Amygdala

Она лежала на земле Глазами целясь прямо в небо Так никогда с ней ласков не был Весь мир кипящий на огне Холодной тенью в тишине Раскинув руки, выгнув тело Обняв огромный мир несмело Она лежала на земле

*** *** ***

Иджон честно пытался наладить режим. Зачем-то. Просто нужно. Просто привык, что нужно. Люди ведь живут днём, под лучами жгущего солнца, которое никогда не проникает в окно его студии. Здесь всегда царит ночь. Вязкая как старая смола или изгвазданный в пыли терпкий мёд, она облепливала окно изнутри, вилась под приглушённой настенной лампой и растекалась по грязнющему ковру. И он честно пытался вернуться в день. Но мысли, мать их, убьют его быстрее, чем это сделает кто-либо другой. И эти мысли нельзя просто записать в заметки телефона и забыть. Нет. Нужно подниматься. Всегда нужно было подниматься. В наушниках шипит тишина. Та самая, как у старого лампового телевизора, серая и поглощающая, порождающая в больной голове самые ёбнутые на свете галлюцинации. Это забавно, потому что шумодав должен создавать абсолютное безмолвие. Вот только Иджон всегда что-то слышал, будь то это шипение или гудение электричества в розетках. Слышал он и своё сердце. Оно стучало глухо, сбивчиво, пульсациями запёкшейся крови. Не красной, бурой. Усталой. — Блять, — шепчет сквозь скрещенные на лице пальцы и кусает истерзанные костяшки, промаргиваясь. Ноутбук лежит прямо перед ним, только вот экран давно погас, являя в отражении чёрного экрана довольно потрёпанный внешний вид. Когда он мылся последний раз? Не помнит. Дня три назад, может... Может и все четыре. Волосы слиплись в тонкие пряди, голова под наушниками чесалась, а кожа прилипала к столу, едва стоило опустить на него руки. И глаза. Такие впалые, обрамлённые размазанными тенями последнего макияжа, который не было сил смывать. И такими большими смотрятся сейчас... Юнги всегда говорил, что эти глаза — самое лучшее, что есть его внешности, что стоит их почаще подчёркивать, и что ему это безумно идёт. Он и подчёркивает. Раз Юнги нравится, он... — Так ладно, — а поздно. Мысли снова залезли, по десятому кругу проворачиваясь в его уставшей голове. Забавно, он думал, за ночь они успели осесть тяжёлой пылью где-то в чертогах разума, но стоило только намёку пронестись, как всю сонливость словно рукой сняло. И вернулся тремор. Выдавливая из блистера очередную таблетку, он лишь рвано вдыхает полную грудь затхлого воздуха домашней студии, как же достал его этот чёртов тремор. И тошнота, идущая рука об руку с ним. Жаль, что проблеваться нечем. Потому что от такого вида себя самого просто тошнит. И как он такой мог только надеяться, на что он надеялся? Он просто по уши влип. И запивать таблетку глотком стремительно выветривающегося открытого виски, ещё и тёплого из-за нестерпимой жары в этой комнате, наверное всё-таки не лучшая идея. Юнги бы двинул ему за такое по затылку, и может даже не шуточно. Хорошо, что он всё-таки не знает. Ему незачем знать. Иджон ещё молодец, довольно крепко держится, раз столь внимательный и дотошный человек как Юнги ещё ничего не понял. И не должен. О да, Юнги ничего узнать и не должен. Иджон должен постараться, чтобы у того и дальше не возникало подозрений. Он ведь так ему помог. Всё это оборудование, эта квартира, даже этот ноутбук на столе — всё это по сути так или иначе его заслуга. Весь он, Иджон — его заслуга. Ведь Юнги всегда таким был. Подбирал таких как он словно бездомных котят, отмывал, отогревал и давал всё, что потребуется, потому что "я вижу в тебе потенциал", и ведь никогда не прогадывал. Хотя какой потенциал мог быть у Иджона? Провалившийся в недра изодранного горла голос, которым он больше никогда не сможет петь? Или, быть может, гигантские счета перед больницами, так и не сумевшими ничем помочь? Или столь же гигантские долги перед компанией, вышвырнувшей его словно бесполезную тряпку? От него отвернулась даже группа, за глаза обвиняя в провале карьеры и безвозвратно потраченном времени, не окупившем себя по его, Иджона, вине. А Юнги ни в чём его не обвинял. Юнги никогда ни в чём его не обвинял. Юнги нашел его когда тот был буквально на дне. Он, можно сказать, вытащил его из петли, снял с моста и выдернул из окна единомоментно, стоило просто появиться в его жизни. Совершенно случайно. И когда обещал в тот вечер, подвозя до старого драного дома, обещал быть