Всё не то и всё не так

      Как его угораздило оказаться там, где он оказался, Макин понять не мог. Вокруг стелился февраль, мокрый, тёплый, задувающий во все щели и бросающий в морду липкие снежные хлопья. Премерзский до невозможности. Даже тренировки — ежедневные пробежки на воздухе и общеукрепляющие — отменили, когда пяток из новоявленных звёзд спорта свалился в общаге с температурой.       Но на студентов можно и нужно было плевать, в угоду укрепления морального духа всех прочих подопытных мышек, но когда свалился Док — их единоличный тренер, гонять мышей по стадиону стало банально некому. Шпана, набранная когда-то по всем окрестным дворам, просто отказывалась слушать всех прочих недоучителей, массово посылая их в пешее эротическое.       Тогда занятия просто отменили. А Макин, стоящий в шеренге со всеми прочими мышками, упрямо думал, что Доку, наверное, ужасно грустно болеть одному. Жены-то у Дока не было, это вся школа знала: она попала в аварию с десяток лет назад и умерла в реанимации. Док тогда даже носил по ней траур, правда, почему-то белый, как это делали у новомодных японцев, обряжаясь в тонкий больничный халат, и так своё прозвище он и получил.       А потом Док реально стал доктором, когда при всей школе удивительно лёгким движением вправил одному из своих тогда ещё совсем мелких мышат, вывихнутую лодыжку. Оказывается, Док проходил не только курсы первой помощи, но ещё и имел даже какую-то врачебную квалификацию (как и любой приличный тренер).       Но Макин, в тот момент ещё просто рыжий шкет без своего погоняла Молния, этой приписки тогда не знал, и проникся к Доку уважением.       Сосед Макина по общаге, такой же спортсмен, умудрился свалиться, и каждый вечер жаловался, как ему одиноко лежать в пустой комнате, перебиваясь только ноутбуком и ожиданием действия таблеток.       Наверное, именно поэтому он, Макин по прозвищу Молния (сначала за понтовый импортный рюкзак, а потом уже и за скорость), тащился к сейчас к Доку на квартиру, подцепив пальцами большую сетку ярко-рыжих апельсинов. Макину было уже семнадцать, он считал себя вполне взрослой мышью, готовой к Поступку, а потому взявшей дело в свои руки. В свои дрожащие, если быть точным, лапки, которые так уверенно сжимали руль во время самых нервных гонок.       Он просто орал Гражданскую оборону, входя в очередной поворот, и Док, вечный его координатор, уже даже его не винил. В каком-то плане, это была малая цена за хороший результат.       Но сейчас всё было не так. Макин-по-прозвищу-Молния был влюблён в Дока последние лет пять, примерно с тех времён, когда тот стал его координировать, и от спокойного и уверенного голоса в ухе мурашки бежали по коже до сих пор. Стоило признать, что этот голос Макину уже три года как снился, обещая все кары небесные и все величайшие блаженства, и поделать с этим ничего было нельзя. Точнее, можно, но за такое можно было и схлопотать по морде, и вылететь из школы, и вообще почти присесть, но тому урчащему двигателю чувств, упрямо заводившемуся только рядом с усталым Доком, разбирающим со своими мышатами очередные схемы и графики, было категорически наплевать.       Понимание романтики у студента Макина с погонялом Молния, погрязшего в гонках, турнирах, вечной автомобильной починке и большой и светлой голубоватой любви, всегда было специфическое.       Февраль зашвырнул ему за шкирку пригоршню мокрого снега, и Макин едва сдержал рвущийся наружу мат — Док первым делом отучил их браниться, и это был первый раз, когда Макин признал его правоту. Признал свою заинтересованность в чужих словах и мнении, желание получить похвалу, чужую красоту и статность. А потом признал второй раз, когда Док разрешил ему орать во время заездов, хотя в первый раз он, разгневанный, был таким чертовски горячим…       Макин замотал головой и нацепил наушники, чтобы прогнать из мыслей очередную влажную картинку из сна. Клацнул по кнопке случайной подборки и первым же треком выцепил то единственное, что могло составить ему компанию.       «Солнце светит, и растет трава, но тебе она не нужна.       Всё не то и всё не так, когда твоя девушка больна».       Макин подменяет в голове «девушка» на «дедушка», краснеет щеками едва-едва и смеётся.

