Нувориш

      Особняк на Гросвенор-сквер встретил Александра тем особым, почти совершенным покоем, к которому он давно привык. Сегодня он ощущался особенно остро – должно быть, в ушах еще стоял звон от дома Расселов. Тот с самого рассвета гудел, словно раскочегаренная топка: американские гости говорили громко, а шаги их по паркету звучали с какой-то неуместной убежденностью в собственном праве занимать пространство.       Здесь не было ни звука сверх необходимого. Только мягкий шорох шагов Джэймса за спиной да едва слышное тиканье часов где-то в глубине дома.       Виконт поднялся к себе, предоставив слугам заниматься пальто. Умылся, сменил пижаму на более подходящий наряд и позволил камердинеру привести в порядок то, что утро у Расселов успело растрепать. Управившись, он неспешно спустился в столовую.       Лили сидела во главе стола – свежая, безупречная, точно никакого утра и не было. Перед ней стоял чай, лежала раскрытая газета. Она просматривала светскую сводку с тем рассеянным выражением, которое у другой женщины означало бы скуку, а у нее – сосредоточенное обдумывание.       – Боже мой, – произнесла она, не отрывая взгляда от страницы. – Я не рассчитывала увидеть тебя раньше обеда.       – Леклеры не сочли нужным ждать обеда, – Александр опустился в кресло и кивнул подошедшему Джэймсу, тот беззвучно наполнил чашку. – Явились к Расселам ни свет ни заря. Словно собирались брать Лондон штурмом, а не обсуждать условия сделки.       Лили наконец подняла глаза. Что-то мелькнуло в ее взгляде – не удивление, скорее мгновенная переоценка расстановки сил. Она молча протянула мужу газету, указав пальцем на нужный столбец.       Александр принял ее и углубился в текст. Светская хроника извещала о прибытии семейства Леклер с той неуемной торжественностью, с какой лондонские газеты умели превращать любое событие в повод для предвкушения. Журналисты наперебой живописали, что к берегам Туманного Альбиона причалил не только Шарль Леклер с братом, но и его супруга – та самая Александра, урожденная Сен-Мле, некогда покорявшая залы Метрополитен-оперы под именем Сирены.       Он дочитал, опустил газету и посмотрел на жену. Та уже готова была оценивать его реакцию.       – «Лондон замер в ожидании, – процитировала виконтесса с совершенно невозмутимой интонацией, – принесет ли Сирена Метрополитена с собой бурю или просто шум прибоя».       – Занятный вопрос, – заметил Александр.       – Не особенно. – Лили аккуратно поставила чашку. – Она бывшая певица. А у леди Хюлькенберг сегодня вечером благотворительный музыкальный вечер. Ты тоже приглашен, но, признаться, полагаю, что твоему отсутствию никто не станет особенно огорчаться. – Она с безупречной точностью поправила край газеты. – А вот интересная американская гостья с такой репутацией окажется весьма кстати. Надеюсь, у нее найдется подходящее платье, – добавила она, словно это было единственным практическим препятствием, которое еще требовало решения.       Лорд Албон смотрел на жену с тем сдержанным удовольствием, которое позволял себе в редкие моменты, – когда она разворачивала перед ним партию, не оставлявшую ни одной лишней детали. Фигуры расставлены. Ход сделан. Добавить, в сущности, нечего.       – А леди Эгле не подавится шампанским от твоего самоуправства?       – Дорогой, это будет уже моей проблемой – обставить все так, чтобы она не сделала этого слишком громко.       Он засмеялся. Лили улыбнулась – сдержанно, как человек, которому нравится результат хорошо сделанной работы, а не похвала.       Александр поднялся, обошел стол и поцеловал руку жены – привычно, без показной галантности, просто потому что этого требовал установившийся между ними негласный порядок. После чего направился к выходу.       – Алекс.       Он уже поднял руку, готовясь отворить двери. Лили не смотрела на него – снова занялась газетой, и в этой намеренной рассеянности было что-то, что заставляло слушать внимательнее.       – Напомни Расселу, что ему давно пора заняться подбором невесты. Моя подруга леди Карман весьма заинтересована в этой роли.       Пальцы виконта чуть крепче сомкнулись на медной ручке. Он помолчал ровно столько, сколько позволяло приличие, затем обернулся с той улыбкой, за которой хранилось все, что он не собирался произносить вслух.       – А я-то думал, ты находишь забавным, что свет считает тебя настолько обворожительной, что мой лучший друг потерял покой.       Лили наконец оторвалась от газеты. Взглянула на него – прямо, без малейшего смущения.       – Злые языки дам, конечно, полнятся восхищением в мой адрес, – она сделала крошечную паузу. – Но иногда хочется иметь возможность хотя бы с кем-то откровенно поговорить о тяжести бытия «супругой».       Александр оценил ответ в полной мере. Рассмеялся – на этот раз без всякой сдержанности – и вышел. Дверь за его спиной хлопнула чуть громче обычного.       Впереди его ждали клуб и маркиз Норрис – человек, которому виконт был должен по итогам последней карточной партии. Долг вполне посильный, и возврат его не составил бы труда. Однако маркиз был достаточно большим засранцем, чтобы просто взять деньги без соответствующего случаю церемониала. Они знали друг друга с детства – это давало Александру моральное право тянуть с выплатой сколь угодно долго. Но приличия настаивали, чтобы он хотя бы сделал вид, что помнит о своем «бесчестии» и намерен его исправить. Что ж. Это он умел.       В столовой меж тем снова установилась тишина. Лили отпила чай и поморщилась – он успел остыть, пока она была занята газетой и разговором. Потянулась к колокольчику.       – Кристиан... – начала она, но тут же поправилась, вспомнив, что дома, а не у Расселов. – Джэймс, – повторила ровно, точно никакой оговорки не было. – Велите подготовить мой выездной костюм. И узнайте адрес, по которому остановились супруги Леклер. – Она вернула газету на место, аккуратно сложив по сгибу. – Мне стоит нанести визит вежливости.       Леди Албон прибыла по указанному адресу к обеду. На сгибе локтя покоилась изящная корзина цветов – белые фрезии и несколько веток цветущего миндаля, выбранные со вкусом, но без аляповатой пышности. В сумочке лежало приглашение на вечер у леди Хюлькенберг.       Она ровно выдохнула и ступила на лестницу. Дверь отворил пожилой дворецкий – из тех слуг, что путешествовали вместе с семейством и знали здешние порядки лишь в той мере, в какой успели освоиться за несколько утренних часов. Он осведомился об имени гостьи и цели визита, пропустил ее в прихожую и удалился с видом человека, у которого нынче слишком много неотложных дел.       Лили огляделась. В прихожей царил тот особый, узнаваемый беспорядок первого дня: чемоданы еще не разобраны, шляпные коробки не на своих местах, горничная торопливо пробегает с охапкой платьев. Дом еще не стал домом – только арендованные апартаменты, которые новые жильцы пытались подчинить себе одновременно и осторожно, и нетерпеливо.       Виконтесса двинулась в сторону, куда минутой ранее ушел дворецкий, – без спешки, но и без колебаний – и почти сразу оказалась в дверях небольшой гостиной.       Открывшаяся картина была по-своему примечательна. Александра Леклер стояла посреди комнаты и вполголоса, но с очевидной настойчивостью раздавала указания двум горничным. Те с растерянным видом переставляли с места на место вазу, явно не понимая, чего от них добиваются. Голос хозяйки оставался ровным – ни раздражения, ни суеты, – но в нем чувствовалась обыденная властность человека, который давно привык, чтобы его слышали с первого раза.       Дворецкий что-то произнес у нее за плечом. Она не обратила внимания.       Лили чуть наклонила голову и едва слышно кашлянула. Горничные обернулись разом. Александра развернулась следом – стремительно, всем корпусом, так что каблук звучно цокнул о паркет. В первую секунду во взгляде ее не было ничего, кроме искреннего раздражения.       – Кто вы такая и почему позволяете себе расхаживать по моему дому?       – Леди, – дворецкий наконец обнаружил, что все это время не был услышан. – Это леди Лили, супруга виконта Албона.       В комнате на мгновение стало тихо. Румянец, выступивший на щеках молодой женщины, был бы почти незаметен под слоем пудры, если бы не то, как она прикрыла глаза на долю секунды – с видом человека, мысленно считающего до трех. На дворецкого она бросила взгляд, от которого тот немедленно нашел причину стать чуть менее заметным. Затем обратилась к гостье с реверансом – безупречным, выверенным, – и если в нем и сквозило сдержанное отчаяние воспитанного человека, оказавшегося в неловком положении по чужой вине, то лишь самую малость.       – Приношу свои извинения, леди Албон, – голос ее был ровным. – Что привело вас ко мне?       – Все в порядке. – Лили шагнула ей навстречу – без тени снисхождения, с легким, почти небрежным великодушием человека, которому действительно не за что обижаться. – Это я позволила себе лишнего. Поднимитесь.       Пока американка выпрямлялась, виконтесса успела отметить кое-что неожиданное. Газетные заметки сулили миру «звезду Метрополитен, ныне американскую миллионершу» – и Лили приготовилась к чему-то более демонстративному. К подчеркнутым брильянтам, к той манере держать себя, что выдает человека, привыкшего доказывать свое право присутствовать.       Ничего подобного.       Перед ней стояла женщина, умевшая занимать пространство, не заполняя его. Прямая спина, уверенный взгляд – не дерзкий, но и не заискивающий. Движения с той выверенной плавностью, которой не купишь и не выучишь за год-другой светских сезонов. Что-то в этом было почти органичным – словно правила хорошего общества давно перестали быть правилами и стали просто частью того, как она существует.       Лили почувствовала нечто близкое к профессиональному уважению.       – Я узнала о вашем прибытии в Лондон и не смогла оставить это событие без внимания, – произнесла она, протягивая корзину. – Добро пожаловать в Туманный Альбион. Надеюсь, наша погода не доставит вам больших неудобств.       Улыбка ее была теплой – без театральности, но и без обдуманной дистанции.       Александра приняла корзину и передала ее замершей рядом горничной. Поправила выбившуюся прядь – быстрым, почти автоматическим движением.       – Благодарю. Это очень великодушно, – румянец еще не сошел со щек, и следующие слова прозвучали с неожиданной непосредственностью: – Признаться, я не думала, что кто-то приедет вот так сразу. Честно говоря, не думала, что кто-то вообще приедет.       – Ох, что вы… – Лили на секунду отвела взгляд, но тут же вернула себе обычную легкость. Поймала руку леди Леклер в свои ладони. – В Лондоне наслышаны о ваших талантах. Разумеется, многие дамы захотят познакомиться со звездой Метрополя.       – Это все в прошлом, – Александра чуть качнула головой. – После замужества я совсем не занимаюсь музыкой.       Лили заметила, как что-то – легкое, почти неуловимое – скользнуло в глазах собеседницы. Не горечь. Что-то более спокойное и оттого, пожалуй, более окончательное.       – Неужели ваш муж держит вас в четырех стенах? – картинно возмутилась виконтесса.       – Что вы! – Александра даже слегка опешила и отступила на шаг. – Это совсем не так. Шарль очень заботится обо мне. Я сама выбрала отказаться от выступлений – чтобы всецело посвятить себя супругу. – Пальцы ее самопроизвольно скользнули к обручальному кольцу: маленькое движение, которого она, по всей видимости, не заметила. – Просто... я больше не хочу зависеть от голоса и молодости. Это утомительно – знать, что все, чем ты являешься, в любой момент может тебя покинуть.       Она произнесла это спокойно, почти буднично – как нечто давно обдуманное и уложенное на дальнюю полку.       – Вы совсем не скучаете по блеску софитов? – легонько нахмурилась Лили.       – Только если совсем чуть-чуть, – улыбнулась леди Леклер и тут же, точно поймав себя на лишнем, засуетилась: – Боже, я совсем забыла о приличиях. Не хотите ли чаю? Мы прибыли только утром, в доме еще беспорядок, но одна из гостиных, скорее всего, уже готова.       – Не откажусь, – согласилась Лили.       Дворецкий тотчас согнулся в поклоне, указывая следовать за ним – с видом человека, искренне желающего загладить оплошность.       Гостиная и в самом деле оказалась пригодной для визита: служанки уже заканчивали сервировать столик, и вскоре перед дамами появились фарфоровые чашки, тарелка с печеньем и миндальным кексом, а комнату заполнил аромат крепкого чая с горчинкой.       Когда прислуга удалилась, Лили поставила чашку и чуть наклонилась вперед.       – Я понимаю, что мы только познакомились, но хотела бы обратиться к вам с просьбой. Вы позволите?       