Per aspera ad astra

Шейн проснулся первым. Это было то редкое утро, когда сознание возвращалось медленно, без рывка, без привычного уже чувства тревоги, сжатой пружиной где-то в груди. Он ещё не открыл глаза, но уже знал, что сейчас — здесь — хорошо. Что-то тёплое, тяжёлое и невероятно родное лежало поперёк его живота. Рука Ильи. Шейн замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Ладонь Ильи — широкая, с длинными пальцами, с едва заметной дрожью, оставшейся после травмы, — лежала на его животе поверх тонкой хлопковой майки. И Шейн чувствовал странное, первобытное спокойствие, разливающееся от этой точки контакта по всему телу. Оно не имело ничего общего с логикой. Оно было глубже. «It's the smell,» — подумал Шейн. — «And the touch on the stomach. Like every fucking omega.» (Это запах. И прикосновение к животу. Как у всех грёбаных омег.) Он не чувствовал свою матку — доминантные омеги не ощущали её так, как активные или обычные, для них это был просто орган, не более. Но тело откликалось. Тепло руки Ильи, тяжесть, уверенность — и запах. Запах мороза был свежим. Утренним. Не тем колючим, опасным озоном, который Шейн чувствовал в моменты ярости Ильи, а другим — чистым, прозрачным, как воздух над горами после ночного снегопада. Так пахнет человек, который спал глубоко, спокойно, без снов или с такими, о которых он не помнит. Дыхание Ильи — ровное, глубокое — грело макушку. Шейн лежал, прижавшись спиной к его груди, и чувствовал, как поднимается и опускается грудная клетка альфы, как бьётся сердце — медленно, размеренно, пятьдесят ударов в минуту, не больше. Илья всегда был таким. Даже во сне — контроль. Даже во сне — тело, которое не позволяет себе лишнего. Тэя спала в ногах кровати, свернувшись тугим калачиком в складках одеяла. Маленький серый комок с чёрными лапами и белым пятном на груди. Она посапывала во сне — тихо, по-щенячьи, и её нос время от времени подёргивался, будто ей что-то снилось. Шейн всё же открыл глаза. Спальня была залита мягким, рассеянным светом. Венецианское утро не знало резких лучей — солнце поднималось медленно, и его свет пробивался сквозь плотные бархатные шторы тёплого охристого цвета, превращая комнату в аквариум с янтарной водой. Тени лежали длинные, тяжёлые, но в них не было мрака — только покой. Высокий потолок с лепниной, которую время не тронуло — или тронуло, но сделало только красивее. Старые балки из потемневшего дерева. Стены, выкрашенные в цвет слоновой кости, с парой старинных гравюр — виды Венеции, каналы, гондолы, Сан-Марко. Пол из тёрракотовой плитки, который под ногами был прохладным, но не холодным, — утреннее солнце успело нагреть его через окна. Мебель в комнате была старинной, но не музейной — жилой. Шкаф из тёмного дерева с резными ручками. Туалетный столик с круглым зеркалом в позолоченной раме. Две прикроватные тумбы — на одной с его стороны стояла стопка книг на итальянском и русском, на другой — пустая кружка из-под кофе и пачка сигарет. Постель была огромной — кровать с балдахином, хотя балдахин был убран, оставив только четыре резных столба по углам. Простыни — льняные, цвета натурального небелёного льна, слегка помятые после ночи. Одеяло — лёгкое, шерстяное, но не колючее. Подушек было много — Шейн насчитал пять, включая ту, что лежала у него под головой, и ту, что Илья подмял под свой бок. За окном — за шторами — слышалась Венеция. Далеко, приглушённо. Гул моторной лодки, крик чайки, чей-то смех, перестук каблуков по камню. И главное — вода. Её голос, её дыхание. Она здесь была повсюду — невидимая, но ощутимая. Шейн лежал и слушал. И не думал ни о чём. Впервые за долгое время — ни о чём. Ни о центре. Ни о съёмках. Ни о Маркусе. Ни о деньгах. Ни о том, что он кому-то должен или кто-то должен ему. Только рука Ильи на его животе. Только дыхание в макушку. Только щенок в ногах. И тишина. «This is dangerous,» — подумал он. — «Getting used to this.» (Это опасно. Привыкать к такому.) Но он не пошевелился. Потом — через несколько минут, через десять, через полчаса, Шейн не знал точно — он всё же начал выбираться. Медленно, осторожно, как кошка, которая не хочет разбудить хозяина, но очень хочет есть. Он приподнял руку Ильи — осторожно, почти невесомо — и переложил её на подушку. Илья что-то пробормотал во сне — неразборчиво, на русском, что-то вроде «не уходи» или «погоди», Шейн не разобрал — и рука его безвольно упала на льняную простыню. Шейн замер. Но Илья не проснулся. Только дыхание его стало чуть глубже, и брови сдвинулись — видимо, сон уходил в другую сторону, менее спокойную. Шейн сел на край кровати. Майка — его, хлопковая, серая, со слегка растянутым воротом — сползла с плеча, и он поправил её, не глядя. Домашние штаны — мягкий вельвет, тёмно-синие, купленные в какой-то лавке здесь же, в Венеции — сидели свободно, почти мешковато. Тэя даже не проснулась — только дёрнула лапой во сне и продолжила сопеть. Шейн встал. Пол под босыми ногами был прохладным, но приятным. Он нашарил рукой пачку сигарет Ильи на тумбе — «Marlboro», купленные вчера у табачника на углу — и вышел из спальни, прикрыв за собой дверь так, чтобы не щёлкнула. Коридор был полумрачным. Старые карты Венеции в рамках на стенах. Консольный столик с бронзовым подсвечником. Шейн прошёл на кухню. Кухня была небольшой, но не тесной. Высокий потолок, как и везде. Пол — белая плитка с синими узорами, венецианская, старая, с мелкими сколами по краям. Столешница из тёмного мрамора. Посуда — простая, но дорогая, глиняная и стеклянная, никакого пластика. В углу — старый проигрыватель «Dual», с которым Шейн возился вчера вечером, подключая его к небольшим колонкам. На окне — герань в терракотовом горшке. И вид на маленький внутренний дворик, мощенный камнем, с высохшим фонтаном посередине. Вода в Венеции была повсюду, кроме этого дворика — здесь царила тишина, нарушаемая только птицами. Шейн открыл окно. Ворвался свежий воздух — с солью, с водорослями, с запахом кофе из соседней квартиры. Он опёрся о подоконник, закурил. Первая затяжка — глубокая, до лёгких, до головокружения. Никотин вошёл в кровь, и Шейн почувствовал, как расслабляются плечи, о которых он и не знал, что они напряжены. Он курил и смотрел на дворик. И думал. «Need to be lighter,» — подумал