Конфеты с карамелью

Наконец начался апрель. Такой долгожданный, желанный, словно последний глоток воздуха, прежде чем утонуть. Уже летнее солнце начало освещать крыльцо школы, сочиться в кабинеты сквозь дешевые шторы, проявляя улыбки на лицах замученных детей. Учить и учиться стало чуть легче.    Стены школы опустели. Все классы на каникулах, и только почему-то учителя обязаны сидеть на этом занудном собрании. «Интересно, — думала Таня, — и в чем была проблема провести совещание в Зуме, или собраться, когда все выйдут с каникул, или устроить это собрание не в час дня, черт возьми».    Она стояла у крыльца школы, копошась в рюкзаке, накинутом на одно плечо. Совещание началось уже семь минут назад. Опаздывает, как обычно. Вывернувшись, как кошка, она тянулась одной рукой сквозь царапающую ладони молнию. Пропуск в школу — нововведение в их «прогрессивной школе», как ее называла Таня — нашелся на самом дне среди крошек, каких-то фантиков от леденцов и протекших ручек.    Одно ее все же заставило пойти на общую встречу, и это «одно» уже стояло за ее спиной, укоризненно дыша прямо в затылок   — Татьяна Викторовна, пропуск — вещь необходимая. Вы бы повесили себе на цепочку, а то ведь потеряете. — голос Марии Генриховны, от которого у Тани мгновенно перехватывало дыхание, звучал тепло, дружелюбно, но не без привычной ему язвительности.  — И Вам здравствуйте, Мария Генриховна. — Дерзкая, но совершенно неуверенная улыбка расплылась на ее лице, — А что это завуч на собрания опаздывает?    Таня ловким движением открыла тяжелую дверь, с наигранной манерностью пропуская женщину вперед. В ответ — кивок и улыбка. Какая-то другая, не привычная дежурная. Таня задержалась взглядом на ее губах чуть дольше положенного, на что женщина, недоумевая, приподняла бровь.  — Начальство не опаздывает — оно задерживается, — и уверенно поцокала вперед.    После Сочи они особо не разговаривали. Нет, конечно, Таня не смогла так просто отпустить женщину и хотя бы в благодарность за сохранение кружка все же подсаживалась к ней в учительской. Разговоры на глубоки темы никто никогда не заводил, да и не нужно было. Только какая-то искра между ними сверкала, согревая своим теплом обеих.    Сердце девушки трепетало каждый раз при виде завуча. Глаза беспардонно разглядывали кольца, разнофактурную ткань, шелковистые волосы и чуть розоватые губы. Каждый раз ее цветочно-медовый парфюм бил в нос, и тот неудавшийся поцелуй на вечерней улице вновь заставлял ее улыбаться, словно заворачивая в теплое одеяло. Прошло больше пяти месяцев, и Маша уже честно забыла все произошедшее, только иногда бросала чуть более многозначительные взгляды на девушку где-нибудь в столовой, или когда та подсаживалась ближе в учительской, шепча на ухо едкие комментарии про учителей или глупые шутки.    Собрание шло туго. Директор, томно вздыхая, долго формулируя мысли и громко причмокивая, сообщал о каких-то нововведениях. Педагоги вокруг сидели поникшие. Сгорбившиеся спины в старческих блузках закрывали обзор на достопочтенного Афанасия Игоревича, а пыль со шкафов летала из угла в угол, поддуваемая всеобщим ленивым дыханием.    Так уж вышло, что для опоздавших нашлись места только в самом конце аудитории. Два стульчика, стоявших почти у стены, откуда были слышны только невнятные хрипы мужчины и тяжелые зевки.  — И почему нам не платят за то, что мы тут сидим? — Таня ерзает на стуле, все еще раздражаясь своим безвыходным положением.  — Я иногда вообще удивляюсь, что нам платят, — девушка вопросительно посмотрела на завуча, — нет, ну а что? Тут из честного рабочего класса одна Прищепкина — уборщица да географ.  — Это, который сумасшедший? — Он самый, — она тихо смеется, чуть пряча улыбку в ладонях.  — Кроме того! — громкий мужской голос вдруг прорезался сквозь ряды слушающих, явно обращая внимание женщин на себя.  — Все, Тише, Тань. Мне еще тоже с речью выступать. — она постаралась сделать серьезное лицо, внимательно рассматривая обвисшие черты Афанасия Игоревича, но кончики губ предательски подрагивали, выдавая ее настрой.  — Я не могу тут сидеть, это же какая-то пытка. — она вновь ерзает на стуле, откидывается назад, вытягивает ноги, пока не получает действительно строгий укоризненный взгляд.  — Тань, ну что ты как маленькая. Первоклассники на первом звонке себя лучше ведут, мне тебе тоже конфетку дать? — она шепчет ей на ухо, но выходит громче, чем ожидалось.  — А у Вас есть?   Маша показательно выдыхает, наклоняясь к своей сумке и извлекая оттуда аккуратную коробку конфет. Ей их подарили, кажется… Впрочем, это совершенно не важно. Важно только, что звук шелестящей упаковки вновь нарушил ленивую душную тишину класса, и половина сидящих вопросительно обернулась к женщинам. Пара извинений, и вопрос решен. Наконец перед Таней — открытая шоколадная поляна. Тут и круглые, и квадратные, и в форме сердечек.    Она тянется рукой и выбирает последнюю из них. Чувствует, как мягкая карамель растекается по языку и оставляет липкие след на губах.  — Ну как? Вкусно? — Маша все еще шепотом спрашивает, косясь на нее краем глаза.  — Очень. Только все губы теперь сладкие из-за карамели. — смеясь говорит Таня, еще совсем не ожидающая того, что произойдет через секунду.    Оглянув весь класс, и убедившись, что измученные учителя сидят к ним спиной, а шепелявый Афанасий Игоревич вновь уткнулся в свой листок, пытаясь ближе рассмотреть, что он начеркал, она ловко наклоняется к Тане, накрывая ее губы своими. Совсем легко, почти без намека, только Таня чувствует, как чужие  губы чуть подрагивают.  — И правда, сладкие. — Маша отстраняется так же быстро и легко, как и наклонилась, вновь смотря внимательным взглядом на директора, словно ничего и не произошло. Просто появился один маленький секрет, одна маленькая надежда для обеих. В ее лице ни капли смущения или сожаления, только все та же чуть хитрая улыбка, заметная только Тане.    Девушка сидит, смотря в пол и улыбаясь настолько, что щеки уже начинают болеть, но не может остановиться. Чувствует, все еще лавандовый бальзам на своих губах и какую-то невесомую радость, что заставляет ее ноги весело подергиваться, а руки сжимать себя крепче, чтобы не запрыгать от счастья.    Неужели, эти пять месяцев были испытанием не только для нее? Неужели, Маша тоже смотрела на ее губы, мечтая к ним прикоснуться, изучала ее жесты движения? Неужели, все это реально?    Они просидят на собрании еще час, пока теплые лучи весеннего солнца не обнимут их на крыльце школы. Они точно не будут обсуждать. Просто поймут. Обе. Будут идти по набережной, рассматривая оттаявшую реку, и чаще заглядывая друг другу в глаза. И только звонкая капель, не успевшая откапать в марте, будет звенеть в такт их шагам, создавая какую-то общую мелодию надежды.  Они попробуют.