рядом и решить все его проблемы. Юнги его буквально спас. Стал центром мира, проявил невероятное добро и терпение, и помог заново пересобраться. Он дал ему новый вектор развития, показал всё многообразие их общей страсти, помог тому умирающему огоньку не угаснуть, укрепляя, подкладывая новых веток. Он собрал этого парня. Всё что он, Чан Иджон, сейчас имеет — только благодаря ему. Так что не удивительно, что... Ведь он, Чан Иджон, просто не имеет права всё портить. Юнги должен быть счастлив. Это меньшая благодарность, которую тот может ему дать за всё. И если Юнги счастлив с Чимином, он, Иджон, не имеет права даже думать о... Сам с собой должен справиться. — Хватит, — шепчет Иджон, вновь отпивая виски и нажимая на кнопку плэй, в тысячный раз прогоняя написанное за эту ночь. Одна из дорожек отключена, Иджон всё ещё сомневается в её необходимости здесь. На самом деле, не только в её необходимости. Свою он тоже ставит под вопрос, потому что... Это с самого начала было просто глупо. До истошности, до полного самоуничтожения так к нему цепляться. Иджон, он ведь самого себя готов пополам в трех местах сломать, стоит Юнги только попросить. Он чем угодно для него станет, всё что угодно сделает. Он вытащит всего себя наизнанку, превратит в полимерную глину и сам добровольно ему отдаст, мол на, лепи всё что тебе нужно. Любая просьба и каждый зов. Иджон понимает, насколько это неправильно. Насколько нельзя. Но разве было возможно избежать? Разве мог он, Чан Иджон, мог он не утонуть в этом? Юнги — личный бог и персональный дьявол в одном лице, эти чувства к нему не были даже вопросом времени. И то, насколько он, до полного опустошения, до истошного вопля... Только тому этого не нужно. Совершенно. И Иджону стоит не забывать, он — дорогой его друг. Один из немногих. Но не больше. И сколько лет уже прошло? Года три? Больше. Лет, наверное, не меньше чем 6. И надо признать — Иджон просто потрясающе скрывается. У них ведь заходили разговоры об этом. За бутылочкой одной, другой, Юнги сам волей-неволей уводил на личное, а Иджон просто пользовался возможностью прощупать почву. Какую только? На что он, Иджон, вообще надеяться может, как смеет хотя бы мечтать? Юнги не нужны отношения. Юнги женат на музыке глубоко и бесповоротно, у него просто нет лишних сил, которые придётся тратить на другого человека. И Иджон мирился. По крайней мере стискивать зубы и успокаивать заходящееся рваными ритмами сердце с осознанием этого было не так невыносимо. Только не знал он, что под "не нужны отношения" окончание этой фразы — "с тобой и кем-то типо тебя" — обычно не проговаривается. Он не намекал. Никогда не намекал Юнги даже на наличие таких мыслей. Молча пережёвывал и переламывал всё, что так упорно продолжало расти в его сердце, не давая ни единого повода беспокоиться. Он сам с этим справится. Молча. Потому что Юнги это не нужно. Ему оказался нужен Чимин. О, да Чимин просто замечательный! Иджон видел его десятки, сотни раз за эти годы, он был просто волшебным. И как долго, интересно? Что между теми двумя было до этого, кроме долгих лет существования бок о бок. Трахались ли они без обязательств, или только недавно решили преобразовать формат их дружбы — Иджон не знал. Знал он другое. Как раз то, что понял в начале этого года, едва стоило узнать про них. Понял, что Юнги не нужен был конкретно он, Иджон, чем бы он ни пытался для него стать. Юнги даже близко никогда его не рассмотрит в ином ключе, как бы Иджон ни старался. Он просто ему был не нужен вместе со всеми его чувствами. Оттого и мерзко так. Иджону всегда было мерзко от самого себя. Сначала от наличия самих мыслей о дорогом своём друге в этом ключе, а потом от того, что совершеннейше не может от них избавиться. Они не проходят. Их не лечили ни поездки, ни алкоголь, ни таблетки, ни случайные гости его постели, ни-чер-та. Это опухоль, она отравляет. Вырезать бы её, да нечем. Но после их той прогулки несколько месяцев назад. После украдкой замеченных поцелуев в туалете бара. После короткого "люблю" в исполнении мягкого высокого голоса и тихого гортанного смешка в ответ, перешедшего в новый, ещё более жаркий поцелуй. Как кто-то наподобие Иджона вообще смел? Как мог позволить своему заходящемуся паникой и обливающемуся кровавыми слезами сердцу хоть на миг подумать, хотя бы в мечтах о какой-то взаимности? Кровь отлила от