Анекдот

Трунь. — Большая терция. Трынь. — Малая секста. Трыр. — Малая секунда. — Хорошо. Последнее. Плим. — Квинта. Плим-пим. — В квинту вставили. — Моцарт, будьте добры... — Ну трезвучие! М-м... Ре — фа диез — ля. — Убедили. Пятёрка. Моцарт радостно поворачивается к фортепиано и успевает углядеть на лице Сальери гордость — зрелище нечастое и стоящее того, чтобы раз в месяц на уроке сольфеджио не считать ворон, а на совесть выполнить задание. — Фу-у, абсолютник, — шёпотом тянет Констанца с наигранным осуждением, когда Моцарт проходит мимо к своей парте. Сидящая рядом с ней Клара показывает палец вниз. Вольфганг титаническим усилием воли сдерживается, чтобы не показать какой-нибудь другой палец и не прокомментировать гнездо, которое талантливо косплеит причёска Клары, и шлёпается за парту, параллельную их. — Я слышу разговоры. — Сальери пронзает Констанцу взглядом. — Вебер, время блистать. Ко мне. — Как собаке, — хрюкает от смеха сидящая позади Моцарта Аннабель, смеша этим и свою соседку Алоизию, за которой всегда таскается, как послушная марионетка. Раздаётся дежурный стук в дверь, и, не дождавшись приглашения, на пороге возникает замдиректора Розенберг. Все дружно его приветствуют, не желая попасть под горячую руку или, в данном случае, трость. Прецеденты бывали. — Вебер, отставить, — командует Сальери. Констанца с облегчением опускается обратно на стул. — Добрый день, добрый день. — Розенберг обводит всех присутствующих цепким взглядом. — За-ни-ма-е-тесь? Получаете зна-ни-я? «Нет, блять, в нарды зарубиться собрались, а места поудобней не нашли», — думает Моцарт. На лице у Сальери читается похожий внутренний монолог, но отвечает он, натянув на лицо вежливую улыбку: — Занимаемся, герр Розенберг. У вас что-то срочное? — Пришёл сообщить дорогим учащимся, что на следующем занятии к ним присоединится еще о-дин маль-чик. — Интонационно почленив незнакомого мальчика, Розенберг берёт эффектную паузу. В отличие от большинства вещей, которые он говорит, эта новость действительно заинтересовывает. Новенький? В их группе? Да оно ж тебя сожрёт. — Он недавно переехал с родителями из Венеции и вот, из всех венских музыкальных школ выбрал нашу. Об-раз-цо-ву-ю... — Очередной итальянец. Понаехали, — закатывает глаза Моцарт и получает суровый взгляд от герра Сальери. — Изволите шутить? — Ни в коем случае, всего лишь подмечаю любопытную статистику!.. Кончается дело тем, что Розенберг, поджимая в негодовании губы и стуча тростью, которая в двадцать первый век попала явно по ошибке, в уже приевшихся выражениях Моцарта отчитывает, пока Сальери с угрюмым видом демонстрирует свою оскорблённую итальянскую честь. Впрочем, Моцарт знает, что его до сих пор не исключили только из-за большой и необъяснимой симпатии учителя сольфеджио.