он. — «Don't cause problems. Don't be the one who's always fighting, always proving, always…» (Надо быть легче. Не создавать проблем. Не быть тем, кто вечно борется, вечно доказывает, вечно…) Он замолчал. Докурил сигарету до половины и затушил её в пустой кружке из-под кофе, стоявшей на подоконнике. Потом принялся за кофе. Рожковая кофеварка — итальянская, Bialetti, видавшая виды — была на плите. Шейн наполнил её водой, засыпал молотый кофе — тот самый, что купил вчера в маленькой лавке, где хозяин говорил только по-итальянски и смотрел на него с подозрением, пока Шейн не улыбнулся и не сказал: «Buongiorno, signore. Vorrei del caffè, per favore». (Доброе утро, синьор. Я хотел бы кофе, пожалуйста.) Тогда хозяин расплылся в улыбке и насыпал ему зерен из мешка, который, кажется, хранил для себя. Кофеварка зашипела на плите. Шейн поставил её на маленький огонь и занялся завтраком. Яйца. Хлеб — вчерашний, но ещё мягкий. Помидоры — красные, пахнущие землёй и солнцем. Оливковое масло в бутылке без этикетки — привезли откуда-то из Умбрии, наверное. Шейн нарезал помидоры крупными дольками, выложил их на тарелку, посыпал солью и орегано. Яйца взбил в миске — просто, без молока, только соль и перец. Он работал быстро, но без суеты. Движения его были точными, выверенными — от волейбола, от тысяч повторений одних и тех же действий. Но сейчас в них не было спортивной жёсткости, только плавность, почти танец. Включил проигрыватель. Поставил пластинку — ту, что нашёл на полке в гостиной: Джон Колтрейн, «A Love Supreme». Саксофон заполнил кухню — негромко, но так, что каждая нота ложилась на мраморную столешницу и оставалась там навсегда. И мысли вернулись. «I don't want to lose myself,» — подумал Шейн, переворачивая яйца на сковороде. — «My character. My backbone. My… anger.» (Я не хочу потерять себя. Свой характер. Свой стержень. Свою… злость.) Но каков он на самом деле? Злой? Или просто напуганный? Громкий? Или просто тот, кого никогда не слушали? «What if I've always been like this?» — подумал он. — «What if this mask is me?» (А что если я всегда был таким? Что если эта маска — и есть я?) Он помешал яйца лопаткой, давая им схватиться, но не пережаривая. Снял с огня. Поставил сковороду на холодную подставку. «What if I'd been born in another family — or in another time altogether — I'd be someone else?» — он взял две тарелки, поставил их на поднос. — «Calmer. More… feminine? Hell, what a word.» (А что если родись я в другой семье — или вообще в другое время — из меня бы вышел кто-то другой? Более спокойный. Более… женственный? Чёрт, какое слово.) Шейн усмехнулся своим мыслям. Омега в кружеве и серебре, который разбивает лица мальчишкам на задворках техасских баров, который рычит на альф в раздевалках, который… который боится. «I'm afraid that if I stop being a problem, he'll leave me,» — признался он себе. — «Because then I'll just be… ordinary. And he's not for ordinary.» (Я боюсь, что если перестану быть проблемой, он меня бросит. Потому что тогда я буду просто… обычным. А он не для обычных.) Он налил кофе в две кружки. Поставил их на поднос. И почувствовал тепло — не от плиты, не от кофе, а от рук, которые обхватили его со спины. Илья. Шейн даже не услышал, как он подошёл. Не уловил ни шага, ни дыхания — только этот момент: сначала тепло, потом прикосновение, потом запах. Руки Ильи легли на его талию поверх майки — широкие ладони, длинные пальцы, лёгкое давление. Не сжатие, не захват, просто… присутствие. Илья стоял сзади, большой, тёплый, расслабленный, и его дыхание коснулось затылка Шейна — и там, на затылке, губы. Лёгкий поцелуй. Невесомый. — Mmm, — промычал Илья куда-то в волосы. — You woke up early. (Ммм. Ты встал рано.) — You were sleeping, — ответил Шейн, не поворачиваясь. — And snoring. (Ты спал. И храпел.) — I don't snore. (Я не храплю.) — You do. (Храпишь.) Илья усмехнулся — Шейн почувствовал вибрацию на своей спине. Руки Ильи чуть сместились, и нос альфы уткнулся ему в шею, в то место за ухом, где запах был самым сильным. Вдох. Глубокий, почти неприличный. — You smell like morning, — сказал Илья. (Ты пахнешь утром.) — It's cranberry, idiot. (Это клюква, идиот.) — No. Morning. Coffee. And something else. Sweet. (Нет. Утром. Кофе. И чем-то ещё. Сладким.) Шейн хотел ответить, но не успел. Илья выпрямился и медленно, очень медленно начал целовать его шею. Не сзади — сбоку, открывая губами кожу, ведя линию от уха к плечу. Губы Ильи были сухими, тёплыми, и они оставляли за собой след — не влажный, не липкий, а жаркий. Шейн почувствовал, как его собственные губы приоткрылись, ловя воздух. Как свело живот от первого, ещё слабого импульса желания. Илья отодвинул край майки. Его ладони скользнули под ткань — холодные пальцы на разогретую кожу, и Шейн вздрогнул, но не от холода. От контраста. От того, как уверенно эти пальцы легли ему на живот, на рёбра, на грудь — не сжимая, не лапая, а просто… касаясь. Будто Илья проверял, что он всё ещё здесь, что кожа гладкая, что под ней — мышцы, кости, жизнь. — Ilya, — сказал Шейн, и в голосе его прозвучало что-то — не предупреждение, не просьба, а так, обозначение. — Mmm? Илья поцеловал его в плечо. Потом чуть ниже. Потом ещё ниже, туда, где майка сползла с плеча и открывала кожу. Шейн почувствовал стояк Ильи — твёрдый, горячий — упирающийся ему в задницу через ткань домашних штанов. И внизу живота что-то ёкнуло. Отозвалось. Влажно. — Not now, — сказал Шейн, и сам не поверил своему голосу. — I'm making breakfast. I was cooking. (Не сейчас. У меня завтрак. Я готовил.) — I don't care, — ответил Илья и поцеловал его в основание шеи, туда, где бился пульс. (Мне плевать.) Он протянул руку и выключил плиту. Одним движением. Даже не глядя. — Ilya. — What? (Что?) Илья продолжал целовать. Его руки уже спустились ниже — одна на бедре, сжимающая ткань домашних штанов, вторая зарылась в волосы на затылке Шейна, оттягивая голову назад, открывая горло. — I'm serious, — выдохнул Шейн, но сам прижался к нему сильнее, сам прогнулся в пояснице, сам подставил шею под поцелуи. (Я серьёзно.) — I am too, — выдохнул в ответ Илья, и его голос был низким, рокочущим, и Шейн чувствовал этот звук не ушами — костями. (Я тоже.) Он не хотел останавливаться. И Шейн не