Ферстаппен

Николь сидела за длинным деревянным столом в мастерской школы дизайна, сжимая в пальцах острые портновские ножницы, но не двигалась с места. Перед ней лежал кусок льняной ткани нежно-мятного оттенка — она выбрала его на прошлой неделе, вдохновившись весенними цветами, которые видела на рынке. На ткани были нанесены линии кроя, тонкие и почти незаметные, и всё, что от неё требовалось, — аккуратно разрезать по этим линиям. Но она не могла. Ножницы замерли в воздухе, а взгляд ушёл куда-то в сторону окна, за которым медленно плыли облака. Она думала о нём. Она думала о Шарле уже вторые сутки — с того самого дождливого дня, когда он накинул ей на плечи свой бомбер и ушёл, не попросив номер, не назначив встречу. Это начинало её пугать. Николь никогда не зацикливалась на людях. Тем более на тех, кого видела всего один раз. Но этот парень — с его мягкой улыбкой, спокойным голосом и глазами, которые смотрели на неё так, будто она была единственным человеком в комнате, — застрял у неё в голове и не собирался оттуда выходить. Она вспоминала, как он наклонил голову, когда она рассказывала про ткань, как поправлял прядь, выбившуюся из его ещё влажных после дождя волос, как он сжал кружку с эспрессо обеими руками, будто грелся. Вспоминала, как он стоял под дождём в одной мокрой футболке, дрожа, но не подавая виду, и смотрел, как она уходит в его куртке. Этот образ не выходил у неё из головы. Она видела его перед сном, она видела его, когда закрывала глаза на занятии. И каждый раз, когда она думала о нём, её сердце начинало биться быстрее — этот странный, сбивчивый ритм, который она знала слишком хорошо. Она прикладывала пальцы к запястью, считала удары, ждала, пока успокоится. Врачи говорили избегать волнений. Но как избежать того, что уже случилось? Голос преподавательницы, синьоры Россо, прозвучал резко и требовательно: — Николь, ты уже десять минут смотришь в одну точку. Ткань не разрежется сама. Николь вздрогнула и опустила ножницы. — Извините, — сказала она тихо. — Задумалась. — Это заметно, — синьора Россо подошла ближе, посмотрела на ткань, потом на Николь. — Проблемы? — Нет, — слишком быстро ответила Николь. — Всё в порядке. Синьора Россо не поверила, но не стала настаивать. Она только покачала головой и отошла к другой студентке, оставив Николь наедине с её мыслями. Николь сделала глубокий вдох, сосредоточилась и наконец провела первый разрез. Ножницы скользнули по ткани, оставляя за собой ровный край. Это помогло. Когда она шила или кроила, её голова обычно очищалась от лишних мыслей. Но сегодня не получалось. Каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться, перед глазами возникало его лицо. Она бросила взгляд на спинку стула, стоящего рядом. Там висел его бомбер. Она принесла его сегодня утром в мастерскую, потому что не хотела оставлять дома одного. Это было глупо — куртка не живое существо, она не нуждалась в компании. Но Николь почему-то не могла расстаться с ней. Чёрная ткань с логотипами Ferrari на груди и рукавах, белая надпись на спине. Она уже видела всё это вчера, когда он накинул куртку ей на плечи. Тогда она не придала значения. Сейчас тоже не придавала. Это просто вещь. Его вещь. Куртка пахла кофе и чем-то свежим — может быть, гелем для душа, а может быть, просто чистотой. Этот запах напоминал о нём, и Николь ловила себя на том, что время от времени подносит рукав к лицу и вдыхает. Она не знала, как вернуть бомбер. У неё не было его номера. Не было адреса. Не было ничего. Только имя, Шарль, и то, что он пилот. Этого было недостаточно. Можно было бы спросить у Синди — подруга наверняка знала, как его найти. Но Николь почему-то не хотела. Это было бы слишком просто и слишком откровенно. Если она попросит номер у Синди, Синди сразу поймёт, что что-то происходит. А Николь не была готова это обсуждать. Кроме того, отец всегда говорил ей не светиться, не привлекать внимания, не впускать в свою жизнь посторонних. Особенно посторонних из мира гонок. Если Йос узнает, что она общалась с пилотом Ferrari, разговор будет тяжёлым. А если узнает, что она думает о нём уже вторые сутки и носит его куртку, — Николь даже не хотела представлять, что тогда будет. Она отложила ножницы и потянулась за телефоном, который лежал рядом с выкройками. На экране высветилось сообщение от Синди. «Как день? Не зашиваешься?» Николь усмехнулась. Синди обожала каламбуры, даже самые глупые. Она напечатала ответ: «Нормально. А у тебя?» Но потом удалила. Ей хотелось рассказать. Про кофе, про куртку, про дождь. Про то, как он смотрел на неё. Она начала снова: «Слушай, тут такое дело...» — и снова удалила. В итоге она просто написала: «Я вчера встретила того пилота. Шарля. Мы пили кофе». Отправила и замерла. Ответ пришёл через несколько секунд. Синди прислала смайлик с широко открытыми глазами, а потом ещё один — подмигивающий. «Я же говорила, он нормальный. Ну и как он?» Николь закусила губу. Что ответить? «Он нормальный»? «Он странный»? «Он отдал мне свою куртку под дождём, и теперь она висит у меня на стуле, и я не знаю, как её вернуть»? Она написала коротко: «Ничего. Просто кофе». Синди ответила смайликом-котом и пожелала спокойной ночи, хотя на улице был только полдень. Николь убрала телефон и снова взялась за ножницы. Она не рассказала Синди главного — что не знает, как вернуть бомбер. Что он не попросил номер. Не назначил встречу. Просто отдал куртку и ушёл. И теперь всё висело в воздухе. Она не рассказала, как сильно он её зацепил. И не рассказала, что её сердце до сих пор не успокоилось — не от болезни, нет, с этим было всё в порядке уже давно, — а от того, как он смотрел на неё.