***

Новенький всё-таки пропускает одно занятие и объявляется через неделю. — О, амико! — машет рукой Моцарт, когда становится ясно, что забредший на их территорию потерянно-растерянный товарищ и есть тот самый итальянец. — Садись ко мне, не боись! Бояться есть чего: новенький входит в класс как раз в тот момент, когда вундеркинд их группы, в отсутствие учительского надзора оккупировавший пианино, подбирает на слух «Was wollen wir trinken». Моцарт расплывается в радостной улыбке. Он уже месяц с начала учебного года сидит за своей партой в гордом одиночестве, потому что Алоизия, с которой они в прошлом году бурно и громко встречались, летом так же бурно и громко послала его на все четыре стороны и по возвращении к учебе демонстративно отсела к Аннабель. Моцарт не оплакивает эти отношения, но оплакивает возможность перманентно заёбывать соседа. Постоянно крутиться назад, к Алоизии, неудобно: болит шея. А она ему ещё пригодится: его, может, повесят на выпускном за все грехи. Новенький, с неуверенной улыбкой озираясь, опускается на указанное ему место, и весь класс тут же кучкуется вокруг него. Эта картина напоминает небезызвестный мем. Несчастному не приходится слишком долго терпеть давящую тишину, потому что на него тут же сыпятся вопросы. По итогам краткого интервью в числе прочего выясняется, что зовут его Лоренцо да Понте. «Красивое имя», — думает Вольфганг, хотя вообще-то его редко волнуют имена. Живёт новенький в том же районе, что и Моцарты, но пошёл в другую школу. Жаль. В речи теперь знакомого незнакомца слышится итальянский акцент, пусть и тщательно скрываемый. Создаётся впечатление, что этот да Понте провёл не одну ночь с учебником немецкой фонетики и теперь старательно напрягает язык и растягивает губы, чтобы звучать «как свой». Ах, так он учит немецкий с третьего класса. Ну, это не меняет дела. — Тяжело, наверное, вот так на новом месте?.. С новыми одноклассниками? — сочувствует Наннерль. — Мне бы в этом году пришлось пойти в новую школу в любом случае: из старой меня исключили, — будничным тоном делится Лоренцо. Алоизия наигранно ахает: — Бедняжка! Поэтому тебе пришлось уехать? — Идиотка, его же не из страны изгнали... — бормочет Констанца. — Вечно ты лезешь, куда не просят!.. — А на каком инструменте играешь? — прерывает едва начавшуюся перепалку Клара. — Я флейтист. Таких фруктов у них в группе ещё не было. — Играешь на флейте? — Штефани в попытке пошутить дрыгает бровями. — Сыграешь на моей? — Алоизия в попытке пофлиртовать пытается заправить волосы за ухо и чуть не протыкает себе карандашом глаз. — Ты совсем уже что ли ебанулась? — Моцарт в попытке понять, как мозг его бывшей генерирует такие подкаты, чуть не падает со стула. — Алоиз, ты себе за лето флейту отрастила? — Да вы просто не видели, у нее там во-о-от такая волына. — Аннабель в попытке обозначить размер волыны разводит руки и заезжает подруге по лицу. — Я смотрю, звонок для вас — не более чем рекомендация. За общим ржачем никто не расслышал стук каблуков Сальери, который входит в класс, избавляя да Понте от необходимости отвечать, на чьей флейте он бы сыграл.

***

На перемену Сальери уходит, и Лоренцо с лицом, полным ахуя, поворачивается к остальным: — Меня никто не предупреждал, что у вас ведёт тот самый Сальери. Тот самый? — Тот самый? — озвучивает Моцарт повисший в воздухе вопрос. — Вы же слышали его песни? Что. — Что? — Моцарт вновь выступает гласом народа. У Лоренцо загораются глаза, и ясно чувствуется: сплетня будет хороша. И она превосходит все ожидания. Да Понте рассказывает, как всем известный факт, что Антонио Сальери (господи, да они даже не знали, что он Антонио) в юности был членом («Ха, был членом!», — говорит Вольфганг; Констанца затыкает ему рот), так вот, в юности был членом одной итальянской музыкальной рок-группы, которая пользуется популярностью до сих пор — в основном, конечно, у тех, кто на ней вырос и кому близка эстетика субкультуры эмо… Моцарт представляет Сальери с крашеной чёлкой на пол-лица и ржёт как конь. На этом моменте Лоренцо достаёт телефон, чтобы гордо продемонстрировать группе клип почти двадцатилетней давности. Мама мия. На экране однозначно Сальери, хотя, не будь его имя указано в описании видео, можно было бы и не поверить. Чёлка на пол-лица здесь наименьшее из зол, ведь солист (а он, мать его, ещё и солист!) надрывно вопит что-то на итальянском, пока его обступают со всех сторон парни и девушки, одетые так, будто были приглашены на БДСМ-вечеринку и со всей ответственностью отнеслись к соблюдению дресс-кода. Когда с Сальери начинают срывать одежду, Вольфганг, в целях сохранения душевного равновесия всех присутствующих, без разрешения владельца телефона сворачивает видео; правда, случайно тыкает на другой клип, где Сальери не пойми откуда достаёт кинжал и начинает вскрывать себе вены… Да где тут кнопка «выключить», блять?! Достаточно на сегодня интернета. — Они просуществовали лет шесть, — докладывает Лоренцо в полной тишине. — Потом распались… не помню уже, из-за чего, я не настолько фанат. Потом Сальери уехал в Австрию и, — он хмыкает, — насколько я могу судить, сменил имидж. Они выдерживают минуту молчания в честь погибшей эмо-версии их учителя. — Ну согласитесь, он в этом клипе ничё такой был, — добивает Лоренцо. — Секси. — Чует моё сердце, мы с тобой ещё подружимся, — бормочет Моцарт.