хотел, чтобы он останавливался. Это была игра — старая, знакомая, где «нет» означало «возьми меня», а «не сейчас» — «сделай так, чтобы я забыл, что значит „сейчас“. И Илья давно выучил правила, выучил грань между нежеланием и игривым сопротивлением. Руки Ильи сползли под домашние штаны. Шейн тихо застонал — тот звук, который он ненавидел и который не мог контролировать. Высокий, почти жалобный, вырвавшийся из горла помимо воли. Пальцы Ильи — длинные, сухие, горячие — скользнули по влажной плоти, и Шейн дёрнулся, ударившись бедрами о край стола. — Good boy, — прошептал Илья ему в ухо. (Хороший мальчик.) Шейн почувствовал, как кровь прилила к щекам. Тёплая волна, от которой захотелось закрыть лицо руками. Или ударить Илью. Или и то, и другое. — Don't you dare… — начал он, но голос сел. (Не смей…) — Don't dare what? — Илья поцеловал его в уголок челюсти. — Don't dare call you good? But you are good. You made breakfast. You got up early. You… (Не смей что? Не смей называть тебя хорошим? Но ты же хороший. Ты приготовил завтрак. Ты встал рано. Ты…) — Shut up, — прошипел Шейн, но краска на щеках стала ещё гуще. (Заткнись.) Илья засмеялся — тихо, грудью. И резким движением согнул Шейна над столом. Шейн не успел испугаться — только ахнул, уперевшись ладонями в прохладный мрамор. Илья прижал его к себе, одной рукой удерживая за талию, второй — всё ещё внутри его штанов, пальцы скользят по клитору, по половым губам, собирая влагу. — I'll be right back, — прошептал Илья, и Шейн услышал, как он открывает дверь — кухонную, ведущую в коридор. (Я сейчас.) Илья вышел на секунду — Шейн услышал, как закрылась дверь в спальню, где спала Тэя. А потом дверь кухни закрылась за ними обоими. Щёлкнул замок. — Why? — спросил Шейн, хотя знал зачем. (Зачем?) — I don't want the puppy watching, — ответил Илья и вернулся к нему. (Не хочу, чтобы щенок смотрел.) Он стянул с Шейна штаны — одним рывком, вместе с бельём. Ткань обожгла кожу. Холодный воздух коснулся влажного, горячего нутра, и Шейн зашипел сквозь зубы. — Cold. (Холодно.) — You'll warm up, — пообещал Илья и провёл ладонью по его спине — от лопаток до копчика, потом ниже, по ягодицам, пальцами по влажной щели. (Сейчас согреешься.) Шейн прикусил губу. Услышал, как Илья открывает баночку с вазелином — и почти усмехнулся. Но смех умер в горле, когда холодный, скользкий вазелин коснулся его входа. Илья не спешил. Его пальцы — один, потом два — растягивали Шейна медленно, почти мучительно, и он водил ими по влажным складкам, по клитору, по входу в вагину, готовя её для себя. И всё это время он целовал его спину. Позвонок за позвонком, впадинку за впадинкой, там, где мышцы сходились к позвоночнику. Губы его были влажными, горячими, и каждый поцелуй оставлял след. — Ты красивый, — сказал Илья на русском. Шейн замер. Потому что понял. Он выучил достаточно. Достаточно, чтобы знать слово «красивый». — What did you say? — спросил Шейн, и голос его дрогнул. (Что ты сказал?) — Я сказал, — Илья наклонился к самому уху, и пальцы его внутри Шейна согнулись, задев то самое место, от которого темнело в глазах, — что ты, блядь, красивый. И узкий. И весь мой. Шейн кончил бы от одних этих слов, если бы мог. Вместо этого он зарычал — не доминантно, не агрессивно, а так, как рычал, когда его альфа говорит то, что нужно. Отчаянно. Стыдливо. Искренне. — You… — выдохнул он. — You know I understand. (Ты… ты знаешь, что я понимаю.) — Да, — сказал Илья и вошёл в него. Это было не лаской. Илья вошёл резко, до конца, и Шейн вскрикнул — громко, разбив утреннюю тишину кухни на осколки. Стол под ним сдвинулся на сантиметр, ножки заскрежетали по плитке. Шейн вцепился пальцами в мраморную столешницу, ища точку опоры, но Илья уже начал двигаться — глубоко, тяжело, выбивая из него звуки, которые Шейн ненавидел и обожал одновременно. — Сука, — выдохнул Илья по-русски. — Какая же ты сука. Как ты меня доводишь. Как ты… смотри на себя. Стоишь тут, весь мокрый, на колени готов встать, лишь бы я тебя трахнул. Он не договорил. Вместо слов — ещё один толчок, от которого у Шейна потемнело в глазах. Илья нагнулся, сжимая запястья Шейна, заламывая их за спину. Не больно — просто крепко, так, чтобы нельзя было вырваться. Шейн и не пытался. Он лежал щекой на холодном мраморе, чувствуя, как столешница впитывает его жар, как кофе в кружке стынет рядом с его рукой, как яйца на сковороде становятся резиновыми. — Ты хочешь этого, — сказал Илья, и голос его был низким, почти рыком. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахал, пока ты не забудешь своё имя. Ты хочешь чувствовать меня внутри себя, чувствовать, как я наполняю тебя, чувствовать, как моя сперма вытекает из твоей грязной дырочки. — Да, — выдохнул Шейн по-русски, и это была правда. — Поэтому ты играешь в эти игры? «Не сейчас», «у меня завтрак»? Чтобы я сделал это сам? — Да, — повторил Шейн и застонал, когда Илья вошёл особенно глубоко. — Хорошо, — сказал Илья и сжал его запястья крепче. — Тогда получай. Он трахал его жёстко. Каждый толчок — как удар, каждый выход — почти полный, каждый вход — до упора, до того, как Шейн скулил и сжимался вокруг него, не в силах принять так много. Илья чувствовал это — чувствовал, как стенки вагины Шейна сжимаются, как пульсируют, как пытаются вытолкнуть его — но он не останавливался. — Ты такая тугой, — прошептал он. — Такой тугой и жаркий. Я чувствую, как ты горишь внутри. Я чувствую, как твоя киска сжимает меня, не хочет отпускать. Тебе нравится, да? Нравится, когда я так с тобой? Шейн не мог ответить. Только мычал, только кивал, только сжимал пальцами ладони так, что ногти оставляли следы. Илья протянул руку вперёд — и его пальцы нашли клитор Шейна. Твёрдый, мокрый, пульсирующий. Он массировал его грубо, ритмично, в такт толчкам — нажимал, кружил, дёргал, пока Шейн не закричал. — Вот так, — сказал Илья. — Вот так, мой хороший. Кончи для меня. Кончи на мой член. Он сжал его клитор между пальцами, потёр, надавил — и Шейн кончил с криком. С громким, отчаянным, разрывающим горло криком, который, наверное, слышали соседи. Он кончил, сжимаясь вокруг члена Ильи, чувствуя, как внутри всё горит, пульсирует, как его соки смешиваются с вазелином и вытекают по бёдрам. Илья продолжал двигаться — через