Александра искренне удивилась.       – Да, конечно.       – Вечером леди Хюлькенберг проводит благотворительный музыкальный вечер. – Лили на секунду прикрыла глаза. – Эгле – сердце нашего круга, это бесспорно. Но ее вечера иногда напоминают экзамен в консерватории, где судьи забыли, что такое милосердие. Бывать там порой невыносимо душно. Однако я уверена, что в вашей компании это ощущалось бы иначе.       Виконтесса протянула замершей американке плотный конверт. Та взяла его чуть подрагивающими пальцами, машинально раскрыла, пробежала взглядом по строчкам и подняла растерянный взгляд.       – Это... – она сделала паузу, подбирая слова. – Я должна вас благодарить. Но не будет ли у вас затруднений из-за моего положения? Все-таки я не...       – Александра, – мягко перебила ее Лили, – могу я называть вас так? – Та кивнула. – Музыкальный вечер у леди Хюлькенберг – это собрание людей, которые любят музыку больше, чем умеют ее слышать. – В голосе на мгновение проскользнула ирония. – Но если там появится человек с настоящим даром – пусть даже просто поприсутвует, – это превратит вечер из провинциального концерта в событие сезона. Я лишь хочу, чтобы они увидели, как выглядит истинная грация. Которой им, если честно, так не хватает.       Леди Албон заметила, как блеснули глаза собеседницы, и чуть рассмеялась, взглянув на часы.       – Я так понимаю, вы согласны. Но нам, по правде говоря, стоит поторопиться.       Александра быстро проследовала взглядом в том же направлении, снова заглянула в приглашение и поспешно поднялась.       – Лили? – уточнила она с вопросительной интонацией.       Та одобрительно кивнула.       – Тогда... могу я попросить вас об одной услуге? – В голосе американки появилась та неловкость, которая бывает, когда просишь о чем-то разумном, но все равно чувствуешь себя немного смешно. – Горничные, надеюсь, уже разобрали чемоданы – а там нарядов неприличное количество. Но я еще не вполне разобралась, что здесь принято на подобных вечерах. Английская мода...       Лили легко улыбнулась – уже понимая, о чем ее просят, и не находя в этом ничего, кроме удовольствия.       – С радостью, – она поднялась. – Ведите.       Виконтесса даже не успела осознать в полной мере, как ей не хватало именно этого – простого, ни к чему не обязывающего разговора о платьях, прическах и том, что уместно, а что чересчур. Не расчета, не дипломатии – просто вечерних сборов в хорошей компании.       Когда дамы, оживленно переговариваясь, опустились наконец на сиденья кареты, небо над Лондоном уже начинало остывать: бледно-розовое у горизонта, медово-рыжее там, где солнце нехотя уходило за крыши. День заканчивался – но это не означало, что мир намерен замереть. Совсем наоборот.       И у каждого в этот час было свое.       Джордж Рассел, выбравшись наконец из конторы в Сити после многочасовых переговоров, на секунду поднял взгляд к небу – и залюбовался бы, если бы позволил себе подобное. Но он лишь прищурился, отметил про себя, что завтра, пожалуй, будет дождь, и запрыгнул в карету. В голове еще звучали цифры. Всего, чего он сейчас хотел, – тишина собственного кабинета и час без чьего-либо присутствия.       Кими, ступавший следом, занял место напротив, не заметив ни заката, ни самой кареты толком. Мысли его были целиком заняты услышанным от мистера Шарля; он на автомате следовал за братом, все еще перебирая детали разговора.       Шарль покинул Сити чуть раньше и теперь ехал в арендованные апартаменты, предвкушая тихий вечер в кругу семьи. Мысль о том, что его никто не встретит, ему и в голову не приходила.       Артур же, пока экипаж брата еще стоял у конторы, уже переступал порог музыкального кафе где-то в Сохо – из тех мест, что не значатся в путеводителях, зато прекрасно известны людям определенного склада. Здесь курили дорогие сигары, пили абсент и бренди, не задумываясь о времени. На маленькой же сцене кружилась певичка с двусмысленными куплетами и недвусмысленной улыбкой. Артур снял шляпу, огляделся с удовольствием человека, наконец оказавшегося там, где ему и следует быть, и направился к бару.       Лондон умел быть разным – одновременно, в один и тот же вечерний час. Это, пожалуй, и составляло его главное достоинство.