***

      Адрес Дока он узнал два года назад, когда помогал ему разбираться с документами, и теперь наконец-то смог придумать достойный повод, чтобы зайти в гости, а не шарахаться под чужими окнами, как влюблённый придурок.       Хотя… Он не смог придумать себе другого определения.       В подъезд Макин проник быстро, действительно подобно молнии, пристроившись за какой-то семьёй, возвращающейся с прогулки. Лифт сломан, и ему пришлось кружить по лестнице, пытаясь понять, на каком же этаже его Рубикон (это слово он знал тоже благодаря Доку). Цой, зачастивший сегодня, желал доброго утра последнему герою, и Молния-который-Макин решил не падать духом.       Но сердце предательским снежком грохнулось в пятки перед нужной дверью, а апельсины показались тут же гирями в красной сетке. Макин заставил себя сделать шаг и позвонить, хотя коленки тряслись так же, как и перед его первым настоящим заездом.       Птички за стеной быстро смешались с хриплым ворчанием, и ещё более уставший Док открыл дверь.       — Здрасте, — растянул губы в улыбке Макин, призывая себе на помощь всю силу Молнии, которой его когда-то прозвали. — В школе сказали, что вы заболели, и я решил вас проведать. Вот, — он протянул вперёд сетку, — гостинец.       — Ну проходи, раз пришёл, — Док подцепил «гостинец» и с кивком, каким обычно призывал следовать за собой, скрылся в квартире.       Макин стаскивал с себя кроссовки, силясь унять заполошно бьющееся сердце и вместе с тем не концентрироваться не том, что он а) попал в квартиру к самому Доку, б) этот самый Док в домашнем халате был буквально лучшим, что он видел за всю свою сознательную жизнь. Даже разгневанный Док был как будто бы хуже Дока домашнего. Так, на полшишечки.       Главное, чтобы ещё какая-нибудь шишечка сейчас не встряла в разговор.       Когда все дежурные вопросы о здоровье были заданы, а чай в чашках уже почти выпит, Док перекатил по укрытому клеёнкой столу круглобокий апельсин и перевёл пристальный взгляд на студента Макина.       — А теперь говори, зачем ты на самом деле пришёл. В школе что-то случилось?       — Нет! Кроме того, что у нас отменили спортподготовку, потому что… — и тут Макин по прозвищу Молния понял, что не знает, как объяснить происходящее.       — Потому что?       — Потому что никто не может так хорошо тренировать нас, кроме вас, — постарался выкрутиться Молния-который-Макин, но вышло так же криво, как когда он разучивал фирменный приём Дока со скольжением.       — Скорее, потому что вы, бестолочи, просто отказываетесь слушаться кого-то другого, — Док сделал глоток чая. — Я прав?       — И потому что никто не может заменить вас.       — Ну хорошо, тут я тебе поверю. Но тогда скажи мне вот что, студент Макин, — Док отставил чашку и снова прокатил по столу апельсин. — Зачем ты пришёл?       — Проведать вас?       — Нет. Точнее, — тон Дока сменился с обычного на тот, что обычно возникал у него на экзаменах или когда он тряс с мышат подзабытую технику безопасности.       — Выразить то, как я соскучился по любимому тренеру и жить не могу без ваших наставлений?       — Ещё точнее, Макин, — после такого обычно следовало «Макин, два, к заезду не допущен».       И тогда Макин по прозвищу Молния призвал все остаточные сил Молнии-Макина и, практически выворачиваясь наизнанку, подскочил на стуле и гаркнул:       — Потому что мне показалось, что вам будет очень грустно здесь одному, и я решил составить вам компанию, потому что вы!       — Вы?       — Нравитесь мне вы! — и рухнул обратно на стул, становясь разом и меньше, и младше, и как будто бы даже пронзительнее.       Над столом повисла удушающая тишина, по которой, как шины по асфальту, шуршал прокатываемый туда-обратно апельсин.       — Лучше бы ты и правда пришёл сюда, чтобы сказать, как разбил болид в пьяном угаре, — наконец произнёс Док. — А теперь мне придётся отдать тебя какому-нибудь другому тренеру, чтобы твоя влюблённость побыстрее выветрилась.       — Послушайте! — Макин, давно не чувствовавший за собой такой силы: когда горят мосты за спиной, терять уже совсем нечего — снова подорвался на стуле. — Не отвергайте меня так быстро. Я знаю, что и в подмётки вам не гожусь, но, может быть, вы хотя бы дадите мне шанс?.. Я не разочарую, правда. Пожалуйста.       — Через два месяца твои последние юниорские. Выиграешь — и я подумаю, что с тобой делать. Подойдёт?       — Как никогда.       Апельсин, неудачно посланный по столу, оказывается в ладонях Молнии-Макина.

***

      Стоит ли говорить, насколько блистательной была победа студента Макина?