спазм, через сопротивление, через хриплые «нет, нет, нет», которые Шейн уже не контролировал. — Ещё, — сказал Илья. — Ты можешь ещё раз. Я знаю, что можешь. Он вошёл в него ещё несколько раз — глубоко, медленно, чувствуя, как Шейн дрожит под ним — и кончил сам. Кончил внутрь, уткнувшись лицом в спину Шейна, кусая его лопатку, чтобы не кричать. Шейн чувствовал, как внутри разливается тепло, как наполняется его вагина, как капли спермы смешиваются с его собственными соками. Они стояли так несколько минут. Илья тяжело дышал ему в спину. Шейн смотрел на остывший завтрак и чувствовал, как из него вытекает. «What are we doing,» — подумал он, но без ответа. (Что же мы делаем.) Потом они курили одну сигарету на двоих. Сидя на полу кухни, прислонившись спиной к плите. Илья достал сигарету из пачки, прикурил от зажигалки — «Zippo», серебряная, с выгравированной датой «07.04.85» — и протянул Шейну. Шейн взял, глубоко затянулся и вернул. — You're a pervert, — сказал Шейн, не глядя на него. — If you like that kind of thing. (Ты извращенец. Если тебе такое нравится.) — Me? — Илья усмехнулся, забирая сигарету. — You're the pervert. You have a praise kink. You like being called a good boy while I'm fucking you. You like knowing you're mine. (Я? Это ты извращенец. У тебя кинк на похвалу. Тебе нравится, когда тебя называют хорошим мальчиком, пока я тебя трахаю. Тебе нравится знать, что ты мой.) Шейн ударил его в плечо — не сильно, но со всей злостью, которую смог собрать. — Shut up. (Заткнись.) — Does it hurt? — спросил Илья, поцеловав костяшки пальцев Шейна, которые всего пару секунд назад его ударили. (Больно?) — No, — ответил Шейн. (Нет.) — Good, — Илья затянулся. Выдохнул дым в потолок. — But the truth stings, doesn't it? You know I'm right. You know you love it. (Хорошо. Но правда глаза колет, да? Ты знаешь, что я прав. Ты знаешь, что тебе это нравится.) Шейн не ответил. Он знал, что Илья прав. И это бесило. Не то, что прав — а то, что он сказал это вслух. Озвучил то, о чём Шейн сам ещё не успел подумать до конца. Стыд обжёг щёки — вторая волна за утро. «He sees right through me,» — подумал Шейн. — «And he's not ashamed of it.» (Он видит меня насквозь. И не стесняется этого.) Илья докурил сигарету, затушил её в пустой кружке, повернулся и взял Шейна за подбородок — нежно, большим и указательным пальцами, заставляя посмотреть на него. Илья сжал чуть сильнее, когда Шейн попытался отвернуться. — I'm not mocking you, — сказал он тихо. — I'm just telling it like it is. And you need to hear it. Because no one else will say it to your face. (Я не издеваюсь. Просто говорю, как есть. И тебе нужно это слышать. Потому что никто другой не скажет тебе это в лицо.) — I know, — ответил Шейн и почувствовал, как злость уходит. (Знаю.) Он хотел добавить что-то ещё — «don't do that again», «let me figure it out myself» — но не сказал. Потому что это было бы ложью. Он не хотел, чтобы Илья молчал. Он хотел, чтобы тот говорил. Всегда. Даже когда это было неудобно. Даже когда стыдно. «I won't forbid him,» — решил Шейн. — «For now.» (Я не буду ему запрещать. Пока.) Илья отпустил его подбородок и поцеловал в лоб. — Go take a shower, — сказал он. — You're a mess. (Иди в душ. Ты весь в беспорядке.) — You did this to me, — ответил Шейн, но встал. (Ты это сделал со мной.) — I know, — Илья улыбнулся. — And I'd do it again. (Знаю. И сделаю снова.)

***

В душе Шейн стоял под горячей водой и думал. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, смывая пот, вазелин, запах секса. Пена от геля для душа — того самого, с морской солью и водорослями — пахла морем и йодом. «He's always talked like that,» — думал Шейн. — «Since the very first time. I just didn't understand.» (Он всегда так говорил. С самого первого раза. Только я не понимал.) Он вспомнил тот первый раз в Сузуке. Гостиничный номер, душ после, кровь на футболках. Илья тогда что-то шептал ему на русском — тихо, почти неразборчиво, и Шейн не понимал ни слова. А теперь — понимает. И от этого внизу живота снова вспыхивает жар. «Dirty Russian bastard,» — подумал Шейн, но без злости. Почти с нежностью. (Грязный русский козёл.) Он провёл ладонью по животу, вспоминая утро. Пальцы Ильи на его коже. Голос — низкий, рокочущий, с этими чёткими «р», которых нет в английском. «Сука», «блядь», «красивый мой». Шейн закрыл глаза и почувствовал, как внутри снова сжимается — короткая, острая вспышка, от которой перехватило дыхание. «I like it,» — признался он себе. — «God damn it, I really do like it. I like when he talks dirty. I like when he calls me good. I like when he…» (Мне это нравится. Чёрт возьми, мне это действительно нравится. Мне нравится, когда он говорит грязно. Мне нравится, когда он называет меня хорошим. Мне нравится, когда он…) Он открыл глаза, посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали — не от холода, от чего-то другого. От осознания. «I don't want him to stop. I'm just… embarrassed. Because no one's ever… made me feel like this. Made me want to be… owned.» (Я не хочу, чтобы он переставал. Я просто… смущаюсь. Потому что никто никогда… не заставлял меня чувствовать себя так. Не заставлял меня хотеть быть… принадлежащим.) Он выключил воду, вышел из душа. Вытерся — жёстким полотенцем, которое царапало кожу и оставляло на ней красные полосы. «He didn't mean to hurt me,» — решил Шейн, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. — «He's just… like that. Direct. Says what he thinks. And doesn't apologize.» (Он не хотел меня обидеть. Он просто… такой. Прямой. Говорит то, что думает. И не извиняется.) Шейн провёл ладонью по зеркалу, стирая конденсат. Увидел своё лицо — уставшее, но спокойное. Без той привычной маски «звезды», которую он надевал на публику. «And in the end, there are worse things,» — подумал он и усмехнулся. — «Like people who like being hit. Or… never mind.» (И в конце концов, есть вещи и похуже. Например, те, кому нравится, когда их бьют. Или… неважно.) Он оделся — свежая футболка, чистые домашние штаны — и вышел на кухню. Илья уже пережарил яйца — Шейн поморщился, глядя на них — и налил свежий кофе. Они позавтракали молча, не глядя друг на друга, и это молчание было тёплым, а не тяжёлым. Потом Шейн уехал на съёмки.