***

Сердце его не обманывает и даже недоговаривает. Из настороженного новичка Лоренцо за считанные дни становится «своим» и по количеству потенциальной — и кинетической — энергии суетолога почти сравнивается с Вольфгангом. Почти. В музыкалке он быстро приобретает известность как человек, который бежал к буфету за булочкой и на всех скоростях врезался в выходящего из-за угла преподавателя виолончели, герра Вебера, который после этого расплакался. Говорят, на него в то утро с особым запалом наорала жена. Алоизия и Констанца ситуацию комментировать отказались: они предпочитали делать вид, что знать не знают своих родителей. В детстве, когда другие девочки играли в дочки-матери, эти двое играли в свою заветную мечту — детский дом. Да Понте с Моцартом быстро образуют чрезвычайно деятельную преступную группировку… точнее, преступную парочку, которая кошмарит всю музыкалку и становится легендарной ещё до выпуска. Они мажут клавиши и смычки клеем (ПВА, ничего слишком криминального); рассказывают большеглазым первоклассникам страшилки о том, что в малом зале обитает призрак концертмейстера, погибшего оттого, что ему отрубило голову крышкой рояля, после чего несчастные дети выводят из себя учителей, отказываясь в этом зале даже появляться, не то что играть; утаскивают из другого класса метроном и прячут его в кабинете сольфеджио — к концу занятия Сальери готов рвать на себе волосы, потому что не может понять, где тикает. Их отношения быстро выходят за рамки делового сотрудничества, да и за рамки отношений друзей-одногруппников тоже. Они всё чаще встречаются после уроков, чтобы победокурить на улицах Вены, распугивая туристов. — Вольфганг, я твое пиво допью! — орёт как оглашенный да Понте, пока Моцарт, прикрывая рукой динамик и стараясь сдержать смех, пытается слушать, что говорит мать. — И зайди потом хлеба купить, не забудь... Господь всемилостивый, что у вас там происходит?! — Бросай трубку, кладмен координаты скинул, идём закладку искать!! — Вольфи, сынок, — вздыхает мама. — Ты точно не связался с плохой компанией? Да он её основал. — Это всё шутки, мам. Всё, я пошёл. Да куплю хлеба, куплю, не забуду... Домой он возвращается на полчаса позже комендантского часа, в порванных джинсах и, конечно, без хлеба. Когда отец молча протягивает руку, Вольфганг без споров отдает телефон и давит улыбку, которая не сойдёт с его лица, пока он не уснёт. Без конфискованного телефона можно прожить, а вот без Лоренцо уже не получается.

***

Сальери выводит на доске трезвучия, а Моцарт наклоняется к Лоренцо и одними губами шепчет: — Хуй. Тот на секунду кидает взгляд в сторону учителя, но без лишних раздумий принимает правила игры и шепчет чуть громче: — Хуй. — Кхуй. — Будьте здоровы, Моцарт, — не поворачиваясь, желает Сальери. Как он по звуку определил потенциально больного, остаётся загадкой. — Ты читер пидрючий, — шипит Лоренцо, — нельзя под кашель маскировать! — Твоя очередь, — ласково напоминает Моцарт. — ...Хуй. Учитель оглох или хорошо притворяется? — А-а-а-апчХУЙ! — Растите большой, не будьте лапшой, Моцарт, — откликается спина Сальери. Что-то у него сегодня подозрительно хорошее настроение. — Может, хватит? — сдается да Понте, понимая, что эти «чихи» ему без последствий не переплюнуть. — Не-не-не, давай, щас твой хуй. — Щас мой хуй знаешь где окажется? — В душном воздухе этого богами забытого класса? Легче продолжить игру, чем пытаться выпутаться из этой шутки. — Хуй, — произносит Лоренцо значительно тише, чем это сделал до него Моцарт, и кривится, безмолвно признавая поражение. — Ничего-ничего, — шепчет Вольфганг, с наигранным сочувствием похлопывая его по плечу, — в другой раз повезёт. — Я тоже ставил на вас, Моцарт. — Сальери поворачивается к ученикам и смотрит прямо на сладкую парочку. — А теперь к директору, оба. А остальные чего ждут? Задание на доске!

