Никогда прежде не думал, что настолько глуп. Выходит, права была Сорока в его дураковатости? Что же это такое?       Встрепенулся Барсик, стал копаться в своей сумке, отрыл там зеркальце. Рукавом рубахи оттёр его от жира пирожочного и посмотрелся. Отражение моргнуло в ответ зелёными кошачьими глазами. Зрачок продолговатый, узкий, но стоило начать всматриваться, как чёрная полоска раскрылась круглой чернотой. И всё! Это всё, что осталось у него от кошачьей бытности. Ни подвижных ушей на макушке, ни клыков острющих. На всякий случай Барсик снова проверил отсутствие хвоста. Нет, он точно не кот! Но и не человек же? А лицо в отражении вполне себе человечье.       Поднялся он на ноги, ещё раз глянул в зеркальце. Оправил взлохмаченный волос, ободряюще улыбнулся сам себе.       — Больше не мяу. Слышишь?       Не ясно к кому он обращался, но Барсик снова заглянул в колодец, где на глади воды по новой отразилось видение с его позором.       — Это теперь не я! Смотри!       Он продемонстрировал воде зеркальце, его отражающей поверхностью. Только зеркальце вдруг выскользнуло из руки и плюхнулось в воду, утонув безвозвратно. Рябь от всплеска рассеяла видение, а когда колыхание разгладилось, успокоилось, Барсик увидел своё отражение. Своё нынешнее. И больше ничего. Никаких позорных мороков.       — Ну вот и правильно. Нечего мне стыдиться, а с Сорокой я ещё разберусь.       Довольный собой, Барсик закинул ведро на верёвке в колодец. Вот теперь можно и водицы напиться.