***

Съёмки были в другом месте — старый дворец на Гранд-канале, который сдавался для фотосессий. Интерьеры в стиле барокко, лепнина, хрустальные люстры, виды на воду из высоких окон. Шейн переодевался в костюмы — сегодня без кружева, только шерсть, шёлк и кожа — и позировал фотографу, который говорил с ним на итальянском и улыбался, но не трогал. «He respects me because he knows I'm a dominant,» — подумал Шейн между кадрами. (Уважает, потому что знает, что я доминант.) Это было приятно — не ощущать себя куском мяса. Работать с профессионалом, который видел в нём не омегу, не модель, а человека с характером. Съёмки закончились к вечеру. Шейн устал — плечи ныли, спина затекла от долгого стояния в одной позе. Он вышел из дворца, ожидая такси, и увидел чёрный автомобиль. «Maserati Quattroporte,» — узнал Шейн. Чёрный, с тонированными стёклами, с номерным знаком, который не был итальянским. Окно опустилось. Илья сидел за рулём, в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, в джинсах. На пассажирском сиденье, свернувшись клубком на подушке, лежала Тэя. Увидев Шейна, она заскулила и замахала хвостом. — Get in, — сказал Илья, и голос его был спокойным. (Забирайся.) — Where? (Куда?) — Dinner. (Ужинать.) Шейн сел на заднее сиденье — с Тэей. Щенок тут же полез к нему на колени, облизал подбородок, ткнулась носом в шею. Шейн засмеялся — впервые за день — и погладил её. — You smell like her, — сказал Илья, трогая машину с места. (Ты пахнешь ей.) — Whom? (Кем?) — Teya. She smells like you. And you — like her. (Тэей. Она пахнет тобой. А ты — ей.) Шейн принюхался к своей руке. И правда — лёгкий запах щенка, молока и шерсти, смешанный с его собственной клюквой. — We're like a family, — пошутил Шейн, но в горле пересохло. (Мы как семья.) Илья ничего не ответил. Только посмотрел на него в зеркало заднего вида. И Шейн увидел в его глазах что-то — нежность? грусть? — что не смог прочитать. Ресторан был не на туристических картах. Машина въехала в узкий переулок, который, казалось, упирался в глухую стену. Но Илья нажал на сигнал — коротко, дважды — и часть стены бесшумно отъехала в сторону. За ней оказался внутренний двор, мощенный старым камнем, с фонтаном посередине и оливами в кадках. — What is this place? — спросил Шейн, выходя из машины. (Что это за место?) — Don't ask questions, — ответил Илья, беря Тэю на руки. — And don't be surprised by anything. (Не задавай вопросов. И ничему не удивляйся.) Внутри ресторан оказался тем, что Шейн мысленно назвал «старые деньги». Высокий потолок с фресками, которые, судя по выцветшим краскам, были написаны лет триста назад. Пол из мраморной крошки, выложенный узором — чёрно-белая шахматная доска. Стены обшиты тёмным деревом, с вкраплениями бронзы. Свет — тёплый, приглушённый, от бра в виде факелов. И запахи. Не еды — хотя и еды тоже. Запахи дорогого дерева, старого вина, кожи, табака. И чего-то ещё — того, что Шейн не мог определить. Власти, может быть. Или тайны. Их провели в отдельный кабинет — небольшая комната с круглым столом, накрытым на три персоны. Шейн заметил лишний прибор. — Is someone coming? — спросил он. (Кто-то будет?) — Maybe, — ответил Илья, усаживаясь и беря меню. — Maybe not. (Возможно. Возможно, нет.) Шейн оглядел себя. На нём была простая одежда — футболка, джинсы, кеды. Без украшений, без кружева, без жемчуга. Он посмотрел на Илью — тот был одет так же просто. Потом на других посетителей, которые проходили мимо их кабинета в основной зал. Мужчина в дорогом костюме, но с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки и без галстука. Женщина в вечернем платье, но с растрёпанными волосами, будто только что встала с постели. Пожилой синьор в кардигане и домашних тапочках, который кивнул Илье — коротко, без улыбки, и прошёл мимо. «A place for insiders,» — понял Шейн. — «Where you can come in anything, because you're either one of them, or you're not getting in.» (Место для своих. Где можно прийти в чём угодно, потому что ты либо свой, либо тебя сюда не пустят.) Официант появился как из воздуха — бесшумно, быстро, с подносом, на котором стояла бутылка вина и три бокала. Он разлил вино, подал меню и замер у стены, опустив глаза. Шейн видел, как официант смотрит на них — украдкой, с восхищением и страхом. Узнаёт. Хочет сфотографировать. Но не смеет. — Grazie, — сказал Илья, и официант исчез. (Спасибо.) — Everyone here is so… — начал Шейн. (Здесь все так…) — Yes, — перебил Илья. — So. Eat. (Да. Так. Ешь.) Они ели. Рыбу — свежую, только что из лагуны, с овощами. Илья с белым вином, Шейн с водой. Тэя спала под столом, положив голову на ногу Шейна. Шейн рассказывал про съёмки, Илья про то, что в Williams без него бардак. Шейн слушал, рассматривая комнату. В углу, на стене, висела картина. Не пейзаж, не портрет — герб. Красная кровь на чёрном фоне. Четыре слова под ним: «Sangue Rosso. Onore. Famiglia». (Красная кровь. Честь. Семья.) Шейн узнал итальянский. Понял, что это значит. И похолодел. — Ilja, — сказал он тихо. — Is that… your family? (Илья. Это… твоя семья?) Илья посмотрел на картину. Потом на Шейна. И улыбнулся — той улыбкой, которая не касалась глаз. — We're all family here, — сказал он. — Don't ask questions. (Мы все здесь свои. Не задавай вопросов.) Официант снова появился — с подносом, но на этот раз не с едой. На подносе лежал конверт. Белый, плотный, без марок, без адреса. Только вензель — те же три слова: «Sangue Rosso». — Per voi, signore, — сказал официант, протягивая конверт Илья. (Для вас, синьор.) Шейн взял конверт. Посмотрел на Илью. Илья не обратил внимания. — Don't open it, — только и сказал он. (Открывай.) Шейн