***

Родители довольны тем, что их сын как никогда сильно увлёкся музыкой. Отец со скрытой гордостью рассказывает коллегам о том, что Моцарт-младший пошел по его стопам и однажды станет искусным музыкантом, а мама заранее шуршит по сайтам музыкальных колледжей и лучших консерваторий страны. Тем временем вундеркинд, которому уже напророчили светлое, творческое и местами даже высокооплачиваемое будущее, за детской музыкальной школой садится на качели, воровато оглядывается и открывает пиво. Банка чпокает, пена выливается за край и течёт по руке. Моцарт чертыхается, Лоренцо на соседних качелях смеётся. У него ничего не пролилось, вот же зараза. — Подожди, не облизывай... Ты дебил? Грязные руки же. — Я их мыл... — Где? А главное когда? — В туалете перед уроком. — Ага, а потом после половины группы играл с листа. — Лоренцо закатывает глаза. — Пианино же у нас инновационное, самодезинфицирующееся. Подожди, щас вытереть дам... Он ставит банку рядом на качели, грозит ей пальцем, мол, стоять не двигаться — Моцарта это общение с предметным миром безумно веселит — и лезет в рюкзак за влажными салфетками. Всё-то у него продумано. Они оба — распиздяи, каких поискать надо, но да Понте от Моцарта отличает вечная готовность не только бедокурить, но и всякий натворённый хаос своевременно элиминировать. Ух ты, какой глагол. Вольфганг и не подозревал, что такие слова знает. Тоже, поди, от этого итальянца понахватался. Вместо того чтобы, как приличный человек, дать ему салфетку, Лоренцо почему-то сам подходит к Моцарту и начинает вытирать ему руки. Тщательно и сосредоточенно, даже кончик языка высовывает. Гейская шутка рождается и тут же умирает, оставаясь неозвученной. Будь это кто-нибудь другой, Моцарт бы уже заржал и отослал его куда подальше. Но это не кто-нибудь, это Лоренцо. — Во, хоть на человека похож. А не на кого-то, кого обкончали. — Да Понте, довольный результатами проделанной работы, швыряет салфетку в ближайшую мусорку, не попадает, матерится под нос, бежит поднимать. — Ага, — многословно откликается Вольфганг и оглядывает свои руки. Остаётся фантомное ощущение прикосновения мокрой ткани и чужих холодных пальцев. Кажется, шутки кончились.