***

Когда занятие закончилось, Николь медленно сложила выкройки, убрала ножницы в чехол и сняла со стула бомбер. Ткань была мягкой и тяжёлой. Она накинула его на плечи, поправила сползающий рукав, взяла сумку и вышла на улицу. Солнце светило, дождя не было. Вчерашняя непогода ушла, оставив после себя чистый воздух и лужи на асфальте, в которых отражалось голубое небо. Николь шла по узкой улочке в сторону дома, и люди на неё почти не оглядывались. Милан привык к странной одежде. Куртка с логотипами Ferrari никого не удивляла. Николь чувствовала себя в ней спокойно и тепло. Она думала о брате. Макс был единственным, кто знал о её сердце всё. Он был рядом, когда ей делали операцию, держал за руку, когда она просыпалась после наркоза, и сказал тогда: «Ты сильная. Ты справишься». Он никогда не лез в её личную жизнь, но всегда был начеку. Если он узнает, что она впустила в свою жизнь пилота Ferrari — не просто пилота, а Шарля Леклера, его главного соперника на трассе, — он придёт в ярость. Не потому, что ревнует. А потому, что боится. Боится, что её сердце не выдержит. Боится, что мир гонок, папарацци, перелётов и стресса раздавит её. Он и так считал, что она слишком хрупкая для этого мира. А она сама всегда считала так же. Но сейчас, идя по мокрой улице в чужой куртке, которая пахла кофе, она не чувствовала себя хрупкой. Дома она сняла бомбер и повесила его на спинку стула в своей комнате. Комната была заставлена эскизами, образцами тканей, катушками ниток. На подоконнике стояла швейная машинка, на стене висело зеркало в деревянной раме. И посреди всего этого — чёрный бомбер с логотипами, который выглядел чужеродно, но при этом почему-то правильно. Николь села за стол, достала телефон и открыла Instagram. Она не подписана на Шарля, но помнит, что он отправлял ей запрос. Ещё после гонки в Монако. Тогда она посмотрела на его аватарку, пролистала несколько фото и закрыла. Ей было всё равно. Теперь — нет. Она зашла в раздел запросов на подписку. Список был длинный — десятки незнакомцев, которые нашли её через сторис Синди. Она пролистала их привычным движением, не глядя. Отклонить, отклонить, отклонить. А потом увидела его. charles_leclerc. Запрос висел уже несколько дней. Она не приняла его, но и не отклонила. Просто оставила висеть, как делала со всеми, в ком не была уверена. Теперь она смотрела на этот запрос и думала. Раньше он был просто незнакомцем из мира Синди. Ещё один пилот, ещё одна знаменитость, ещё один человек, который привык, что ему всё даётся легко. Она не хотела иметь с ним ничего общего. Но теперь она пила с ним кофе. Он отдал ей свою куртку. Он стоял под дождём и смотрел ей вслед. И этот запрос вдруг перестал быть просто уведомлением. Он стал чем-то личным. Она нажала на его аватарку и открыла его профиль. Миллион подписчиков. Фото с трассы, где он стоит на подиуме с кубком, облитый шампанским, и смеётся. Фото с папой Римским. Фото на яхте в Монако, закат, море. Он выглядел счастливым, свободным, недосягаемым. Николь листала его ленту и не узнавала того парня, с которым пила кофе. Тот Шарль был другим. Тихим. Ненавязчивым. Он не рассказывал о победах, не хвастался контрактами, не упоминал свою славу. Он просто сидел напротив неё в маленьком кафе, пил эспрессо и слушал. А этот, с экрана, — громкий, публичный, окружённый толпой. Она смотрела на его фото и не понимала, зачем он позвал её на кофе. Зачем отдал куртку. У него миллион подписчиков, сотни красивых девушек в комментариях. А она — маленькая, тихая, с кудряшками и цветочными платьями. Дочь Йоса Ферстаппена, которую он прячет от мира. Сестра Макса, которая никогда не светится в паддоке. Девушка с сердцем, которое досталось ей от кого-то другого. Она не должна была привлекать ничье внимание. Она никогда его не привлекала. До него. Она закрыла Instagram, но запрос так и не приняла. И не отклонила. Снова оставила висеть. Она попыталась шить. Села за машинку, заправила нитку, взяла кусок ткани, который кроила днём. Но ничего не получалось. Строчка ложилась криво, нитка рвалась, игла застревала. Она перепутала припуски, перекосила шов, пришлось распарывать. Николь злилась на себя, на него, на эту дурацкую куртку, которая висела на стуле и пахла кофе. Она хотела забыть о нём, но не могла. Он был везде. В запахе бомбера. В воспоминании о том, как он улыбнулся, когда она сказала, что он не похож на пилота. В том, как его глаза блестели, когда он смотрел на неё.