не открыл. Отложил конверт. Илья взял его, быстро прочитал. Лицо его не изменилось. Он сжёг письмо зажигалкой. Прямо над пепельницей. Бумага горела медленно, с синим пламенем, и пахло миндалём. — Don't say anything to Marcus, — добавил Илья. — Or to anyone else. This is between us. (Не говори ничего Маркусу. И никому больше. Это между нами.) Шейн кивнул. Он чувствовал, как его собственный запах меняется — клюква становится кислее, табак-ваниль — горче. Страх. И опасение. И что-то ещё, чему он не знал названия. На следующий день они проснулись поздно. Солнце уже поднялось высоко, и шторы не спасали от света — янтарный аквариум превратился в золотой. Шейн лежал на животе, раскинув руки, и чувствовал, как Илья ворочается рядом. — Shower, — пробормотал Илья и встал. (В душ.) Шейн хотел сказать «go without me», но передумал. Он поднялся, потянулся — хрустнул позвоночник — и пошёл следом. Душ был ванной — старой, с большой чугунной ванной на львиных лапах и отдельной душевой кабиной, которую поставили уже в восьмидесятых. Стеклянные двери, хромированные поручни, плитка — синяя, венецианская, с узорами в виде рыб. Илья уже стоял под водой, закрыв глаза. Вода стекала по его плечам, по груди, по животу, по шрамам на правой ноге — длинным, багровым, которые никогда не побелеют. Шейн вошёл к нему, встал рядом. — Are you going to wash? — спросил Илья, не открывая глаз. (Ты будешь мыться?) — Yes, — ответил Шейн и опустился на колени. (Да.) Он взял член Ильи в рот — без предисловий, без игр. Просто открыл губы и взял, насколько мог глубоко. Илья замер. Его рука легла на затылок Шейна — не сжимая, просто лежала. Шейн сосал медленно, ритмично, работая языком и губами. Ему нравился вкус Ильи — солёный, чуть горький, с привкусом утра. Ему нравилось, как Илья тяжелеет на языке, как его дыхание сбивается, как пальцы на затылке сжимаются. Но Илья молчал. Шейн ждал минуту, другую. Потом отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони. — If you don't talk, I'll bite it off, — сказал Шейн. (Если ты не будешь говорить, я откушу его.) — What? — Илья открыл глаза. — Why? (Что? Зачем?) — Because I like it when you talk, idiot, — Шейн снова взял его в рот, но только на секунду, потом снова отстранился. — And you're quiet as a fish. It's annoying. (Потому что мне нравится, когда ты говоришь, идиот. А ты молчишь, как рыба. Это бесит.) Илья засмеялся — коротко, горлом. Потом его рука сжалась в волосах Шейна, потянула, заставляя поднять голову. — You want me to talk dirty while you suck my dick? — спросил Илья, и голос его был низким, почти опасным. (Ты хочешь, чтобы я говорил грязные вещи, пока ты сосёшь мой член?) — Yes, — ответил Шейн и почувствовал, как внутри всё сжимается. (Да.) — Then keep sucking, — сказал Илья и отпустил его. — And don't stop until I tell you. (Тогда продолжай сосать. И не останавливайся, пока я не скажу.) Он смотрел сверху вниз, как Шейн снова берёт его в рот. — Ты такой красивый на коленях, — начал Илья по-русски. — С открытым ртом, с мокрыми губами, с этими своими глазами, которые смотрят на меня снизу вверх и просят ещё. Ты хочешь больше, да? Хочешь чувствовать меня на своём языке, хочешь, чтобы я кончил тебе в рот, чтобы ты проглотил всё до капли? Шейн застонал — на члене, и вибрация прошла по всему телу Ильи. — Я знаю, что хочешь, — продолжил Илья с предыханием. — Потому что ты грязный мальчик. Мой грязный, красивый мальчик. Ты любишь, когда я говорю тебе, что ты мой. Любишь, когда я беру тебя за подбородок и заставляю смотреть на себя. Он отстранил Шейна за волосы, взял его за подбородок — грубо, сжимая пальцами, заставляя поднять голову и смотреть в глаза. Член Ильи скользнул по щеке Шейна, оставляя влажный след. — Посмотри на меня, — сказал Илья. — Посмотри, кто делает тебе так хорошо. Кто заставляет тебя стонать на члене. Кто говорит тебе эти слова, от которых ты хочешь кончить прямо сейчас, не трогая себя. Шейн застонал, и вибрация от его стона прошла по члену Ильи, заставляя того выдохнуть громче. Одной рукой Шейн держался за бедро альфы, второй — опустился вниз, к своему телу, туда, где уже всё было влажно и горячо. Он вошёл в себя двумя пальцами, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг них, как клитор пульсирует в такт сердцу. — You're touching yourself, aren't you? — спросил Илья, и это был не вопрос. — I can tell. Your hips are moving. (Ты трогаешь себя, да? Я вижу. Твои бёдра двигаются.) Шейн не мог ответить — рот был занят. Он только застонал громче, ускоряя движения рук. Пальцы скользили внутри, надавливая на нужные точки, большой палец растирал клитор круговыми движениями. — Fuck yourself on your fingers, — приказал Илья, начиная двигаться быстрее, входя в рот Шейна с каждым толчком всё глубже. — Pretend it's me. Pretend I'm inside you. Stretching you. Filling you up. (Трахай себя пальцами. Представь, что это я. Представь, что я внутри тебя. Растягиваю тебя. Наполняю.) Шейн кончил, когда Илья кончил ему в рот. Оргазм накрыл его внезапно, заставляя тело содрогаться, пальцы судорожно сжиматься на члене Ильи, губы — впиваться в кожу. Илья не вышел, продолжая кончать, и Шейн глотал, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, как слёзы смешиваются с водой и спермой. — Fuck, — выдохнул Шейн, отстраняясь. — Fuck, fuck, fuck… (Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт…) Он прижался лбом к бедру Ильи, тяжело дыша. Илья погладил его по мокрым волосам. — You wanted me to talk, — сказал он спокойно. — I talked. (Ты хотел, чтобы я говорил. Я говорил.) — Shut up, — прошептал Шейн и поцеловал его в бедро. (Заткнись.)

