I'm forgetting your face

      Время необратимо шло вперёд, его нельзя ни задержать, ни остановить. Саймон Райли почувствовал это особенно остро сейчас, когда, казалось бы, занимался обычной рутиной - составлением отчёта о прошлой миссии. И всё вроде как обычно, всё на привычных местах, и тиканье часов всё то же, что и два года назад, но будто и не так всё. Слишком громко смеются рекруты на улице, утреннее солнце слишком ярко светит из окна, падая лучами на недописанные бумаги. Всего этого слишком.       Райли лишь оставалось вздохнуть и отложить отчёт на потом. Он больше никуда не торопится. Допишет ночью, когда база затихнет, сейчас есть дела поважнее.       Бросив краткий взгляд на обведенную дату в календаре и подхватив помятую пачку сигарет из ящика стола, он встал и слегка потянулся после долгого сидения в кресле.       Спина ныла, выражая "благодарность" за падение со второго этажа на какой-то из миссий, сейчас Гоуст уже и не вспомнил бы, на какой именно. Он перестал это запоминать ещё четыре года назад.        Идя по коридорам, он видел кучки рекрутов, счастливых, смеющихся, полных амбиций и уверенности, что именно они смогут выслужиться завтра и привлечь внимание старших. Юные. Дышащие жизнью. Саймон не помнит себя в их возрасте, ему уже давно не двадцать и у него больше нет тех амбиций.        Три стука, короткое глухо "Войдите" из-за двери, и Саймон заходит в кабинет. Это место не меняется годами, запах сигар намертво въелся в стены, а тусклое освещение от лампы подсвечивает летающую в воздухе пыль.       Прайс сидит, откинувшись в кресле с зажатой между губ сигарой. Вокруг серых глаз собрались морщинки-лапки. Старику давно пора на пенсию, но он всё откладывает это. То старый враг объявится, то нового сержанта захочет себе под крыло взять. Они много раз ругались из-за этого, Саймон хотел, чтобы Джонатан ушёл в отставку к своей семье, ведь возраст и здоровье подводят, но тот всегда находил отмазки.       Это и бесило, и дарило теплую маленькую иллюзию, что всё как раньше, что сегодня Саймон проснется от того кошмара, что миссия в метро пройдёт легко, что синие глаза вновь посмотрят на него с лукавым огоньком.       —Земля вызывает Райли,—вывела из мыслей теплая усмешка Прайса,—Ты что-то хотел, сынок?       Несколько раз проморгавшись, Саймон посмотрел в серые глаза. Некогда вечно наготове, с мгновенной реакцией и цепким взглядом Гоуст ушёл, сейчас Саймон всё чаще погружался в себя и мог не замечать что-то. Это... Не бесило, но доставляло определенные неудобства.        —Да...—пришлось кратко прокашляться, чтобы голос не подводил после длительного молчания,—Сегодня пятнадцатое июня.       Прайс тихо выдохнул, потушил сигару в пепельнице и открыл ящик стола, что-то ища в нём.       —Конечно, ты предупреждал, точно... Захватишь ему от меня небольшой подарок?—на стол между ними лег небольшой блокнот в темной, изумрудной, кожаной обложке.       Красивый, с изящной печатью крылатого кинжала. Такая же была на бронежилетах, штампах, везде. Символика SAS, чтоб её.  Саймону оставалось лишь забрать блокнот и пропуск. Изначальная теплая улыбка Джонатана сменилась на более тусклую, виноватую. Райли его не винил, всё уже давно зажило, и тот был не виноват.       Кивнув на прощание, Саймон поспешил скрыться из кабинета, не глядя, как бывший капитан - нынешний майор - упирается локтями в стол и прячет лицо в руках, растирая его до красных пятен.       Райли не старался втайне свалить с базы, не шел обходными путями, обычно всем хватало его мрачной репутации, чтобы не лезть под ноги, так что не сильно удивился, заметив, что под его шаг сбоку подстроился Роуч.       С Гари их свёл Прайс в надежде, что они станут /новой/ отличной двойкой. Чуда не произошло. В итоге их просто стали иногда ставить в двойке, а в постоянного напарника для Роуча выбрали Газа. Эти двое почти сразу нашли общий язык. Новый сержант был ярким, сияющим и до боли живым. Гари вечно пытался найти общий язык с Гоустом, но тот никогда не шёл на контакт.       —О, ты выходной? Можешь привезти мне одну книгу ? Я свою уже в пятый раз перечитал, а выходной не скоро,—беззаботливо завёл разговор Сандерсон, будто они давние друзья и, не обращая внимания на разницу в званиях,—«Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, например! Давно хотел прочитать, да руки не доходили. Захватишь?       Сандерсону не нужно было отвечать, он увидел своего знакомого, радостно крякнул какую-то глупость на прощание по типу "забились, удачно отдохнуть" и поскакал в припрыжку в другую сторону.       Такая яркость бесила, хотелось закрыться от неё и спрятать глаза за оправами солнцезащитных очков, чтобы не слепило.        Вот он, Саймон, привыкший к тени, спокойствию и тишине, а к нему пытаются подсадить яркое бушующее солнце. Это выбивает из зоны комфорта, заставляет вспоминать прошлое и возвращать к себе острый взгляд с внимательностью к мелочам.       Дежурный на посту лишь мельком взглянул на пропуск и пропустил машину. Возможно, стоило бы отчитать его за халатное отношение к своей работе, но всё это потом. Сейчас Саймона ждут пять часов за рулём старой служебной машины, видевшей ещё динозавров.        Машину то и дело потряхивало на грунтовой дороге, когда начала виднеться старая каменная церковь. Солнце уже начинало клониться к земле, угрожая обратной дорогой в темноте, но это не пугало.       Проехав ещё пять минут, Саймон заглушил мотор, подхватил подарок от Прайса с пассажирского сиденья и вышел.        