Only eat the good parts

Николай шëл неспешной, но не очень осторожной походкой, намеренно давая знать о своём присутствии. Каждый шаг отдавался эхом, таким громким на фоне всеобъемлющей тишины коридора, что он даже почти ощущал себя героем какой-нибудь драматической мистерии, идущего сокрушать вечные истины. Но на деле он шёл к своей любви. Переполненный эмоциями, так желал разделить их с Ним. Хотел дать ему фору, чтобы к его представлению подготовились ещё до того, как он начнёт. А представление Фёдора ждёт грандиозное, уже примéрен план для первого акта: сперва, Гоголь мягко застелет идеально выполненным заданием, а потом кольнет новостью об ужасном просчете, тем самым не только сокрушит вечную истину, но ещё и отомстит за унижение его мастерства, за боль оскорбления, что он нанёс ему, когда приставил на задание вместе с Акакием. Такое оскорбление Николай ему спустить не сможет, нет, он обязан проучить Достоевского! Довольная улыбочка, которая, он уверен, со стороны выглядит как животный оскал, не сползала с лица. Приятно предвкушал как вечно спокойное и уверенное выражение лица Фёдора точно поменяется в удивленное, — нет, нет, сперва это будет недоумение, ведь он так редко ошибается, значит, будет столь ошеломлен, что даже не сможет осознать свой просчёт… Без помощи Гоголя, конечно! Ох, как же замечательно, как же приятно наконец ему будет, Николай даже не может представить насколько. Он иссушит его до капли на камнях, с небольшим изыском, как и следует. Громко обозначив свой последний шаг прямо у кабинета, если это можно было так назвать, Дос-куна, наступило затишье. Дверь была заперта изнутри, значит он точно внутри — а где же ему еще быть? — и не хочет, чтобы его беспокоили. Как удобно, как это кстати, никогда не ощущать физических преград, смакуя самость. Рука в плащ, одно быстрое движение двух пальцев и вот ручка поддалась. Дверь он открыл почти торжественно, и не менее торжественно вошел внутрь, словно его ждала изнеженная тенью принцесса, которую пришел спасти. Хотя Достоевский уж очень отдаленно походил на принцессу в бетонной башне — отдаёт приказы в насиженном местечке. А Николай, опьяненный эмоциями, спешит сделать ради него всë, и обязательно исправно, несмотря на желание сломать, попортить и по-грубее ткнуть Федора в ошибку. Однако Гоголь не мог так поступить. Не мог испортить все, ведь это означало бы подвести его, разочаровать. — Ох, прелесть моя! Как же я соскучился по тебе! — Звонкий голос разрушил тишину, наполненную лишь белом шумом и душным воздухом, что заинтересовало его на секунду, но он не стал акцентировать на этом внимания. Федор сидел на своем месте, спиной к нему и глядел на монитор, даже не удосужившись подать признаки того, что заметил чужое присутствие, а он заметил. Ждать его реакций Николай не стал, и резко приблизился к нему, читая текст на мониторе через плечо. — Чем же ты так занят, что даже не можешь одарить своего милого одним взглядом? — он намеренно дышал тому прямо в затылок, надеясь вызвать у того мурашки. — Секундочку, — Фёдор так и не повернулся к нему, продолжая заниматься своим делом. Через секунду он действительно закончил и развернулся к нему своей премилой улыбочкой. — Ты сделал всё как я сказал, да? Теперь уже пришло его время улыбаться, и он не сдержал злорадствующей ухмылки. — Ну почти, — Николай отыгрывал каждое движение своего лица. Хитро прищурить глаза, но вместе с этим скорчить скромное, почти смущённое выражение лица, чтобы его прелесть всё понимала заранее. — М-м-м… Дос-кун, прелесть моя, случилось кое что, понимаешь… Что-то немного пошло не так, и… Лицо Фёдора ничуть не изменилось, в глазах не промелькнуло даже искры удивления. Удивительно, но чем больше тот сопротивлялся, тем слаще будет момент его слома. Достоевский потянулся к стакану, с какой-то красной жидкостью. На ум сразу же пришёл Акакий, что всегда называл Фёдора “вампиром”, и наотрез отказывался принимать в нём человека. Глупости, как считает Гоголь, Дос-кун максимум энергетический вампир, высасывает из него любовь, пока Николай не возненавидит его. Пока он ещё держится, но периодически и у него выскакивают более тёмные, зловещие мысли. И Фёдор очень успешно подталкивает его к ним. — Ах, ты всё же убил его, — он лишь вздохнул и пожал плечами, так, словно произошло что-то нехорошее, но очень предсказуемое и ожидаемое. Словно он