***

Остаток дня они провели на балконе. Маленьком, выходящем на канал. Тэя спала у них в ногах, свернувшись калачиком на плетёном коврике. Солнце садилось, и вода была розовой, как кровь, разбавленная водой. Они говорили ни о чём. О фильмах, которые смотрели в детстве. О музыке, которую слушали. Илья рассказал, как в Ленинграде слушал «Кино» на старом проигрывателе, и Шейн не понял ни слова, но кивал. «This is nice,» — думал Шейн, глядя на воду. — «This is what normal people do.» (Это приятно. Это то, что делают нормальные люди.) Он знал, что это ненадолго. Что скоро вернётся реальность. Но сейчас, в этот момент, он позволял себе верить, что так может быть всегда. — Ilya, — сказал Шейн. — Mmm? — Why don't you get angry? I mean… at me. When I hit you. When I say mean things. When I… (Почему ты не злишься? Ну… на меня. Когда я бью тебя. Когда я говорю грубости. Когда я…) Илья долго молчал. Смотрел на воду, на гондолы, на туристов с мороженым. — Because you don't want to hurt me, — сказал он наконец. — You want to test me. How much I can take. Or — if there are boundaries. But you don't want to cause pain. (Потому что ты не хочешь мне навредить. Ты хочешь проверить. Насколько я выдержу. Или — есть ли границы. Но ты не хочешь причинить боль.) — How do you know? (Откуда ты знаешь?) — Because I look at your eyes when you do it, — Илья повернулся к нему и взял за подбородок — нежно, большим и указательным пальцами, заставляя посмотреть в глаза. — There's no anger there. There's fear. And curiosity. And something else… that I can't name. (Потому что я смотрю на твои глаза, когда ты это делаешь. Там нет злости. Там страх. И любопытство. И ещё что-то… что я не могу назвать.) Шейн хотел ответить. Не успел. Внизу, на улице, хлопнула дверь машины. Голос Маркуса — взволнованный, громкий — донёсся из внутреннего дворика. — Fuck, — сказал Шейн, вставая. — He came early. (Чёрт. Он приехал рано.) — I'll take a shower, — сказал Илья. — You meet him? (Я в душ. Встретишь его?) — Yes, — ответил Шейн, но внутри было странное предчувствие. (Да.)

***

Маркус был взволнован — Шейн увидел это сразу. Он стоял в гостиной, сжимая в руке портфель, и его запах — травка, обычно мягкая, расслабляющая — стал острым, почти горьким. Шейн чувствовал этот запах и знал: что-то случилось. Что-то плохое. — Shane, — сказал Маркус, даже не поздоровавшись. — We need to talk. (Шейн. Нам нужно поговорить.) — Talk, — Шейн сел на диван, жестом приглашая Маркуса сесть рядом. (Говори.) — No, — Маркус покачал головой. — Not here. We need to leave. Now. (Нет. Не здесь. Нам нужно уехать. Сейчас.) — What? Why? — Шейн не понял. (Что? Зачем?) Маркус посмотрел на дверь в ванную — оттуда слышался шум воды — и понизил голос. — Do you know why Ilya is here? In Venice? (Ты знаешь, почему Илья здесь? В Венеции?) — He said… he was suspended, — Шейн пожал плечами. — From work. Because of… I don't know. (Он сказал… его отстранили. От работы. Из-за… не знаю.) — And do you know why he was suspended? — Маркус прищурился. (А ты знаешь, почему его отстранили?) Шейн почувствовал, как в груди разрастается холод. Он покачал головой. Маркус открыл портфель, достал телефон — старую «Нокию», не такую, как у всех, а какую-то другую, чёрную, неубиваемую. — I have a recording, — сказал он. — You need to see this. (У меня есть запись. Ты должен это увидеть.) Он включил телефон, нашёл файл, протянул Шейну. На маленьком экранчике — чёрно-белом, с рябью, с плохим качеством — было видно боксы Williams. Шейн узнал их по цветам, по логотипам, по форме. Илья стоял у стойки с мониторами, в наушниках, с планшетом в руках. На записи не было звука — только обрывки, отдельные слова, которые улавливал микрофон. Шейн видел, как Илья что-то говорит в гарнитуру. Как его лицо меняется — спокойное становится напряжённым, потом раздражённым, потом… Пилот — Шейн не помнил его имени, какой-то новенький, которого взяли в Williams в этом сезоне — подошёл к Илье. Судя по движениям, по позе, он кричал. Илья снял наушники, швырнул их на стойку. И тут… Шейн не поверил своим глазам. Илья сорвался. Это было похоже на взрыв — не физический, но химический. Озон, который Шейн чувствовал только в редкие моменты, стал видимым даже на плохой записи. Люди вокруг отшатнулись, кто-то упал — женщина в униформе Williams, её вырвало, она сползла по стене. Илья ударил первым. Не пилота — кого-то другого, кто встал между ними. Мужчина упал. Потом Илья схватил пилота за комбинезон, приподнял — пилот был выше, но Илья поднял его, как куклу. А потом в кадре появился Алексей. Шейн узнал его по фигуре, по походке, по тому, как он двигался — быстро, хищно, сокращая расстояние. Алексей что-то крикнул — Шейн разобрал только «Илья, остановись!» — и попытался оттащить брата. Илья обернулся. И ударил Алексея. Это было не по-братски. Это было как драка двух зверей, запертых в одной клетке. Они рычали — Шейн не слышал рыка, но видел, как вибрируют их тела, как открываются рты, как видны клыки. Илья был в ярости — неконтролируемой, дикой. Алексей защищался, но не отвечал — только уклонялся, только пытался схватить брата за руки. Потом кто-то ещё вбежал в кадр — двое охранников, здоровых альф. Они скрутили Илью, повалили на пол. Илья бился, рычал, пытался встать. Алексей стоял над ним, вытирая кровь с разбитой губы, и смотрел вниз с чем-то, что Шейн не мог прочитать — болью? стыдом? облегчением? Запись оборвалась. Шейн сидел, глядя на чёрный экран. Телефон дрожал в его руках — или это дрожали руки, он не знал. — This happened three days ago, — сказал Маркус. — Before you left for Venice. Williams buried the case. Because the Rozanovs aren't just a name. They're connections, money, the mafia. Did you know? Did you know who he is? (Это случилось три дня назад. До того, как вы уехали в Венецию. Williams замяли дело. Потому что Розановы — это не просто фамилия. Это связи, деньги, мафия. Ты знал? Ты знал, кто он?) Шейн не ответил. Он смотрел на свои руки. Вспоминал утро. Илью, который целовал его в затылок. Илью, который шептал «good boy». Илью, целовал его руки. «Who are you?» — подумал Шейн. — «Who are you really?» (Кто ты? Кто ты на самом деле?) — We need to leave, — повторил Маркус. — Now. While he's in the shower. Pack your