Зелёная равнина со множеством одинаковых непримечательных надгробных белоснежных плит выглядела слишком идеально и нереально, будто это и не кладбище.       Он долго шёл мимо плит, где-то они были ухоженные и с букетами, где-то надписи уже стёрлись от времени.        Чистая, почти идеально новая - стоит, наверное, сказать спасибо его сестрам, которые приходят к нему гораздо чаще, чем Саймон - плита встретила его пустотой в мыслях.        Когда-то он едва ли не жил на кладбище, убиваясь своим горем и проводя всё свободное время здесь. Холодная поверхность плиты наверняка не помнит те обжигающие, абсолютно не мужские слезы, тихи редкие всхлипывания, пьяные признания, ведь трезвым он не мог ничего сказать.        Боль не ушла, нет, просто она стала тихой. Рана перестала кровоточить, оставив после себя только глубокий уродливый шрам на душе с постоянной болью и напоминанием о былой боли.       Синие глаза, озорная улыбка, единственный пьяный поцелуй в баре через маску, тихие разговоры ночью, вечные шутки, смех от даже самых неудачных шуток Саймона, молчаливое присутствие рядом, когда было совсем невыносимо - всё это стало лишь очередным надгробием некогда самого молодого и перспективного сержанта SAS Джона "Соупа" МакТавиша.       Он прожил всего двадцать семь лет, из которых пять провёл с Саймоном. Если бы не их вечная игра в кошки-мышки, у них было бы больше времени друг с другом. Того единственного поцелуя было мало. Смазанный, пьяный, через ткань маски он был самым искренним и лучшим. У них могло быть их гораздо больше, если бы Джонни не напился тогда до беспамятства, а Саймон не струсил и рассказал бы ему об этом.        Время не залечило даже малой части. Саймон бы сделал всё, чтобы Джонни жил и смеялся, как раньше. Он бы умер сам, но Джонни это не вернёт.       Чертова миссия в туннеле четыре года назад. Саймон винит себя, что не успел тогда; Саймон винит Прайса, что не дал МакТавишу застрелить этого уебка; Саймон винит Джонни, что тот умер.       Первый год после его смерти Саймон не помнит. Прайса повысили до майора, кажется, он даже был на церемонии и поздравлял его.        На второй - Джонатан попытался поставить нового напарника Гоусту. Тот едва не задушил новичка своими руками, когда тот пошутил про мыло в заднице. Дело замяли, но майор настоял на психотерапии и отстал на год с новыми напарниками       В этом году, четвертый после смерти Джонни, снова началась череда напарников. Кто-то умирал, кто-то уходил, не справившись, кто-то просто отказывался от напарничевства с Гоустом. Это продолжалось, пока не пришёл Роуч. Этот прижился как таракан, что очень соответствовало его позывному.       В этом же году Саймона повышают до капитана. Через месяц. Джонни мечтал об этом.       Он любил шутить, что Саймон в роли капитана - его любимая влажная фантазия. А теперь любимая фантазия Саймона - живой Джонни. Пусть не с ним, пусть вообще не обращает на него внимание, он согласен, лишь бы тот был жив и продолжал смеяться.       Смеяться...       —Я начинаю забывать твое лицо.—признание тяжёлой вязью осело на душе и языке. Неправильное, болезненное.       Он надеялся, что никогда это не произнесёт.       Но жизнь решила иначе. Саймон начал забывать его смех. Его лицо в воспоминаниях или размыто, или скрыто чем-то - от сигаретного дыма до маленькой резиновой уточки с нарисованным ирокезом и бронежилетом.       В памяти остались такими же яркими те сапфировые синие глаза, способные понимать Саймона без слов, дурацкий ирокез и маленький шрам на его подбородке.       Соуп любил рассказывать байки о его происхождении. То он героически спасал девочку от собаки, то на него напали бандиты, то ещё какая-то глупость.       Лишь Саймон знал, что этот шрам появился совершенно случайно и дурацким способом. Просто упал с кровати на ветку, которую принесла его собака, золотистый ретривер Оливер.       Он помнил всё, что Джонни рассказал, думая, что он не слушает. Глупый. Всю ту пустую болтовню он запоминал.       Кожаный блокнот аккуратно лег рядом с могильным камнем, всё же он пообещал Прайсу, что передаст его. Холод камня чувствовался даже через слой перчатки, пока Саймон осторожно провел кончиками пальцев, обвел выгравированное имя.

Джон МакТавиш

      Саймон не должен был никогда забывать его лицо, но он уже начал.        Джонни никогда не станет лучше него, Джонни никогда больше не посмотрит лукаво на него перед каким-нибудь розыгрышем, Джонни никогда больше не будет завороженно смотреть на взрыв, который сам и устроил.       Время не лечит ничто и никогда. Время позволяет забыть, притупить воспоминания, хоть те иногда и накрывают волнами.       Саймон больше не хочет застрелиться, как в первый месяц; Саймон больше не живёт на кладбище, как первый год; Саймон больше не Саймон, он Гоуст, как был до Джонни.       Джона никто никогда не заменит, тот навсегда останется тихим Джонни на губах, незаметной улыбкой под маской, негромким смехом, глупым флиртом по радио, горячими руками на чужих ледяных. Саймон беззвучно встал, не заметив, когда успел сесть напротив холодного.        Тихое это место, кладбище. Здесь нет места для шума и веселья. Здесь не должно было быть места для МакТавиша, но оно теперь есть. И теперь Саймон будет приходить каждый месяц пятнадцатого числа, пока шальная пуля не убьёт его. Но это будет потом, а пока гравий шуршал под колесами машины, оставляя кладбище позади.