***

Ночь опустилась на Милан. За окном погасли огни соседних домов, город затих, только изредка проезжали машины, шурша шинами по мокрому асфальту. Николь лежала в кровати, укрывшись лёгким одеялом, и смотрела в потолок. Бомбер висел на стуле в углу комнаты, и даже в темноте она видела его силуэт. Она думала о том, что он, наверное, уже улетел. В Канаду или куда-то ещё. У него гонки, перелёты, интервью, встречи. А она здесь, в своей маленькой квартире, с его курткой, которую некому вернуть. И с его запросом в Instagram, который она так и не приняла. Она прижала руку к груди, туда, где билось её сердце. Чужое сердце. Кто-то умер, чтобы она жила. Она поклялась себе беречь этот дар. Не рисковать. Не волноваться. Не впускать в свою жизнь то, что может её разрушить. Но этот парень — с его мягкой улыбкой и спокойными глазами — заставлял её хотеть рискнуть. И это пугало её больше, чем любой разговор с отцом. Утро следующего дня встретило её солнечным светом, пробивающимся сквозь шторы. Николь открыла глаза и первым делом посмотрела на стул. Куртка всё ещё висела там. Она не исчезла. Это не был сон. Потом она потянулась к телефону, который лежал на тумбочке, и открыла Instagram. Запрос от charles_leclerc всё ещё был в списке. Она смотрела на него несколько минут. На аватарку. На имя. На кнопку «Принять», которая маячила перед глазами. Вчерашний разговор с Синди всё ещё звучал в голове. «Он нормальный», — сказала подруга. Синди редко ошибалась в людях. И если она говорит, что он не опасен, значит, это правда. Николь вспомнила, как он смотрел на неё в кафе. Не так, как смотрят на случайную знакомую. Не так, как смотрят на девушку, с которой выпили кофе и разошлись навсегда. Он смотрел так, будто хотел запомнить каждую черточку её лица. Будто боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд. И она исчезла. Ушла под дождём в его куртке, не оставив ему ничего — ни номера, ни обещания вернуться. Он не заслужил такого. Он отдал ей свою вещь, не попросив ничего взамен. Он не лез, не давил, не спрашивал, почему она пьёт только зелёный чай и почему у неё всегда закрытый профиль. Он просто был рядом. Тихо. Спокойно. Николь сделала глубокий вдох и нажала «Принять». Экран обновился. Запрос исчез. Теперь она была подписана на него. Он — на неё. Её закрытый профиль открылся для него. Все её фото, все её эскизы, все её редкие посты. Она не знала, зачем это сделала. Может быть, чтобы он увидел, какая она настоящая. Может быть, чтобы у него был способ ей написать. Может быть, чтобы она наконец перестала бояться. Она поставила телефон на зарядку, встала, накинула халат и пошла на кухню. Насыпала зелёный чай в заварник, налила горячую воду и села за стол, обхватив кружку ладонями. За окном светило солнце, дождя не было. Она могла бы пойти на учёбу, могла бы шить, могла бы делать что угодно. Но вместо этого она сидела и смотрела на телефон. Ждала. Знала, что он увидит. Знала, что он напишет. И впервые за долгое время ей не хотелось прятаться.