***

Моцарт, кажется, скоро начнёт в музыкалке ночевать. Он и раньше пропадал здесь вечерами: если везло, выпрашивал свободный класс, прикрывал за собой дверь и оставался наедине с фортепиано; инструменты в школе потрёпанные жизнью, обиженные пальцами нерадивых учеников, которых ходить сюда заставляют родители, и наслушавшиеся преподавательских криков — но какие-то... ручные, что ли. Пожелтевшие клавиши льнут к рукам юного гения, который отлично осознаёт, каким талантом обладает, и всё же тщательно скрывает его ото всех, демонстрируя, ну, не более четверти. Только в узком кабинете, где скрипит неудобный стул, громче струн тикают часы и в шкафу пылятся сборники нот, он может выдохнуть спокойно, прислушаться к далёким звукам, высовывающимся из своей норки на грани сознания, и сочинять. Иногда он по несколько минут, словно в трансе, проводит за фортепиано, а потом бросается к валяющемуся на полу рюкзаку, чтобы достать обгрызенный карандаш и какую-нибудь бумажку — любую, хоть в клеточку, неважно, нотный стан сам нарисует или потом восстановит по памяти. Иногда ноты впечатываются в память и без подручных средств, с первого раза. Моцарт улыбается и складывает их в отдельную воображаемую папочку, которая становится всё толще. Дома у него фортепиано, конечно, тоже есть. И даже не одно. И даже не два... Одно другого лучше, дорогущие, звук — просто загляденье, уж об этом отец позаботился. Но заботится он и том, чтобы сын во время занятий не отвлекался «на ерунду», подбирать попсу на слух — богохульство, сыграть вместо классики импровизированную вариацию — уголовное правонарушение. Начать сочинять самому — административное. Леопольд Моцарт не сомневается в таланте сына, но пока тот не поступит в консерваторию, не окончит консерваторию и не заработает себе репутацию лучшего студента консерватории, нужно заниматься, трудиться и отрабатывать, а потом повторить эту цепочку ещё раз — и так до бесконечности. Нет, дома не расслабишься, дома потребуют закрыть ноты и выпрямить спину, позовут в гости друзей и родню, плеснут им дорогого вина в бокалы и попросят, ну, скажем, Баха. Ещё лучше — в четыре руки, «Наннерль, дорогая, подойти сюда», хотя от сестры ожидают совершенно иной карьеры, в случае с ней достаточно похвалиться ее «музыкальными пальцами», и ох, дорогие гости, а вы слышали, как она поёт? Будто соловей! Повезло же её будущему мужу, ах, повезло... Когда отец уезжает на гастроли, играть можно что вздумается, под аккомпанемент доносящегося из кухни звонкого смеха мамы и сестры: они пекут печенье и, видимо, снова соревнуются в том, у чьего форма выйдет смешнее, читай: неприличнее. В гостиной на большом экране телевизора уже ждёт какая-то дурацкая комедия, и вечер обязательно пройдет хорошо. Но отец уезжает на гастроли не так уж часто. Остаётся одно — стены родной музыкальной школы. Моцарт выходит с хора, натягивает куртку, закидывает на плечо рюкзак. Кидает взгляд на часы в холле. Семь вечера. И куда ему спешить? Ради интереса он толкает дверь в большой концертный зал — открыто, слышится музыка: флейта и аккомпанемент на рояле. Вольфганг крадётся сбоку от рядов к сцене и радостно улыбается, когда в несчастном флейтисте узнаёт да Понте. К отчётному концерту готовится, видимо. Лица концертмейстера за поднятой крышкой рояля не видно, но по отвратительно розовым носочкам опознаётся Розенберг. К крайнему сиденью первого ряда прислонена его трость, и Моцарт, аккуратные шаги которого заглушает музыка, берёт её, встаёт в типично розенберговскую позу, поджимает губы. Лоренцо его, конечно, уже заметил, но все ещё сосредоточенно дудит. Или что они там со своими флейтами делают. «Ха, со своими флейтами!..» Возвращаемся в образ. — Абсурд! Возмутительно! — одними губами, но переигрывая, шепчет Моцарт и делает вид, будто ударяет тростью об пол. Здесь да Понте, конечно, раскалывается, его флейта издаёт какой-то пердящий звук, и он уже открыто смеётся. Моцарт успевает вернуть трость на место, прежде чем быть обнаруженным. — Моцарт. — Розенберг вперяет в него злобный взгляд. Вечно у него какие-то токсичные отношения с гласными: вместо «Моцарта» выходит противное «Мёцарт». А если его герром Рёзенбергом обозвать, придушит, поди, чем-нибудь розовым. — Это воз-му-ти-тель-но! Что вы мне тут репетицию срываете? Это абсурд! Да Понте за его спиной беззвучно хохочет, и тут уже очередь Вольфганга держать лицо кирпичом. — Герр Розенберг, не велите казнить, велите лучше посидеть здесь и подождать Лоренцо, пока вы не закончите. Я буду тихо! «Я буду тихо». Famous last words. — Тунайт зе мьюзик симс соу лауд, — начинает напевать Моцарт, как только Розенберг касается клавиш. — Моцарт. — ?:) — !