знал, что это произойдёт. — Что?... — его голос позорно дернулся, сорвался, вырвал из него, не дав ему уследить за собственными эмоциями. Он готовился к тому, что Фёдор растеряется, шокируется, что его бровки поднимутся, а глаза раскроются, но точно не к этому лениво-разочарованному “ах, ты всё же убил его”. Николай на секунду буквально застыл, как будто в его голове кто-то резко переключил дорожку от триумфальной фанфары к зловещей полной тишине. — Ты убил Акакия, — Фёдор усмехнулся, небрежно покачал головой и начал ритмично постукивать пальцем о стол. — Ведь так? Ему оставалось лишь кивать… И он кивнул, конечно, позволив себе слабую горькую улыбку, хотя внутри него что-то медленно разрывалось. — Как?... Как ты мог просчитать и это? — разочарование было столь сильно, а победоносное настроение минуту назад только усиливало болезненность поражения. Неужели он настолько ужасный актёр? Неужели он действительно настолько предсказуем? Нет, может он ожидал, что он сорвётся, и решит сорвать ему всю миссию? — Неужели ты ожидал, что я пойду против тебя? Фёдор рассмеялся. Его смех был мягким, почти бархатным, как будто тёплая ладонь легла на голову непослушного ребёнка, как будто он искренне умилён от самого факта, что Николай пытается его удивить, как будто этот маленький, отчаянный бунт просто очередная милость судьбы, которую он позволил себе наблюдать. — Мой дорогой Николай, ты забываешь одну простую вещь. — он поставил стакан и таким очаровательным движением заправил волосы за ухо. Он улыбнулся ещё раз, так мягко, почти ласково, так ужасающе снисходительно, что Николай едва удержался, чтобы не вскрикнуть от смеси любви, ярости и унижения, взорвавшейся внутри. — Ты всегда играешь так, чтобы в итоге прийти ко мне, и я просто учитываю этот факт. Ты же просто хотел удивить меня, не так ли? Как деликатно он заменил “унизить и доказать, что ты ошибаешься” на простое и мягкое “удивить”. И ведь у Гоголя даже не было и минуты сомнения, что Фёдор вкладывал в “удивить” как раз то, что произошло на самом деле. Знал, знал, знал — он всё знал! Знал, что так будет, прекрасно понимал причину его действий, понимал что он чувствует и что из этих чувств выйдет. Весь план Николая уже был разложен у него как на ладони, никакого элемента неожиданности, ничего, что могло застать врасплох. Всё его представление ничем не лучше сотню раз прокрученного спектакля, который уже успел надоесть после второго показа! Он сокрушенно упал на пол, больно приземлившись на колени, прямо у ног Достоевского, боясь с сильным внутренним желанием разорвать его сейчас. Но вместо этого он вцепился в него, пальцы Николая судорожно сомкнулись на ткани его брюк, сжались так крепко, будто если отпустить хоть на секунду, его рассудок окончательно помутнеет. Он прижался лбом к его колену, сперва резко, ударившись об острую кость, почти агрессивно, но уже через миг это движение стало отчаянным, почти жалобным. — Ненавижу тебя… — выдохнул он дрожащим голосом, и тут же нервно рассмеялся, сбившись на полувсхлип. — Нет, нет, нет… Это неправда, это ужасная неправда… Смех перешёл в судорожное дыхание, плечи затерялось. Он хватался за Фёдора всё сильнее, комкая ткань, будто хотел одновременно удержать его рядом и стащить вниз, к себе, на пол, в это безумие, лишь бы заставить того чувствовать то же, что и он, хотя бы одну десятую часть унижения и разочарования, которого он испытывает сейчас. Ему хотелось смеяться и рыдать одновременно, хотелось вцепиться Фёдору в щиколотки, укусить до крови, разорвать ткань брюк, оставить на коже следы зубов лишь бы наконец нарушить эту отвратительную безупречность и стереть эту уверенность. И в то же время хотелось прижаться лбом к его коленям, замереть так навсегда, если тот хотя бы раз проведёт ладонью по его волосам. — Как ты это делаешь? — слова посыпались быстро, ломано, одно на другое. — Как ты каждый раз это делаешь? Почему ты всегда там раньше меня? Почему ты знаешь меня раньше, чем я сам успеваю себя узнать? Это нечестно, это ужасно! Он вскинул голову, глядя на него снизу вверх совершенно дикими глазами, влажными, блестящими, с расширенными зрачками. И даже в таком состоянии он видел как эти холодные, поистине аметистовые глаза въедаются в его душу, словно поглощая все его эмоций: и обида, и ярость, и унижение, и при этом восторг и отчаяние. — Я уже не знаю, что мне сделать, чтобы