конечностей, делая их ватными, неспособными двигаться. Он стоял долгие секунды, пока в голове всё кричало, умоляло уходить, пыталось заставить тело вновь включиться, двигаться, уходить прочь. Все эти параллельные миры, этот самообман пустыми оправданиями, Иджон раз за разом сам старался разрушать все воздушные замки, потому что знал, рано или поздно что-то такое произойдёт. И всё равно не подготовился. Мерзкий. Куря на балконе вип-ложи бара, он тихо посмеивался. Истерично так, ему бы заплакать, да не мог, не получалось просто. Шальным делом он было представил, предложи ему Юнги статус "без обязательств" на стороне, в тайне от Чимина, или что-то типо того, он бы даже согласился. Даже просто побыть в его руках куклой-насадкой на член, но его, его куклой... Он знает, что Юнги никогда так не поступит с тем, кого полюбит, но даже если бы мог, Иджон бы не раздумывал. Потому что он просто, мать его мерзок. Он что угодно на этом свете ради него бы отдал. Сломал бы себя пополам, разбил в мелкую крошку и преподнёс бы ему. Он сколь угодно низко готов упасть, если только Юнги хотя бы намекнёт, что это ему нужно. Только вот сам Юнги его никогда не выберет. Оттого и противно так. Противно собственное тело, противна душа, заключённая в нём, и противно это разодранное гниющее сердце, посмевшее так сильно и так страшно полюбить. "Ты много куришь, Иджони", — раздалось за спиной мягким чуть хриплым голосом, и названный зажмурился. "Всё в порядке, хён", — старается улыбнуться, знает, что это будет слышно в его голосе. — "Идейка одна пришла, вышел обдумать", — и всё равно слышит приближающиеся шаги за спиной. "Долго думаешь", — ведь хён его знает. Как облупленного знает, столько лет они знакомы, столько всего вместе делали... — "Ты уверен, что ничего не случилось?" — и становится рядом, вытаскивая из его пальцев только подпаленную новую сигарету и затягиваясь сам. "Уверен, хён", — снова улыбается, однако новую не достаёт, лишь смотрит на Юнги в ответ. Старается быть как можно спокойнее, даже беспечнее. Надеется, что тремор рук тот может списать на прохладный ветер с моря, как и едва слезящиеся глаза. И старается лишний раз не натыкаться взглядом на эту заметную свежую ранку на нижней губе. "Ты же знаешь, что в случае чего всегда можешь ко мне обратиться, Иджони?" — ещё более хрипло молвит Юнги, ободряюще улыбаясь, и столько мягкости было в его взгляде... Иджон давно его столь умиротворённым не видел, столь спокойным, уверенным и может... счастливым? "Конечно, хён". Стереть бы ему себя из этого мира, перестать бы его портить этой грязью. Как эту дорожку из песни. Просто взять, удалить, и нет её! Бит ведь так хорош без неё. Вот и скрипящий бас, и мягкие хай-хэты, перемежённые синтами, и глушащие, сдавливающие пэды... Только не может он. Ни дорожку эту стереть, ни себя из его жизни. Потому что нельзя. Ведь Юнги, он просто не переживёт такого во второй раз. Ведь он, Иджон, он дорогой его друг, он нужен ему живым. Хотя бы живым. Даже несмотря на оглушающие вопли собственного рваного сердца, эхом проходящиеся в голове. Сколько ему ещё осталось? Не знает. Надеется, что недолго. Со временем, он совсем перестал выходить из квартиры. Ему всё труднее двигаться — ноги просто не держат, а крики внутри столь истошны, что их перестал заглушать даже алкоголь. Что же ты наделал, Чан Иджон... Юнги ведь может в конечном итоге начать беспокоиться. А ведь если ещё и узнает — чувства вины не избежит. Юнги очень хороший. Очень совестливый, определённо будет себя накручивать. Из-за какого-то Иджона. Из-за каких-то там его чувств. Так кем он, Чан Иджон, возомнил себя, что смеет думать о том, чтобы столь нагло лишить счастья дорогого друга? Всей этой грязью и мерзостью окатить его, заставить сожалеть и беспокоиться о ком-то вроде себя. Иджон всё испортит, если не справится. Если бы он выключил шумодав, наверное услышал бы и шевеления со стороны дивана. Его чертыхания и всхлипы были слишком громкими для её чуткого сна. А может, дело было не только в них. Потому что "она" — его соулмейт. И какая же ужасная это была встреча, по классике сгоревшего цирка, в котором, как оказалось и жили оба, будучи главными клоунами и единственными же зрителями. Он ведь в тот же день пошёл заливаться до алкогольной интоксикации, в надежде больше никогда не прийти в себя. И какая удача — она делала то же самое. Едва