>:Г — Понял. Его счастье, что Розенберг не робот и к концу дня тоже устал. Но во избежание головомойки Моцарт всё-таки затихает, пробирается к противоположному краю второго ряда, где лежат вещи Лоренцо, и опускается на кресло рядом с ними. Та-ак, каточка в «Бравл старс»... Или нет. Это что за блокнот такой красивенький лежит прямо сверху? Анна Мария Моцарт честно пыталась научить сына понятию личного пространства, но тот оказался необучаем. К тому же, какие секреты от него могут быть у Лоренцо, если они за несколько месяцев практически срослись в одного человека? Абсолютно без угрызений совести Вольфганг открывает блокнот. — Да Понте, сколько можно? На одном и том же месте! Ещё раз, со второй страницы! Ему приходится несколько раз пробежать глазами первую страницу, чтобы осознать, что он читает. Стихи. Лоренцо пишет стихи. С его образом совсем не вяжется, однако… удивляет меньше, чем могло бы. — Да Понте, мне метроном принести? — Нет-нет, простите, герр Розенберг. Я отвлёкся. Давайте ещё раз с начала. Лист за листом, мелкий неаккуратный почерк, помарки, зачеркивания. Здесь и смешное, и грустное, Дон Жуан откуда-то вылез — знакомая легенда... Вольфганг цепляется взором за лиричные строки; он никогда не разбирался в поэзии как таковой, но ведь стихи — по сути те же песни? Он прикрывает глаза. За занавесом век только что прочитанные слова, а под ними уже начинают плясать восьмые и четверти... Лежащий на рояле телефон противно вибрирует, Розенберг недовольно хмыкает, но отвечает на звонок. Слушает, так же недовольно встаёт. — Начальство. Посидите здесь, я минут через десять буду. Или пятнадцать. Или да-же двад-цать... Обнадёжив таким образом учеников, он отдаёт приказ в его отсутствие не развалить зал и уходит. Моцарт подрывается на сцену, в руках у него всё тот же блокнот со стихами. Лоренцо, конечно, давно заметил, чем он занят. — Что насчёт сначала спросить, а потом свой нос совать... — бормочет он, неловко потирая шею. — Почему ты раньше не показывал? Это потрясающе! — Моцарт уже за роялем, сметает с пюпитра распечатанные ноты и водружает туда блокнот. Падает, тварь такая. Ща, подопрём поудобнее... — Я и сейчас не показывал, — намекает да Понте, с опаской подходя ближе. — Ты что задумал? Его голос, хоть и тихий, эхом разносится по залу, тёмному и безлюдному. — Увидишь, — обещает Моцарт и нажимает на клавиши. Да, звучит точно так же, как и в его голове. И чего он боялся? К переливчатым аккордам добавляется голос. Играть у Вольфганга получается явно лучше, чем петь, но что делать? Если стукнуло в голову превратить стихотворение в кособокий романс, значит, нужно идти до конца. Интересно, в каком-нибудь восемнадцатом веке прелестных девиц так и соблазняли? Да Понте на прекрасную девицу не похож, но — пусть в искусственном прохладном свете сцены и трудно судить — тоже краснеет. И глядит на Моцарта не отрываясь, не моргает даже. Тот останавливается. — Ты чего на меня так смотришь? Не понравилось? Сердце бухает вниз. Лоренцо не отвечает, только не отводит от него странного взгляда и подходит ближе. Опускается рядом на фортепианный стул. По правому плечу Моцарта бегут мурашки. — Я не каждому встречному-поперечному своё играю, чтоб ты знал, — бурчит Вольфганг. — Давай вместе сыграем. — Что? — Покажи, какие ноты. Хочу сыграть вдвоём. Всё-таки понравилось. Моцарт давит в себе шутку про то, какой Лоренцо сухарь, и послушно показывает, пока тот не запоминает. Надо бы записать наконец; голова — хороший носитель, но нельзя вынуть из неё музыку и передать другому. Стихи грустные, мелодия содержанию вторит, Вольфганг подстраивается и жмёт на такие же грустно-пронзительные низы, а у самого на лице улыбка, и на лице друга он краем глаза замечает такую же. Рояль допевает последний аккорд, они встречаются взглядами и оба смеются, как будто кто-то зашёл и рассказал анекдот. «Да моя жизнь и есть один сплошной анекдот», — мелькает в мыслях, когда смех прерывается, застывая на чужих губах. «А впрочем, — думается спустя секунду, когда Лоренцо отвечает на поцелуй, — анекдот, пожалуй, выходит весьма романтичный».