bags, I'll call a taxi. (Нам нужно уехать. Сейчас. Пока он в душе. Собери вещи, я вызову такси.) — No, — сказал Шейн и почувствовал, как его собственный голос звучит чужим. — No. I can't… I can't. (Нет. Нет. Я не… Я не могу.) — Shane, — Маркус схватил его за плечи. — You saw what he did. He almost killed a man. He… (Шейн. Ты видел, что он сделал. Он едва не убил человека. Он…) — I know, — перебил Шейн. — But I don't… He won't hurt me. He… (Я знаю. Но я не… Он не тронет меня. Он…) — How do you know? — Маркус почти кричал. — You don't know him clearly. And I've seen men like him. They're all the same. First tenderness, then… (Откуда ты знаешь? Ты не знаешь его достаточно хорошо. А я видел таких, как он. И они все одинаковые. Сначала нежность, потом…) — Shut up, — сказал Шейн. И в его голосе прозвучала такая горечь, что Маркус замолчал. (Замолчи.) В ванной выключили воду. Шейн услышал, как открылась дверь, как Илья вышел в коридор. Маркус побледнел. Его запах стал горьким — травка превратилась в полынь. — Did I interfere? — спросил Илья. (Я помешал?) Он стоял в дверях гостиной — в джинсах, надетых на голое тело, с полотенцем на плече. Волосы ещё мокрые, стекают на лицо. Без обуви. И без трости. Шейн посмотрел на его ногу — правую, ту самую. Илья стоял ровно, но вес переносил на левую, и Шейн заметил это, хотя раньше не замечал. Машинально придерживал ногу — рука лежала на бедре, пальцы чуть сжаты. — Ilya, — начал Маркус. — We were just… Shane was telling me about the shoot, and I… (Илья. Мы просто… Шейн рассказывал про съёмки, и я…) — Sit down, — сказал Илья. Не громко. Спокойно. Но в запахе было что-то, от чего Маркус сел. (Садись.) Шейн не пошевелился. Он стоял у дивана, скрестив руки на груди, и смотрел на Илью. — Sit down, — повторил Илья, теперь обращаясь к Шейну. (Садись.) — No, — ответил Шейн. (Нет.) — Shane… — Маркус дёрнулся, но Шейн поднял руку, останавливая его. Илья медленно прошёл в комнату. Даже с учётом хромоты он двигался плавно, хищно — как большая кошка. Шейн чувствовал, как воздух становится тяжелее. Озон — тот самый, который был с ним всегда, — начал заполнять комнату. Сначала едва заметно, потом плотнее, пока не стало трудно дышать. — Put the kettle on, — сказал Илья. — We have guests. (Поставь чайник. У нас гости.) Шейн услышал это. И понял: это не просьба. Это приказ. Приказ того, кто не привык, чтобы ему отказывали. Того, кто запер дверь — Шейн слышал, как щёлкнул замок — и не выпустит. «He won't let us out,» — подумал Шейн. — «Until he gets what he wants. Or until he…» (Он не выпустит нас. Пока не получит то, что хочет. Или пока не…) Шейн не двинулся с места. — I said, put the kettle on, — повторил Илья, и в голосе появилась сталь. (Я сказал, поставь чайник.) — And I said no, — ответил Шейн. И шагнул вперёд, вставая между Ильёй и Маркусом. (А я сказал нет.) Он чувствовал, как дрожат колени. Как сердце колотится где-то в горле. Как запах Ильи — озон, горы, мороз — давит на лёгкие, вызывая желание подчиниться. Упасть на колени. Закрыть глаза. «Dominant alpha,» — напомнил себе Шейн. — «But I'm a dominant too. I won't submit. Not to him. Not now.» (Доминантный альфа. Но и я доминант. Я не подчинюсь. Не ему. Не сейчас.) — You didn't understand, — сказал Илья, приближаясь. — This isn't up for discussion. (Ты не понял. Это не обсуждается.) — No, you didn't understand, — Шейн повысил голос. — I'm not your property. I'm not your… your… omega who does what he's told. I'm Shane Hollander, motherfucker. And I won't put the kettle on just because you said so. Do you understand me, Rozanov? (Нет, это ты не понял. Я не твоя собственность. Я не твой… твой… омега, который делает, что скажут. Я Шейн Холландер, мать твою. И я не поставлю чайник, потому что ты так сказал. Ты понял меня, Розанов?) Тишина в комнате стала вязкой. Маркус замер на диване, боясь дышать. Его пальцы вцепились в портфель, костяшки побелели. Он смотрел на Илью, на Шейна, и в голове у него билась одна мысль: «We're going to die.» (Мы умрём.) Он видел таких альф раньше. В юности, когда работал с моделями, которые встречались с богатыми ублюдками. Видел их глаза — пустые, холодные, без намёка на человечность. У Ильи были такие же сейчас. «No,» — поправил себя Маркус. — «Ilya's are worse. Ilya's are hungry.» (Нет. У Ильи хуже. У Ильи — голод.) Озон заполнил комнату. Маркус чувствовал, как кружится голова, как подкатывает тошнота. Он не упал в обморок — бетты были устойчивее альф и омег к запахам, но это… это было что-то другое. Илья не просто пах. Илья давил. Шейн стоял напротив Ильи, не отступая. Их разделял метр, не больше. Шейн был ниже на восемь сантиметров, но смотрел снизу вверх без страха. С вызовом. — You think if I love you, I won't touch you? — спросил Илья тихо, почти шёпотом. (Ты думаешь, если я тебя люблю, то не трону?) Сердце Шейна пропустило удар. «Love,» — пронеслось в голове. — «He said "love".» (Люблю. Он сказал «люблю».) Но лицо Ильи не изменилось. Ни намёка на нежность. Только холод. Только озон и мороз. — I think, — Шейн проглотил ком в горле, — that if you touch me, you'll regret it. (Я думаю, что если ты меня тронешь, то пожалеешь.) — Is that a threat? (Это угроза?) — It's a promise. (Это обещание.) Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Десять. Маркус считал удары своего сердца — сто два, сто три, сто четыре — и ждал, когда Илья сорвётся. Когда озон станет токсичным. Когда клыки выйдут. Илья был спокоен — слишком спокоен. Он шагнул к Шейну, взял его за подбородок — почти мягко, большим и указательным пальцами. Заставил поднять голову. — I'm not a monster, — сказал он тихо. — But I'm not a good man either. You need to know that. Before you decide to stay. (Я не монстр. Но я и не хороший человек. Ты должен знать это. Прежде чем решишь остаться.) В гостиной стало слишком тихо. Только Тэя скреблась в дверь, хотела к ним. Только вода в канале плескалась за окном. Только сердце Шейна билось — слишком громко, слишком быстро. Он не знал, что будет дальше. Не знал, тронет ли его Илья. Не знал, была ли это та самая граница. Не знал, сможет ли он остаться — или захочет ли уйти. Он знал только одно: дверь в гостиную была закрыта. И они были заперты здесь. С хищником, который мог в любой момент сорваться.