стоило её почувствовать — он рассмеялся, сжимая в кулак бокал, разламывая его, раздирая осколками ладонь под испуганный возглас молоденького бармена, такого же белобрысого, как Чимин. Девчонка же не стала кричать и чего-то там причитать, она лишь понятливо ему кивнула, пряча взгляд в своём практически выпитом крепком коктейле. И в тот же миг он почувствовал, как небольшая ветвь шиповника прорезала его рёбра справа, в другой стороне от сердца. Он никогда доселе не верил во все эти бредни деревенских дедов и бабок про какие-то там родственные души. И даже на следующий день, когда смотрел в зеркало на рёбра и растирал до покраснения кожу — не увидел никаких следов. А вот в тот момент отчего-то отчётливо чувствовал, что это, и что это именно шиповник. И даже боль в уже наскоро перевязанной платком руке не могла сравниться с яркостью того ощущения на рёбрах, сконцентрировавшись на котором он не заметил ни как эту самую руку ему перевязали, ни принесённый новый стакан виски взамен разбитого. А вот слёзы девчонки... их он заметил. И стоило ей только вновь поднять на него взгляд, встречаясь с его размалёванными карандашом глазами, как тяжесть бетонной плиты полностью раздавила его чувства. Потому что эти были не его. Его были режущими, мечами и ножами истыкивающими всю его грудную клетку и тело. И она приложила руку к животу, стискивая зубы, и непрошенные слёзы хлынули из её глаз. "Такая она, судьба?" — надрывно хрипит, судорожно цепляясь пальцами за столешницу. "Она любит поиздеваться", — слабо улыбается ей в ответ он. Потому что шиповник не просто так проявился с другой стороны от сердца. Пусть их души скованны цепью, но сердца друг другу не принадлежат и не будут. Его сердце отдано Юнги, пусть тот этого и не заметил. Её же... о боже! Да нахер она никому не была нужна. Никогда. Всегда в расфокусе. Всегда фон. Как оказалось, её невидимость, второстепенность была просто патологической. Как её же собственная мать не заметила её рождения, так слепым пятном она и была для каждого коллектива, где появлялась. И лишь тот единственный, кто заметил её существование... У Иджона выворачивались наизнанку внутренние органы, когда он слушал её историю, сидя на кухонном полу у гарнитура и покручивая в руках бутылку соджу. Он смотрел на неё неотрывно, стряхивая пепел в притараненную из домашней студии пепельницу. Слишком европейская для Кореи и слишком восточная для запада, она была неудобной, несуразной, чужачкой. И она не жаловалась. Просто рассказывала, меланхолично так, обыденно, а потом так тоскливо, когда история касалась его. Того единственного, для кого её существование имело место в жизни и кто не стеснялся этим пользоваться, вскоре поставив перед фактом "прекратить встречи", когда нашёл настоящие чувства. Она была заменой. И мыслила также как Иджон ещё несколькими часами ранее на балконе бара, куда нередко захаживал с "приятелями". Должен ли Иджон был что-то понять? Не знает. Просто эта тяжесть, которая больше никогда не покинет его чувства, была ничем иным, как скорбью по тому, кто её предал, вскоре после разбившись в аварии вместе со своей настоящей избранницей. Иджон смеялся. Передавая ей джойнт и приглашая сесть поближе, на пол рядом. Они давно переместились в его квартиру, и после того, как алкоголь порядком развзал языки, он сам предложил ей кое-что интереснее. Потому что к чёрту всё. Сгорел сарай — гори и хата, разве нет? Ирония в том, что её за "неё", за то какая она есть, не любил ни тот парень, не полюбит ни настоящая родственная душа, она для обоих замена истинных чувств. Как и он сам для неё. И с ним, Иджоном, они обсудили это с самого начала. Они друг для друга замены. Они слишком поздно встретились. Хотя как сказать... Ему скоро уже третий десяток пойдёт. Ей же стукнуло чуть за двадцать. Ирис. Так её звали. Странная полукровка Ирис... Которая прямо сейчас подходит к его креслу и аккуратно укрывает его своей плюшевой кофтой. — А? — она мелко одёргивается, когда он поднимает на неё голову. — Я думала, ты опять задремал так... Прости, что потревожила. — Всё в порядке, — хрипит в ответ он, улыбаясь и кутаясь в эту кофту по плечи. — Открой окошко, раз уж встала. Изначально он не хотел её пускать. Ни в свою студию, ни в свою жизнь. Только вот судьба, связавшая их в тот вечер в баре, имела другие планы. — Я тут накидал немного. Хочешь послушать?