впечатлить тебя, — голос Николая надломился на последнем слове, превратив его почти в жалобу. Он сам услышал это и возненавидел себя ещё сильнее. — Что мне сделать, чтобы хоть какая-то искра в твоих зажглась? Самое страшное было не унижение и не поражение, и даже не то, что Фёдор всё просчитал до мелочей, нет. Самое страшное будет тогда, когда однажды он просто посмотрит на него и увидит самую обыкновенную фигуру, удобную, заменимую. Пешку, которую можно забыть на краю доски, ведь она совсем не стоит внимания. И тогда Гоголя просто выбросят на замену кому-то другого, ведь именно так Фёдор и обращается в людьми, не так ли? Для его “всё” он станет лишь опытом. Он вскинул голову, глаза его блестели влажно и безумно, карта упала ещё тогда, когда он упал, нечем спрятать своё уродство, лишь можно было напасть или открыться. — Прелесть моя, лучше позволь мне умереть! — вырвалось у него с внезапной, почти радостной истерикой. — Лучше сейчас, лучше здесь, лучше твоими руками, чем однажды стать для тебя просто скучным! Лучше сейчас, чтобы я не мучался, пожалуйста, до того как ты решишь заменить меня! На последнем слове голос охрип, и тогда он снова прижался к его коленям, снова спрятал лицо, и тогда Фёдор, не говоря ни слова, коснулся его волоса. Ладонь скользнула по светлым прядям медленно, успокаивающе, с той чудовищной нежностью, которая всегда почти чарующе действовала на него. Он снова тихо рассмеялся, таким мягким, ласковым смехом, в котором слышалось знакомое снисхождение, но на этот раз было что-то иное… Фёдор вдруг наклонился, обхватил голову Николая обеими руками и осторожно поднял её вверх, словно ребёнка успокаивал, а Николай только и мог смотреть на него широко раскрытыми глазами снизу вверх, так пораженно и жадно, словно впервые увидел солнце. — Ты хотел меня удивить, и ради этого убил Акакия, хотя ты мог просто не делать так, как я попросил тебя, — пояснил он так мягко, что от этой мягкости становилось только хуже, словно тот пояснил что-то глупому ребёнку, что никогда не поймёт его и никогда не будет равными ему. Касания его не менее ласковые, палец почти невесомо ласкал его щеку, бережно передвигаясь к шраму, по ощущениям его прикосновения граничили между лаской шёлковой ленты и лёгкими, невесомым движениями лезвия. — Но ты ведь не мог позволить себе огорчить меня, ведь так? И я знал, что ты меня не подведешь, я верил в тебя… — Веришь? — от этого слова, всё в душе так затрепетало, что унижение и истерика были вытеснены одним этим светлым словом, словно Достоевский точно знал, на чём ему играть. Глупо, и почти жалко даже, но от одной этой мысли в груди что-то болезненно сжалось и тут же расцвело дрожащим восторгом, ведь он так безнадёжно любил этого человека, что ему хватило единственного слова, чтобы снова захотеть жить. Фёдор заметил перемену, разумеется, заметил. — Я могу отнять свою жизнь, если ты действительно устал от неё, — он чуть склонил голову, разглядывая его с почти нежной задумчивостью, изучая за его реакцию на столь желанные слова. — Но если я исполню это желание… на кого же тогда я могу положиться? Николай судорожно втянул воздух, а сердце болезненно дёрнулось, слвнгоо дёрнули за ниточку, и он ещё крепче прижался к его ногам. — Мне нравится, что я понимаю тебя. Нравится знать, куда ты побежишь, где солжёшь, где сорвёшься, где вернёшься ко мне, — Достоевский продолжил, всё так же мягко, а его голос словно стал более тягучим и магнетическим, чтобы Николай точно не мог мыслить прямо. — Это делает тебя… надёжным. Пальцы скользнули по линии его челюсти, затем зарылись в волосы на затылке, ласково перебирая белоснежные пряди. Другая же рука продолжала лежать на щеке, лаская его словно как собаку, но ему не было дела до этого, ведь Фёдор сказал ему, что доверяет. Именно что доверяет, ему, из всех людей, из всех пешек… И именно то, что Фёдор его так хорошо знает и понимает, делает это доверие возможным. Если бы Достоевский не был бы так хорош в своём деле, он бы не смог открыться Николаю, если бы не знал, что не допускает ошибок… Николай бессильно прикрыл глаза и прижался щекой к его ладони, едва ли не мурлыкая от приятных ощущений, сколько от касаний возлюбленного, столько же и от его слов. Гоголь ошибался на его счёт, но он же человек, ему простительно. Если ошибки свойственны человеку, то пусть лучше Фёдор до самого конца не будет им.